Будни

— А потом он просто подходит и говорит: «А можно с Вами сфотографироваться? Вы же актёр из той дорамы про врачей, да?». За столом разражаются оглушительным хохотом, и довольный собой Каджии салютует присутствующим своим бокалом. Он рассказывал эту историю про странного сталкера уже много раз, но ещё никогда его не слушало так много людей одновременно, и это греет душу. В баре, где собрались Мафия и Агентство, кроме них больше никого нет, но из-за всеобщего галдежа кажется, будто вся Йокогама притащилась сюда выпить. В этот зимний вечер никто из верхушки обеих организаций не работает, у них свой праздник: ровно год с момента подписания мирного договора, и за это точно надо выпить. Начали чинно-благородно: с изысканных вин (и соков для несовершеннолетних), а продолжили скабрёзными шутками, пьяными разговорчиками, байками с работы и морем всевозможных коктейлей. И сейчас за одним большим столом остаётся всего несколько мафиози да Кенджи и семейство Танизаки, которые во все уши слушают истории Каджии и Хигучи. — Господин Мори! — кричит из-за стола Ичиё, выворачивая голову. В дальнем углу бара Огай вместе с Фукудзавой уже успели прикончить первую бутылку виски и сейчас переключаются на общественно приемлемый чай. — А Вас ведь тоже как-то спутали с актёром, да? — Ах, — Мори довольно улыбается, возводя глаза к потолку, — это было так давно и так прекрасно. Какая-то милая леди очень долго пыталась подойти ко мне за автографом. — Дали? — спрашивает Кенджи. На его лице сияет широкая улыбка: когда ещё получится так фривольно побеседовать с главой Порта? — Конечно, — радушно отзывается Огай, — но, кажется, она была расстроена, что ошиблась. — А представьте, — раздаётся ещё один голос, и к общему столу приближается Озаки с ещё двумя напитками: для себя и временно отбывшей в уборную Йосано, — как эта девушка потом узнаёт, чью подпись получила, и начинает торговать ею на чёрном рынке. Лицо у Мори вытягивается в изумлённом понимании, и Коё тихо смеётся, прикрывая яркие губы рукавом. Пока присутствующие начинают жаркий спор о том, за какую цену стоит продавать автограф босса мафии, Огай одной рукой печатает что-то в телефонных заметках, а другой, не глядя, чокается чаем с Фукудзавой. — Нет, по ботинкам можно определить, — слышится из другого уголка голос Ранпо: уничтожая третье пирожное за последние десять минут, он инструктирует яростно строчащего Аллана. — По-кун, ну какие туфли? Сразу нет. Пусть жертва будет босиком. — Как босиком? — ужасается Эдгар. — Её нашли в сугробах Гималаев! — Так, ты хотел помощи? — прежде, чем По что-либо ответит, Ранпо тычет измазанной в креме вилкой в его сторону. — Вот и слушай, что тебе говорят. Босиком и точка. Аллан глубоко вздыхает, но продолжает писать под диктовку. Третий лагерь празднующих плотно обосновался прямо на маленькой сцене: на её краю, скрестив ноги, сидят брат и сестра Акутагава, подле которых на притащенных от столиков креслах расселись Куникида и Ацуши. — Хорошо, а если просто в теории женское платье? — настойчиво продолжает Доппо. В одной руке он держит ручку, которой записывает показания в «Идеалах», а в другой — бокал с чем-то похожим на болотную жижу. Он всех уверяет, что это какой-то кислородный коктейль. На самом же деле, по словам Тачихары, эту адскую смесь намешал Дазай, между делом подменивший отлучившегося бармена. И, скорее всего, именно поэтому у Куникиды так нещадно сейчас заплетается язык. — Если в теории, тоже будет оружие, — икнув, отзывается Рюноске. Его бледное как полотно лицо сейчас постепенно расцветает здоровым румянцем, а градус агрессивности снижается до приемлемого минимума. — Я же сказал: любая ткань. — А ты можешь, — медленно тянет Накаджима, приваливаясь к чужому плечу, — ну, заставить ткань ходить отдельно в виде человека? — Зачем? — Ну, — мнётся Ацуши и, поймав странно блестящий взгляд Гин, жутко краснеет, — просто интересно. Рюноске видит в этом, наверное, что-то своё, потому как надолго застывает в одной позе и пялится с почти праведным ужасом на Накаджиму. После чего наконец хрипло выдаёт: — Могу. Пока Куникида записывает зачем-то и эту информацию, Акутагава-старший громко откашливается в кулак, а Гин понимающе хлопает Ацуши по плечу. Слушавшая это всё Кёка медленно оборачивается к глушащему колу Тачихаре и негромко интересуется: — О чём они? Мичизо сглатывает пузырящийся напиток, смешно щекочущий нос, и мотает головой: — Если я тебе скажу, они меня закопают. — Дазай-сан! — раздаётся из-за столика, и Танизаки широко улыбается и машет вернувшемуся с улицы Осаму. — А Вы чего так долго? Дазай отвечает ему рассеянным пожатием плечами и как будто невзначай облизывает губы, кося взглядом в сторону: вошедший следом за ним Чуя бочком подбирается к бару, чтобы выбрать себе чего-то покрепче. Осаму более чем прекрасно знает, как будет расценен его жест, и это именно то, что нужно. Никому из веселящихся сегодня здесь не стоит знать, что он только что провёл несколько десятков минут в гнетущей тишине, раскуривая с Накахарой одну сигарету за другой. Они пришли сегодня на этот праздник по отдельности: Чуе нужно было закончить пару рабочих моментов в штабе. И прибыл в бар он уже не в духе: отвечает на вопросы невпопад, улыбается вымученно, постоянно теряется в собственных мыслях и не даёт вовлечь себя в активный разговор. И пьёт. Намного больше обычного. При его стандартном бокале того или другого раз в неделю, сегодняшняя вторая бутылка вина за несколько часов — явный перебор и показатель. И Дазай не посмел задать вопросов. Чуе хватило зыркнуть в его сторону один раз, чтобы Осаму понял: с ним не хотят обсуждать произошедшее. Правда, от совместных перекуров и сидения близко друг к другу Накахара не отказывается, значит, между ними всё хорошо. Просто это один из тех вечеров, когда Чую накрывает чем-то странным. — Дазай-сан? — его снова зовут, и Осаму отворачивается от согнувшегося над стойкой Чуи, поспешно натягивая улыбку. — С Вами всё хорошо? — Ах, Танизаки-кун, всё прекрасно, — Дазай присаживается на свободный край диванчика и укладывает скрещенные пальцы на колено. — О чём беседуете? — О, может, Вы и сможете нам рассказать! — бодро говорит ему Кенджи. — Каджии-сан утверждает, что если съесть селитру, то точно умрёшь. Это правда? — Откуда мне знать? — нараспев тянет Осаму. — Отравление селитрой — очень болезненный способ суицида, я отмёл его практически сразу. — Вот! — гаркает со своего места Каджии, едва не расплескав во все стороны свой привычный лимончелло. — Наш замечательный друг прекрасно понимает, о чём говорит! — А мы селитрой огороды удобряем, — возражает ему Миязава и принимается описывать процесс прополки грядок всем внимательным слушателям, после чего за столиком поднимается ещё один важный вопрос: если к съевшей селитру корове поднести спичку, она взорвётся? Дазай делает вид, что слушает этот странный диалог очень внимательно, а сам краем глаза сверлит Чую, внезапно обретшего собеседника в лице Йосано. Акико подсаживается к нему сразу по возвращении из уборной и принимается что-то расспрашивать, но с такого расстояния их разговор не расслышать, и Осаму начинает чувствовать неприятное покалывание в районе живота. Что такого могло случиться у Чуи, что он наотрез отказывается обсуждать это с ним, но вроде как весьма охотно сейчас делится с Йосано? — Ну, в общем, я нашёл эти папки в медицинском отделении, — тем временем, Чуя почти заканчивает свою историю. Его бледные тонкие пальцы слабо подрагивают, когда он сжимает их на очередном бокале. — Вообще я должен был уйти, как только получу нужную информацию по делу, но там был архив, меня дёрнуло посмотреть досье Дазая и… Чёрт. Он громко выдыхает и поспешно запивает собственное дыхание вином. Йосано, которой молчаливый бармен поднёс её бокал, понятливо кивает. — Но разве ты, — осторожно произносит она, — не был в курсе его прошлых экспериментов? — Оказалось, что не всех, — сипло произносит Чуя. — Его медицинская карта — просто грёбаный полигон, клянусь. Они молча выпивают, и Акико мнётся, прежде чем продолжить. Когда она подошла между делом спросить у Накахары, чего он так киснет, женщина не ожидала, что тот пустится в рассказ о том, как обнаружил сегодня старые пометки о попытках суицида Осаму. Судя по лицу Исполнителя, эта информация оказала на него намного большее влияние, чем могла бы. — Слушай, Накахара, — всё же произносит Йосано и кривится: позади раздаётся чей-то оглушительный смех, и это долбит по голове, не давая подобрать нужные слова. — Я не психолог и не провидец, но я точно тебе могу сказать: с того момента, как у вас двоих устаканились отношения, он ещё ни разу не попытался что-то сделать с собой. Чуя невесело усмехается и делает большой глоток. — Ага. И я такого не замечал. Но разве это показатель? Это как с алкоголизмом: ты в завязке до тех пор, пока не переклинит. Чёрт, Йосано, — он издаёт странный фыркающий звук, а потом поворачивает голову к Акико, и та невольно подмечает неприятные тёмные круги под его глазами и совсем свежие морщины. — Я бы хотел быть так же спокоен, как вы… — Мы тоже о нём беспокоимся, — возражает Акико, но Чуя мотает головой. — Нет, ты не понимаешь. Вы все не понимаете. Вы можете о нём беспокоится, да господи, я в курсе, что вы замечаете в Дазае любые перепады эмоций и чуть что сможете помочь ему. Эй, вы что-то типа его второй семьи, и это правда круто, но… — Но? Чуя кусает губы и дрожаще выдыхает. Йосано кажется, будто она слышит в этом звуке страшное отчаяние. — Вы не знаете, что это. Жить постоянно с мыслью, что ты можешь вернуться домой — и не застать его в сознании. Найти окровавленные лезвия. Новые следы от верёвки или шрамы. Не успеть. Акико чувствует в этом диалоге что-то невероятное: будто Чуя сейчас впервые оголяет перед кем-то эту свою сторону эмоций. Дело ли в выпитом или в том, что он сегодня нашёл, а может это связано с тем, что она всё-таки врач, которая по-своему заботится о Дазае, и Накахара ей доверяет, но… — Ты не пытался поговорить с ним об этом? — Эй, — произносит Чуя, будто не услышав вопроса. — Как ты думаешь, это всё реально? За их спинами вновь принимаются что-то бурно обсуждать: кажется, Кое предлагает продолжить вечер в одной из квартир мафии, чтобы прекратить пугать бармена, но Йосано игнорирует всё происходящее. Сейчас для неё здесь есть только она сама и Чуя, разбитый и безбожно пьяный. Она знает, что в её спину направлен чужой взгляд карих глаз, но Акико так же осознаёт, что Осаму не рискнёт к ним подойти и встрять: ценит настоящее личное пространство Чуи. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Йосано, неосознанно покачивая своим бокалом и силясь полностью оградиться от лишних шумов. Чуя отвечает не сразу: он выпивает ещё раз и сжимает пальцы в кулаки. — Мир вокруг нас, — наконец говорит он. — Тебе не кажется, что мы все заперты в чьей-то способности, а происходящее вокруг — ненастоящее? Акико не знает, что ему ответить. Чуя, очевидно, очень хочет услышать, что не одинок в своём страхе, но Йосано не может ему солгать, это не её принцип. Более того, ей кажется, что в этих словах Накахары заложено двойное или даже тройное дно, которое он готов медленно приоткрывать, но только если услышит, что его понимают. Акико его не понимает. И Чуя это улавливает. — Ладно, — он грустно улыбается краешком губ и качает головой. — Это неважно, забудь. — Накахара… — Эй, бармен, — зовёт мужчину Чуя и отставляет в сторону пустой бокал, знаком показывая, что ему больше не надо. — У вас тут спеть можно? Акико ничего не говорит, только молча наблюдает за поднявшимся со стула Чуей и смотрит, как он, пошатываясь, бредёт к сцене. Акутагава с компанией уже успел оттуда перебраться за пустой отдельный столик, и сейчас мало кто следит за Накахарой, поэтому он незаметно для всех забирается к стойке и двигает её на нужный уровень. Бармен следует его инструкциям и что-то перебирает у себя в крошечном ноутбуке под столешницей. Когда общий гомон внезапно перекрывают громкие ударные и гитарные рифы, присутствующие испуганно мотают головами и наконец-то замечают Чую, который, кажется, уже где-то не здесь. Он держится пальцами за микрофон, переступает с ноги на ногу и смотрит в никуда. — Что ты сказала ему? — тихо спрашивает Дазай, когда Йосано встаёт и подходит ближе ко всем. Акико ему не отвечает, чуть хмурясь. Никто из людей вокруг не знает, зачем внезапно Чуя забрался на сцену. Танизаки даже, кажется, роняет смешливую фразу, мол, Дазай не раз жаловался на кошмарное пение мужа в душе. Но сам Осаму только пристально смотрит, как Накахара медленно кивает в такт песне, готовясь к словам. Когда он начинает петь на английском, Дазай невольно пропускает это через себя: знание языков не даёт ему сделать вид, будто он ничего не понимает. I said in good times as in bad In light as in darkness From the first kiss to your last breath In light as in darkness — Ух ты, как красиво, — вздыхает Наоми, и с ней многие соглашаются. Большинство уже побросало свои беседы и сейчас заворожённо слушают низкий хриплый вокал. И только Дазай, осознавая, невольно сглатывает. Он видит Чую, который в ответ не замечает ничего: ни обращённых на него восхищённых взглядов, ни перешёптываний, ни подбадривающих вскриков Ацуши и Тачихары, которые понятия не имеют о тексте. Они слышат бодрый иностранный металл, который неплохо вписывается в этот странный вечер. Акико слышит пронзённые неясным чувством, нездешней смутной печалью слова, складывает их с недавним диалогом и беспокоится о происходящем. Дазай, не знающий о их разговоре, начинает осознавать его суть. Deep down in the dark Loving you six feet underground Eternal love So cold from your frozen heart Чуя поёт с закрытыми глазами, едва двигается телом, и непонятно: то ли от выпитого, то ли его тащат за собой музыка и текст. Дазаю хочется заткнуть орущих рядом мафиози и членов Агентства, которые ни черта не понимают. Дазаю хочется подняться на сцену и стащить с неё Чую, который не смог выразить лежащее на душе никакими другими способами, кроме как проорать их чужими словами на чужом языке. My love will last longer than death And night by night you'll be my skin and flesh Кто-то, кажется, Йосано, кладёт ему руку на плечо, но Осаму коротко дёргается, скидывая непрошенную поддержку. Он сейчас может следить только за тем, как Чуя глубоко, пронзительно выговаривает слова почти без акцента, дрожит голосом и всем телом. Он вкладывает в это так много, что в его чувствах сейчас можно захлебнуться. Из всех, кто сегодня хотел просто праздновать и глупо проводить время, тонет в чужих печальных словах только Осаму, который понимает услышанное лучше кого бы то ни было. Когда ритм начинает постепенно изменяться, сбавляя обороты и перестраиваясь звучанием под перезвон музыкальной шкатулки, Чуя наконец открывает глаза и безошибочно находит взглядом Дазая. Он смотрит с ужасом от собственных действий, со страхом от того, что говорит и делает сейчас, но всё равно, где-то там, за этими эмоциями, Дазай находит надежду. Чуя надеется, что его услышат и поймут. Deep down in the dark Loving you six feet underground Eternal love I'm loving you Он начинает сбиваться на последних словах, глотает окончания и скрипит на отдельных нотах сорванным голосом, но заканчивает со строчками, глубоко вздыхает и отпускает микрофон. Внезапная тишина в баре разбивается оглушительными аплодисментами. — Чуя-сан, это круто! — орёт Ацуши со своего места и выглядит впечатлённым до самой макушки, да только Чуя его не слушает. Он, пошатываясь и не глядя по сторонам, сползает со сцены и бредёт в сторону входных дверей. Его провожают удивлёнными взглядами и перешёптываниями, которые только усиливаются, стоит Дазаю подняться со своего места и пойти следом. — Что с ними случилось? — спрашивает Танизаки не пойми у кого. Йосано ловит взгляд Кое и поджимает губы. Когда Осаму оказывается на заснеженной улице, то сразу замирает. Чуя сидит прямо в огромном сугробе на входе в одной лишь рубашке и брюках и глубоко затягивается сигаретой. Тёмное небо над ним сыплет снежинками, которые красиво вальсируют в свете фонаря и опускаются на рыжие волосы без шляпы, голые руки и обтянутые тонкой тканью плечи. Дазай с трудом признаётся себе в ужасном: он понимает, что должен сказать хоть что-то, но слов не находит. В его лексиконе нет понятия эмпатии в общем проявлении, а Чуя никогда не требовал к себе подобного внимания. У них не те отношения, где нужно садиться каждый вторник за стол переговоров и зачитывать с листа список накопившихся претензий друг к другу. Сейчас, однако, хочется, чтобы это было именно так. Всё лучше, чем кричащие слова английской песни о любви с шести футов под землёй. — Тебе не нужно ничего говорить, — сипит Чуя. Голос у него почти трезвый, а зуб на зуб не попадает от холода. — А ты хочешь, чтобы я сказал? — спрашивает осторожно Осаму и подходит чуть ближе, чтобы попытаться поймать чужой взгляд, но Чуя упорно глядит себе под ноги, которыми ворошит снег в сугробе. — Ты не должен, — наконец отвечает он. — И прости за это всё, тупо вышло, а? Теперь тебе придётся отвечать, почему ты соврал насчёт моего пения. Он неискренне смеётся. Он всё ещё не здесь. Дазай думает, что обязан придумать хоть какой-то ответ. Чуя — его напарник, друг, муж, вторая половинка искалеченной души — сейчас признался в самом большом страхе, который его преследует так долго. Который Дазай видел в голубых глазах столько месяцев. И на который он, Осаму, ничего сказать не может. — Забудь, а? — тихо просит Чуя. У него самого в голове набат: больше не пить даже если ситуация или желания обязывают. В такие моменты на поверхность лезет дерьмо, которое он сам себе поклялся унести в могилу.