Будни

Когда Чуя просыпается, он сразу понимает, что дело дрянь. Во-первых, вокруг него непроглядная темнота, густая настолько, будто его ослепили. Ни собственного тела, ни вещей вокруг не разглядеть, и мгновенно появившаяся паника на секунды сдавливает горло. Во-вторых, попытка высвободить Смутную Печаль не приводит к чему-либо, словно способность глушат. Что-то вроде Исповеди? Какая-то правительственная техника? В-третьих, Чуя точно обездвижен, так как пошевелить хоть одним мускулом не удаётся, и ощущаются как живые только мышцы лица. В-четвёртых, он точно ложился спать в собственной постели, возле Дазая, которого здесь очевидно не наблюдается. — Не знаю, кто вы и что вам нужно, но так поступать с гостями невежливо, — отчётливо произносит в пустоту Чуя, сглатывая плотный ком тревоги. Он не чувствует боли в голове, значит, его точно не били. По большей части, он вообще ничего не испытывает, кроме постепенно наполняющего тело страха. Его уже похищали раньше, но ни разу не помещали в пространство, где практически все органы чувств играют против него. Темнота вокруг не имеет вкуса и запаха, в ней нет никаких звуков. Только осязание продолжает ещё функционировать: Чуя понимает, что сидит на чём-то, но скованные невидимыми путами руки не могут даже прощупать поверхность. Он пробует ещё раз двинуть пальцами, но те будто увязают в желе, которое не даёт продвинуться и на сантиметр в сторону. Дерьмо. — Мера предосторожности, — внезапно раздаётся из темноты, и Чуя напрягает зрение, но всё равно не видит не единого движения. Его взял кто-то явно неглупый ровно настолько, чтобы говорить шёпотом. В таком положении различить чужой голос невозможно. Это мужчина? Женщина? Ребёнок? У него низкий бас или высокий тенор? — Хватило бы просто сковать меня, — отзывается Чуя. Он научен годами работы в мафии: если ты оказался в положении, где очевидно проигрываешь своему похитителю, веди с ним диалог, получай информацию, тяни время. Чуя уверен, что его исчезновение так просто не оставят. Его похитили из собственного дома, где находился Дазай, и это первая ошибка нападавших. — Не хватило, — возражает голос. — Теперь ты можешь поговорить со мной честно и открыто, без помех. — О чём поговорить? Незнакомец негромко смеётся, и это его вторая промашка: похититель, безусловно, мужчина, минимум лет двадцати от роду, судя по чуть хрипящим ноткам. Возможно, курит, но утверждать сложно. Кроме того, внезапно понимает Чуя, это точно японец: речь безупречно чистая, без акцента. Это несильно, но всё же сужает поиск. — О тебе, — голос вновь переходит на шёпот. — Давай поговорим о тебе, Накахара Чуя. — А что тебе известно? — подначивает Исполнитель и вновь на пробу шевелит конечностями. Желе вокруг ног и рук всё такое же густое, чёрт бы его побрал. Чуя делает глубокий вдох, не заботясь о том, как шумно это сделал, но запахи всё ещё отсутствуют, хотя дышится легко. Значит, его не пытаются отравить, иначе за время отключки лёгкие бы уже наполнились ядовитыми парами. — Всё, — отвечают ему. — Мне известно о тебе всё. Например, твои самые большие страхи. Твои самые потаённые желания и мысли. Хочешь обсудить то, что всё вокруг тебя — ложь? Чуя сглатывает. Не ведись на это, они лгут, кто бы это ни был — он врёт. Не ведись… — О чём ты? — О твоей жизни, — охотно отзывается шёпот. — Вся эта свадьба, отношения, дружба Порта и Агентства, влюблённость Рюноске и Ацуши. Разве это не кажется тебе странным? Словно это не твоя жизнь, а чья-то иллюзия. Ох чёрт. Только не это. В состоянии, где физически невозможно одёрнуть себя движением и посторонними звуками, где нет ничего, во что можно вцепиться зубами и ногтями и выдрать себя наживую из патовых мыслей, эти слова бьют слишком сильно. Дазай всегда мог отвлечь от этого, стоило только меланхолично замереть в собственных ужасах. Он брал за руку, начинал нести ахинею, задавал смешные неуместные вопросы, целовал, вёл куда-то за собой и был маяком, потому что понимал, насколько Чуе сложно поверить в реальность происходящего. Спустя столько лет непрерывной охоты за жизнью, воспоминаниями, чувствами — и в итоге оказаться наконец-то в столь желанной точке? Просто не верится. — Это реально, — тихо говорит Чуя, а потом, с трудом собравшись с мыслями, добавляет громче: — Это моя жизнь, я построил её сам. — Ой ли? — спрашивает шёпот с очевидной иронией. — А не кажется ли это тебе? Откуда ты знаешь, что твоё тело не лежит где-нибудь в бесконечном нигде, созданном способностью? — Дазай бы меня вытащил, — отвечает Чуя и невольно жмурится, когда голос злобно хихикает. — Ах, Дазай, — сквозь смех говорит незнакомец. — Осаму Дазай, знаменитый Неполноценный Человек, который всегда действует из собственных принципов и интересов. Захотел быть в мафии — был в мафии, захотел уйти — ушёл. Захотел сделать из малыша Акутагавы оружие массового поражения — сделал. Захотел бросить бедняжку Чую одного с Порчей — бросил. — Он не бросал меня! — гневно выплёвывает Чуя. Этот хренов похититель может говорить что угодно, но нести бред об Осаму — только прерогатива Накахары. — Ты же чувствуешь это, да? — спокойно отзывается шёпот, и Чуя замолкает. — Неуверенность в собственных словах. Ты так безумно его любишь, но всё равно опасаешься. Что придёт на ум этому человеку? Вдруг он решит уйти? Вдруг решит взяться за старое и вскроется в вашей общей ванной? — Он этого не сделает, — всё так же уверенно произносит Чуя, невольно дёргаясь от страшных образов, так ярко сейчас встающих перед слепыми глазами. — Он изменился. — Люди не меняются. Тем более такие, как он. Но это не так важно, давай вернёмся назад во времени немного. Твой страх, что вокруг лишь ложь. Даже если ты веришь в Дазая, откуда ты знаешь, что его не убили, пока ты находишься в иллюзии? Чуя тяжело вдыхает безвкусный воздух и дрожаще выпускает его из лёгких. Он доверяет Осаму, как бы это не было глупо. Его спрашивали много раз все они, все, кто его окружает: откуда такая святая уверенность в человеке, который однажды ушёл? Но они не были там, они не были с Дазаем в его худшие годы. Они ничего не знают о том, кто такой Осаму Дазай на самом деле. Не они зашивали умело вскрытые вены. Не они доставали едва тёплое тело из петли. Не они оттаскивали шагнувшего в пропасть человека, который никогда не видел смысла в собственном существовании. Не они целовали улыбающиеся искренне губы. Не они слушали рассказы о близком друге, погибшем по чужому иль своему решению. Не они сидели на верхушке Эйфелевой башни, считая заметные в тихой ночи созвездия. Никто не был с Осаму так долго, как Чуя. Никто не знает его настолько же хорошо. Лучше даже, чем сам Дазай иными временами. И только одно могло заставить Осаму не прийти на помощь. — Тебе страшно, — говорит голос, и даже в этом смутном шёпоте угадывается что-то вроде…сочувствия? — Ты так боишься, что с ним что-то случится. Встаёшь каждый час ночью и проверяешь, дышит ли он. Следишь через спрятанный тайком жучок в одежде за его перемещениями. И боишься верить, что он до сих пор жив. Ты думаешь, что это невозможно. Чуя молчит, потому что не знает, что ответить этому неизвестному человеку. Если бы его сейчас пытались покалечить, выведать планы мафии, сломать морально или физически — он знает, что выстоял бы. Умер бы за свои принципы, но стоял бы до последнего ради своей семьи. Ради Осаму. Ради себя самого. Но его не пытаются уничтожить. С ним говорят так спокойно и без давления, но открывая кровоточащие ранки. Будто на сеансе у психолога. — Хочешь сказать, это не так? — интересуется шёпот. — Хочу сказать, что ты знаешь обо мне слишком много. Не пойму только, кто ты. И в чём твоя цель. — Это неважно, — отзываются из пустоты. — Гораздо важнее, какая цель у тебя. — У меня нет цели. — Ты борешься с этими страхами. Ты делаешь это сам. Единожды попытался поговорить с Дазаем и чуть слезами на захлебнулся. Спел разок на эмоциях и тут же дал заднюю. Почему ты не обсуждаешь с ним это? — Не хочу, — признаётся Чуя. К чёрту, его, кажется, не собираются посвящать в планы похитителей, а от подобных разговоров им никакого толка. Они не смогут никак использовать эту информацию против него, Порта или Дазая. — У него и так проблемы с головой, куда ещё нагружать-то? — Отношения, построенные на лжи. — Это не ложь. Я просто могу справиться с этим сам. — У тебя не получается, — участливо говорит шёпот. — Тебя гнетёт это с момента, когда он сделал предложение. Ужас от того, что всё это не взаправду, страх перед его смертью. Ты несёшь на себе так много, Накахара Чуя. Ты хочешь сломаться. Хочешь, чтобы с тебя сняли этот груз. Ты хочешь умереть. Чуя кусает собственные губы и жмурит глаза. Темнота перед ними не меняется ни на йоту, но сейчас это так неважно. Чёрт, из него тянут всё самое сокровенное, задвинутое глубоко в уголки души. Он не хочет умирать, нет. Он хочет жить здесь и сейчас, приносить пользу Порту и Йокогаме. Он хочет смотреть, как будут развиваться отношения Ацуши и Акутагавы. Как вырастет Кёка. Как ботаник найдёт свою идеальную женщину, а Кое обретёт маленькое счастье, возможно, рядом с Йосано. Как Каджии проведёт свой очередной эксперимент, а Гин устроит посиделки за сериалами с Хигучи. Как Тачихара обзаведётся новыми синяками, а Хироцу выкурит ещё одну сигару. Как Ранпо раскроет сложное дело и обсудит его с По, как брат и сестра Танизаки приготовят вкусное блюдо в его квартире, как Кенджи, объятый Смутной Печалью, взлетит в небо с довольным смехом. Как Мори и Фукудзава пропустят по бокальчику, предаваясь ностальгии. Как изменится судьба Кью. Он хочет увидеть, как Дазай заново поверит в жизнь. Но он устал бороться с собой. Ждать подвоха от каждого дня. Находиться в перекрестье ударов, каждый из которых может стать последним в жизни кого-то из близких ему людей. — Мне тебя жалко, — тихо произносит голос. — Мне хочется тебя обнять и успокоить, но я не могу. — Не надо меня обнимать, — сипло отзывается Чуя. — И жалости мне не надо. Просто оставь меня в покое. — Не могу. Я хочу, чтобы ты перестал скрывать это. — Скрывать что? — Своё одиночество, — голос будто запинается в попытке найти подходящее слово, но потом продолжает: — Вокруг тебя эти люди, и ты сам говоришь, что веришь Дазаю. Но почему-то всё равно чувствуешь себя одиноким. Как они могут помочь тебе, если ты не можешь открыться даже собственному мужу? — Мне не нужна помощь! — рявкает Чуя, ощущая прилив странной злобы. Кто это, чёрт возьми, такой умный, что пытается ему указывать, как поступать? — Ложь, — спокойно отвечают ему. В шёпоте проскальзывают новые нотки: беспокойство и боль. — Ты врёшь самому себе. Ты всегда это делаешь. Ты отрицал до последнего свои чувства к Осаму, ты не хотел демонстрировать, насколько сильно привязан к своим друзьям, не хотел, чтобы Агентство знало, что ты ими дорожишь. Показывал это действиями, но словами — не мог. — Зачем мне что-то говорить, если им и так это ясно? Они знают, что я их люблю. — Это так, — соглашается шёпот. — А они в курсе, что ты боишься потерять всё это? Ты ведёшь двойную игру, Накахара Чуя. Твоя слепая жертвенность тебя губит. Что будет, если однажды ты сломаешься в попытках удержать собственные страхи? Комната с мягкими стенами? Пуля в висок? Чуя скрипит зубами. В голове оглушительным набатом долбят чужие слова, каждая грёбаная фраза — как серпом по сердцу. — Я справлюсь с этим. Я не собираюсь их втягивать в это, они все достаточно настрадались. Они не должны тащить со мной это дерьмо. Дазай не должен. — Должны, не должны, какие странные у тебя парадигмы, — печально сообщают ему из темноты. — Почему ты мыслишь так? Ты не думал, что они хотят этого сами? Знать тебя лучше, понимать. О, хочешь расскажу, чего боится Осаму? Чуя ловит эту фразу как будто сквозь туман, но прекрасно понимает сказанное и усмехается. — Я знаю это и так. Мы говорили об этом много раз. Он не хочет остаться один. Думает, что его накроет сразу, если никого рядом не будет. — Так ты в курсе… А Акутагава? — Боится испортить всё, что начал делать. — Йосано? — Страшится, что не спасёт того, кто ей дорог. Опять. Что за допрос? — Они знают, чего боишься ты? Чуя нервно сглатывает и отводит взгляд. Он уверен, что его сейчас видят, и интуитивно прячет глаза, чтобы в них не прочитали отчаянное признание чужой правоты. Дазай уверен, что страх Чуи преимущественно держится на Порче. Но это давно изменилось. Да, он всё ещё в ужасе ждёт дня, когда Арахабаки решит, что сосуд ему больше не нужен, и вырвется наружу, поглощая всё и вся вокруг. Однако спустя столько времени тишины и неясного счастья… Чуя вздыхает, медленно моргая. — Отпусти меня. — Я бы хотел, но ты не даёшь этого сделать. Из темноты внезапно раздаются шаги, Чуя распахивает глаза в надежде увидеть того, кто знает его, видимо, настолько хорошо и понимает, как никто другой. — Боже, как иронично, — невольно усмехается Накахара, когда его точная копия склоняет рыжеволосую голову на бок. — Ты не удивлён, — говорит Чуя напротив него уже обычным голосом. На нём абсолютно такая же одежда, никаких следов прошлого или будущего. Просто двойник, будто вышедший из зеркала в прихожей. — Я уже догадался, — отзывается Исполнитель и чувствует, как его движения перестают сковывать. Вырываться уже не хочется, и он разминает руки, закидывает ногу и на ногу и подпирает ладонью подбородок. — Ты у меня в голове? — Я и есть ты, — отвечают ему. — Приятно пообщаться с умным человеком, да? — Безусловно. И что это за цирк? Я сплю? — Болеешь, — улыбается копия. Чуя понимает, что знает это движение губ: спокойное, чуть ироничное, но абсолютно искреннее. — Валяние в сугробах тебе не пошло на пользу. Температура под сорок, горячечный бред. Странно, что Дазай не вспомнил, как обычно протекают твои болячки. — Забавно. Кто же знал, что для познания себя нужно заболеть. — А ты познал себя? — спрашивает двойник, и Чуя отвечает ему абсолютно такой же усмешкой. — Не то чтобы. Думаю вот только, что мне, кажется, пора перестать тащить всё на себе. — Не боишься убить Дазая своими рассказами? — Я ему доверяю, — спокойно отзывается Накахара и прикрывает умиротворённо веки. — Мы с тобой знаем его так долго. Он не хрупкая статуэтка, которую нужно беречь. И он сам никогда не подойдёт и не спросит, что случилось, ценит наше личное пространство. Я задолжал ему правду о себе. Копия согласно кивает и протягивает руку. — Ну что же, добро пожаловать в мир честности с самим собой, Накахара Чуя, — говорит он, и, когда ему пожимают ладонь, добавляет: — Береги себя. Ты знаешь, что нужен им. А они нужны тебе. Попроси помощи. Позови их, когда станет плохо. Ты больше не один. Чуя моргает на эти слова. И распахивает слезящиеся веки, чтобы увидеть над собой прищуренные глаза Мори. — Очнулся-таки, — говорит ему босс и вздыхает. — Наконец-то. Дазай-кун, кажется, собрался уже тебя в МОРГ везти. — Чуя? — Дазай без какого-либо уважения к старшим оттесняет плечом Огая и нависает сверху. Его взлохмаченные больше обычного волосы вкупе с тревожно сведёнными бровями — ах, он похож сейчас на собаку. Чуя невольно хихикает и следом натужно кашляет. — Ты как? — Нормально, — сипит в ответ Накахара и уже начинает жалеть, что проснулся. В темноте было так удобно, ничего не болело, а здесь он еле может дышать забитым носом, в горле перекатывается клубками стая ежей, а всему телу безумно жарко и холодно одновременно. — А что здесь делает босс? — Лечу тебя, — отзывается Огай. На нём сейчас абсолютно обычные брюки и рубашка, он аккуратными жестами складывает в небольшой чемоданчик стетоскоп, перчатки и маленький фонарик, а потом зачёсывает волосы пальцами. Мори похож на самого тривиального врача, усталого, но верного своему делу. — Я решил позвонить ему, когда ты долго не приходил в себя и что-то бормотал, — Дазай кладёт прохладную ладонь Чуе на лоб, и тот блаженно стонет, закатывая глаза. — Ты горячий. — Спасибо, ты тоже, — шепчет Накахара и слышит короткий смешок. — Долго я так валяюсь? — Сейчас почти четыре утра, — говорит Мори, направляясь к выходу из спальни. — Значит, около двух часов, я думаю. Дазай-кун, лекарства и инструкции оставлю у вас на кухне. Давай ему больше пить, не доводи до обезвоживания. Жаропонижающее принять сейчас, если собьёшь температуру — дальше только противовоспалительные и антигистаминные. Утром сообщи мне, как идёт процесс. Спокойной ночи. Можете не провожать. Они смотрят, как Огай медленно выплывает в коридор. Входная дверь за ним захлопывается, и Дазай вновь поворачивается к Чуе, чтобы внимательно посмотреть ему в глаза. — У тебя что-то случилось, — безапелляционно заявляет он. — Конечно. Я умираю от простуды. — Ты понял, о чём я. Чуя хочет отмахнуться, натянуть повыше влажное от пота одеяло и отрубиться ещё раз, чтобы побывать в блаженном небытии. Однако… — Я хочу поговорить с тобой о многом, — хрипло говорит Накахара и вытаскивает из ткани руку, чтобы сомкнуть пальцы на лежащей рядом ладони Осаму. — Но завтра. Дазай коротко кивает и чуть отстраняется, чтобы встать и потянуться к блистеру жаропонижающих на тумбочке. — Осаму, — зовёт его Чуя, когда ему в руки всовывают стакан с водой и пилюлю. — Я тебя люблю. Лицо Дазая в лёгком изумлении вытягивается. Он немо приоткрывает губы, словно неуверенный, что собирается сказать и зачем это нужно, и Чуя понимает, что сделал всё правильно, когда ему в ответ неуверенно, но искренне улыбаются. — И я тебя, Чу.