Кочевник

У Прокофия знакомцев и друзьяков было бесчисленно, потому как дом его стоял в самой деревенской истоке, с красным плетняком, на берегу речушки, по левую сторону от лесных чащоб. И еще - числился он у людей в уважении и почете, как и иные старики-вояки, но к тому ж, троих мальчишек растил в одну седую голову, и сыновей-героев фронту отдал, и за всю его долгую жизнь никого не обидел. Ко всякому был приветлив, пущай и строг на праведность, но в подмоге никому ни разу не отказал. Рукой рабочей владал, мужицкой, а в доме чисто, как при доброй хозяйке. И дверь его за день ни одну дюжину раз порой откроется, а сегодня и поныне никакого покоя нет. Ивушкин с утра у него заседал, время перевалило чуть не за полночь, и все сидели. За стол набилось пол деревни, яблоку пропасть некуда. И Николай, вызудивший не одну стопку крепенькой, счет потерял, ощущал себя шибко уставшим, по минному полю гулять легшей было. Губы у него болели от натужных улыбок, и ноги затекли - не привык столько за столами сиживать. Поначалу, донимали вопросами - что да как, откуда, куда, по что. Потом ребятишки - говорливые галчата - давай по сотне раз, не унимаясь: - А вы, дяденька, товарища Сталина видали? А сколько немцев перебили? А правда, дяденька, что разъезд ваш сто танков в один залп били? А вы Москву видели? А страшно, дяденька, на самолете летать? Но детвора ему была не в тягость. Трепал он Мишатку по золотоволосой головенке, и понимал, что не зря столько фрицев положил, ох как не зря. С такими-то сынами неуправки в стране не жди. Были с ним и те, кто тоже с фронта вернулся. Гришака - тощий парнишка из связистов, сам еще дите, с вытянутой, как у гуся тонкой шейкой. Василий - крепкий мужик, по боле всего, молчал. Лицо у него разделял старый, извилистый шрам, широкий, будто распоротый, уродуя красивые точеные скулы, кончался у побелевшего, уползшего вниз глаза. И весь он не по возрасту был седой, как первый снежочек. Пил много и крепко. Один только раз и спросил: - Танкист? - На вроде того, - ответил Николай, и тянет в улыбке губы. Василий кивнул и снова замолчал. Здоровый глаз его - пустой, безжизненный - криво косил в сторону. Рядом с Николаем сидела славная, по-детски толстощекая, белобрысая Аленка, с тонкими косичками и маленьким, вздернутым, как у порося, носиком, мечтавшая быть летчицей, да только в училище ее свалил тиф. В том же госпитале ее и поставили санитаркой, не пришлось ей покорять небесные своды. - "Дите", - думал Николай, - "как есть дите" Старики цепко осматривали его побелевшими глазами, а под конец потеплели, разулыбались, и вели разговоры с большим уважением. Рассказывали про жизню свою. По весне засеяли двадцать десятин пшеницы, готовили лес, шедший в Москву и Петербург да на железные дороги. Колхоз покамест не полный, но всяким рукам свое дело. Зимой уходили в озера, сетями ловили рыбу, посылали на заводы и комбинаты. В этом месяце впервой весь рассчет получили и теперь не тужили. - Вот немцев погоним, заживем, - Гришака с непривычки набрался людей прочих, и теперь локтями лежал на столе, чуть не падая и икая через слово, - по мне так, жечь всю эту германскую нечисть, вместе с детями да бабами ихними. Тут же в него впились острыми глазами, кто какими - кто из любопытства, кто от стыда, а кто за здорово живешь, без всякого интереса. - Молчи, Гришка! Язык твой бесстыжий! Али мали крови тебе, а?!, - зашипел на него старый дед Егор, в прошлом пехотинец, и ни одну версту прошедший пешим еще при австрияках, - грех какой говоришь! С бабами да детями воевать шибко ума не надо, голова твоя два уха! Но Гришка хлопнул мягкой ладошкой по столу на манер стариков откинулся назад, важно заговорил, насупившись: - А разве ж они наших пощадили? Вон... У Васьки нашего, вся семья... А ты, дедуня, тут... И все. И как будто бы залп дали - такая после него мертвая тишина висит, что хоть сейчас в петлю лезь. Старики очухались, цикнули на болтуна, тут полился другой разговор, кто-то с конца стола потянул песню. Аленка принялась выскребывать из котелка тушеный картофель, кто-то поднялся и вышел во двор покурить. Гришака, не получив добра своим словам, краснея, как здоровый хряк, потянулся за стопкой. А Василий, весь каменный, как отлежавшийся на морозе гроздь, до крови скусал кожу с отекших с пьяну губ, вдруг зашевелился. Лицо у него заплясало маской, кривляясь гримасой, один глаз лихорадочно нарезал круги, рот кривился то в одну сторону, а то в иную. Тут же на гришакины слова вскинулся зверем, побелел, опосля снова пошёл алыми пятнами. И вдруг заревел медведем, швырнул стул, и бросился неуклюже прочь, шатаясь. Кто-то тут же окликнул его по имени, кто-то понесся следом, а Прокофий хлыстнул Гришку по затылку: - Ох и дурной ты, Гришака! Мало тебя отец дубиной охаживал. - Так могет, от того я и дурной, что охаживал.... Я ж не обидеть хотел, - насупился Гришка, и все замолчали. Опосля разговоров больше не вышло, кажинный думал о своем. Бабка Арина погнала мальчишек спать, Аленка аккуратно прибирала стол, старики пожали Николаю руку, и откланились на том. Прокофий грузно сел на место, закурил, дрожа крупными усами, нахмурившись. - Васькиного отца я знал, мы с ним служили еще при большевичках, - проговорил старик, - Доброго нрава был человек, а как уж радовался, когды Васька-то родился. Как же...первенец. А как Васенка подрос, щетиной обзавелси, на Машке женился, племяннице моей. Ох красивая была девка... Чисто яблочко наливное, румяная, статная... Да вот... Как на фронт потянуло, Ваську на железную дорогу отправили, она к городу поближе перебралася, чтоб мужа хоть глазком увидать... Дура, - Прокофий вздохнул, чуть помолчал, по-стариковски горестно водя губами, продолжил, - так вот. У них тама продовольственные обозы шли, какие в Москву, какие в Ленинград. А постов не хватало, середина ведь... Ну и вломилась к ним эта...гадина фашистская. Не много их было - голов двадцать, сукиных детей - ежели бы гарнизон какой был... Ну да кто успел бежать, бежали... А Мария осталась с сынком вместе. Смелая была бабенка. У ней уж срок разродиться подходил... Бабы-то ее с собой, а она уперлась и ни в какую. Они ей - Тимошку отдай, себя не сбережешь, хоть парню концы не обрубишь... С матерью остался, а фрицы уж тут как тут. Дома пожгли, улицы вверх дном перевернули... Страх, что там делалось. Марийка в доме была, ну они туда. Тимку при ней вешали... Пять лет мальчонке было, - голос Прокофия дрогнул, он украдкой, по стариковским своим привычкам, перекрестился на пустой красный уголок ,- да еще...прости Господи, глаза дитю выкололи. А Машку мою... Не выдержала она, роды начались... В кухне рвано завсхлипывали бабы, и Аленка вся сделалась похожей на багровую, осиную тарелку. Не глядя друг на друга, Ивушкин и Прокофий одной правой опрокинули еще по стопке. Николай почувствовал, что его мутит, и ведет по сторонам, он сжал сухой кулак, да так, что под ногти забилась кровь, чуть что - внутренности вывернуться наружу. Спину засвербил зуд, и разом заныли все раны, какие только были. Во прокофьевом дворе завыл кобелек. Протяжно так, сетуя на свою собачью судьбу али чувствуя людской горе. Прокофий через окно погрозил псу кулаком: - А ну цыц мне, сукино отродье! Вот я тебя! Сел на место, кряхтя, помолчал, заговорил снова: - Васька когда туда прибежал, как увидел все это... Ему ж тогды и двадцати не было. Поседел он. За одну только ночь поседел. Тимку схоронили тут вон, у нас, за дубьей тропой, к деду под бочок. А вот Марью... Нечего там от ей было хоронить. Ни ее, ни дитя ихнего нерожденного ...Даже гутарить об том страшно, я, Николай, будто бы сам там побывал, в месте этом проклятом...Васька только через год говорить стал, со службы его списали. Он глазка не смыкал, не ел, не пил. Только морщинами оброс, а опосля, ночью как-то на дежурстве то бишь... Под поезд бросился, болезная душенька. Парнишка, его друзьячок, насилу оттащил, лицом вот только покривелось. Чуть на расстрел под белы рученьки не отвели, да командир вступился, приволок ко мне. Я на вроде как у него теперича единственный родич, пущай, что не по крови... Ивушкин криво и больно рукавом утер нос, и принялся обгрызать ногти до вырванного мяса. Горло смяла истома, и злость бы быть должна, а замест ей только сухота одна и боль тупая, что глаза жгет солью. Прокофий встряхнулся, поглядел на Ивушкина, мягко, по-отечески потрепал его по голове: - Ну будет тебе, сынок, будет. Энто не грех, энто душа людская, так-то. Николай выдохнул, шатаясь, кое-как поднялся. Его пьяно волохало, и ноги слабо приплясывали. Снял со скамьи шинельку. - Пойду я, Пантелей Степанович. Завтра как побудишься, покажешь, как до лесорубов дойти, ась? - Покажу, сынок, все покажу. Это ты верно решил, лес он ведь и мать, и отец, и брат, и кормилец. А нам руки подюжей гришакиных нужны! С крыльца Ивушкин сошел чуть не лбом в землю, обмочил худые сапоги в талой лужице снега. В темноте неба мелькали сияющие проблески звезд, и Николай, вскинув голову, глядел вверх, тяжело дыша грудью. - Что ж это, разные, стало быть, у нас Боги? Один в одну сторону глядит, другой шибко даже наоборот, - слабо шептал Николай влажными губами. В теле его ничто не теплилось, и такая пустота там зияла, такой чернотой все покрылось, как худой прогоревший до корки хлеб, черным черно там было, одни суставы да хрящи да кости. Будто бы душу всю изъели, все соки, кровные жилы вытянули. Шлепая по сырой земле, Николай наощупь брел до своего порога, а как дошел, уперся мокрым лбом в дверь. И так простоял Бог знает сколько, до боли жмурил глаза, царапал ладони. Вошел тихо, вразвалку. А в доме тьма да тишь и холод. В темноте отыскал вчерашнюю бутылку, привалился к ней, давай жадно цедить. Зажег лампу, и в спаленке слыхивалась какая-то возня. Ивушкин кинулся опрометью в комнату, споткнулся об порог, и выругался на чем свет стоит. Осветил спаленку, рвано выдохнул. Клаус, о котором Николай навовсе позабыл, никуды не делся. Сидел, глубоко запрокинув голову, бессмысленно свербя глазами белесую паутинку в углу. - Что, фриц, и не спится тебе? - зачем-то спросил Ивушкин. Клаус нервно дернул затекшей шеей, замер, и не ответил. - Вот и мне не спится... Хоть вой, честное слово. Путаясь в собственных ногах, и скользя сырой подошвой по деревянному полу, неуклюже Ивушкин плюхнулся на кровать, пружины под ним жалко крякнули. Ягера обдало запахом легкого мороза и солдатского, долгого курева. Он, привыкшим ко мраку взглядом, цеплялся за русского солдата. Единственное живое, по-настоящему - так он думал - живое существо. Запах не смертью, не трупной, болотной вязью и гнилистым нутром от него шел. Живой, истерзанный, висящий кровавыми клочьями, но живой. Николай еще раз шумно хлебнул, утерся зипунным рукавом, чуя, как фриц щупает его кошачьими глазами. Телом чуял, как если бы теплой ладонью. Но руки у фрица, дай Боже, ледиенистые, поди. Сколько времени в нетопленой хате сиживать, тут не согреешься. Николай хлопнул бутылью на пол, потянулся к немцу, сдернул с рук ремень. Клаус неуверенно пошевелил большим пальцем, прижал запястья к губам, и толком ничего не почуял. - Дай сюда, - резко проговорил Николай, сграбастав Клауса за руки, припомнив старый, излюбленный метод старшин, каким в страшные морозы солдатиков в армейские ряды возвращали. Главное, чтобы стрелял, остальное - дудки. Нашарил на полу бутыль и рывком, не жалея, плеснул фрицу в ладони горилку. Стертую до крови кожу защипало, зажгло, и мелкие поганые ранки начало саднить. Клаус поморщился, чувствуя как спирт крадется под кожу, и трется об вены изнутри. Он испуганно вскинул глаза, дернул губами, но ничего не сказал, не спросил. - Думаешь, я от злобы, да? По-другому не согреешь, к утру отвалятся к чертовой матери, будешь ходить как гусь краснопёрый. Не дергай говорю, бестолочь! Рвет на себе исподнюю рубаху, тянет чужие руки к своей горячей груди, и неволею вздрагивает от ледяных, тонких пальцев. - Отойдет, только щипать будет сильно, - тихо говорит Николай. Так они и сидят, мертвец мертвеца греет. Кому сказать - не поверят, а ежели и поверят, так за душою болезного примут. Такого и в сказке не сказывают. Однако, Клаус и взаправду ощущает, как к рукам возвращается малость по малу сила, какая бы она ни была. Он указательным пальцем нащупывает у Николая под ключицей мясистый, крепкий рубец, как от ножевой искры. Тихонько гладит его, будто в себя, впитывает. Рукам становится теплей. - Это еще при лагерях было. Бить не умеют, - усмехнулся Ивушкин. И перетягивает руку немца вниз, к животу, - а это уже после, по левому фронту, на переправе. Думал, концы отброшу, кишки свои рукой держал. Какой только дряни в человеческом теле нет. - А эти? - Клаус касается выступающих, маленьких, дутых бляшек на ребрах, по правую руку. - Эти с детства. Я костры очень любил. Ну и пока мамка за коровой ходила, подпалил случайно клеенку. А она возьми и разойтись. Гляжу - как огоньки в солнечном свете, а они, сволочи, меня со всех сторон и облепили, сдирали опосля вместе с кожей. Потом еще и мамка веником отлупила. Месяц салом свиным выхаживала. Больше Ягер ничего не спросил. Но ему впервые за долгое время было тепло. - Ну, попустило? Пальцы чуешь? - Вроде, чую. Ивушкин, захмелевший добрым порядком, нашарил в полутьме глазами фрицеву шею, белую и блестящую. Глядит - сам не знает по что, но глаза отводить ни по чем не хочется. Сухой, горячей ладонью прижимает к себе чужую, холодную. И криво, некрасиво усмехается: - Думаешь, силой заставлю? Немец тоже усмехается. Только горше, без всякой на то иронии. - Твоя воля, я самому себе не сторож, - тихо ответил Клаус. И рука, которую только-только Николай держал у сердца, вдруг кинулась ему черенью. Сладостной и отвратительной. Пугающей до плясок в глазах, до тошноты. До самых пят поднялась рвотная волна, ледяной водой будто бы плеснула в живот и в голову, и в сердце заодно. Забурлила там, разрослась, нашарила в душе остатки злости и чести, и ударила куда-то в грудь. Николай рывком отшвырнул от себя Клауса, а тот неловко свалился на пол, только ноги и видели, крепко стукнувшись плечом, которое тут же зло брызнуло кровью, рана его затягивалась худо, на одной кожиной прослойке держалась. - Уползи куда-нибудь, змееныш, а то как бы я тебя не раздавил, - скрипя зубами, прошептал Николай, и отвернулся. Немец покорно поднялся, чуть шатаясь, убрался в кухню, там опустился на скрипнувшую печную лавку. Ивушкин устало прикрыл глаза, тьма давила ему на веки. - " А ежели удерет? Да нет... Куда ему... Пущай, что удерет, один черт ему дорога... " Его затянуло в сон. А в кухне при свете лампы, фриц, полулежа, прижимал к сердцу горячие руки, и ему не хватало дыхания, чтобы охладить их. P.S. - уважаемы дамы и господа! Я прекрасно понимаю, что мой стиль написания нравится не всем (Жанна, обращаюсь к Вам первым делом, как и обещала. Не надо атаковать мои личные сообщения). Если Вам он не близок - не читайте. Я не навязываюсь. Но менять свою характеристику текста я не буду. Мне нравится так. На вкус и цвет, как известно. Спасибо за внимание.