Урок на века

В отношении книг Дима был всеяден. А ещё заметил как-то любопытную особенность: если взяться за малоинтересный, на первый взгляд, текст, перед этим прочитав что-то захватывающее, волей-неволей начинаешь искать отсылки на предыдущую книгу. И находишь. Скучные романы и повести Коваль называл «тофу-книги»: они так же, как этот специфический сыр, перенимали вкусовые оттенки увлекательных буквосложений. А ещё молодой человек понял, что существуют и «тофу-люди»: любители подстраиваться под собеседника. Нет, конечно, зеркалить неплохо, этим приёмом можно расположить к себе, но когда твоя линия поведения, интересы и взгляды на жизнь начинают бессовестно копироваться…Словом, определение хочется переиначить в «фу, люди» (сразу вспоминается тот кот-мизантроп из мема). Кстати, Коваль вполне мог бы быть амбассадором этой фразы, точнее, лицом. Смотрел на мир с надменностью самого известного ирландского декадента на лучших его портретах. А внутри томилась чувствительная душа. Если у Серёжи Орлова что-то и томилось, то, пожалуй, только мясо на сковородке. Беспечный школьник с сияющим лицом и брекетами взял за моду опаздывать на уроки, благо, что придраться учителям было не к чему: на успеваемости поздние подъёмы и копошения у плиты не сказывались, а долги успешно закрывались: бартер в виде проходок на рок-концерты работает всегда. - Ворвитесь, Орлов, - снисходительно улыбается Кострецов, учитель литературы, похожий на ребёнка Земфиры и Ренаты. Опоздавший плюхается на камчатку, где в гордом одиночестве изучает свои ногти Коваль. Дима смотрит на внезапного пришельца…ну, да, как на пришельца или как на неведомую зверушку, не в силах убрать холод из взгляда. Но Серёжа не пугается, ему интересно. - А чё объясняли? – громко шепчет Орлов, склонившись к соседу. - «Преступление и наказание», - кивает Дима, изучая проклёпанную кожанку, надетую поверх мешковатой толстовки. Другой бы подумал, что в глазах Коваля автоматически включился сканер, считывающий стоимость каждой вещи – слишком оценивающим было его внимание. Но Серёжа решил: пусть смотрит, я же картина. И улыбнулся довольно. - Вы чему, Орлов, так радуетесь? Достоевского не читали, небось? Иначе не до смеха было бы. - Нет, Михалсергеич. Я комикс про Спайдермена читал. - Так… Кострецов подходит ближе, опираясь на пустующую первую парту. - И что вы вынесли? - Ну, там стреляют, паутина, а потом – бах! И он всех победил! - Стреляют? Паутина? – хмурится литератор, - а знаете ли вы, какую роль образ Спайдермена занимает в американской литературе конца ХХ века? Жизнь нью-йоркских негодяев прерывает классическая фраза «к нам едет Спайдермен!». Ничто человеческое и паучье ему не чуждо, это и заставляет плеваться паутиной и карабкаться на небоскрёбы, - Кострецов набирает воздуха в грудь, - где, возвышаясь над суетой мегаполиса, он сам себе задаёт вопрос: «тварь я дрожащая или человек-паук, способный любить и прощать?». Пока Орлов подбирает челюсть, со стуком упавшую на парту, а Коваль проявляет внезапную тактильность, мягко похлопывая молодого человека по плечу, Михалсергеич переводит дух. И наводит на себя щемящую тоску о том, что не прошёл на актёрский факультет. - Записывайте следующую тему: «Брюсуэйновщина, или кому в Готеме жить хорошо», - диктует учитель, продолжая заигрывать с орловской гиперфиксацией. А потом отвлекается на зашедшего в класс химика Сидорова, похожего на молодого Макаревича. Они с Женей закончили один пединститут и сделали всё возможное, чтобы и после выпуска не расстаться. Выглядит владыка химических формул так, как будто ему кристально порох на всё. Смеётся, слушая литератора, трясёт лихими кудрями. - А ты какую музыку любишь? – с первыми признаками звонка на перемену Серёжа резко разворачивается к Диме. - Из шестидесятых, семидесятых, - задумчиво отвечает тот, - ту, что папа слушает. - О! – дружелюбно, но покровительственно улыбается Орлов, - есть тема. Поправив смявшийся лацкан пиджака, Оскар Уайльд наших дней направляется вслед за музыкальным Иваном Сусаниным (ничего такой кроссовер, не находите?)