Арканы

      Справедливость.       Ещё до того, как он получил предсказание от цыганки, и до того, как открыл книгу со сказками, была жизнь, другая жизнь. Та, в которой люди сменяли друг друга, смех не замолкал, а праздники не имели конца и начала, вечная череда пиров и балов просто в честь вторника. Или, возможно, уже среда?       В те чудесные дни Эхон не запоминал дни, жизнь текла прекрасной хмельной рекой счастья, процветания семьи и беззаботной бурлящей юности. В то время самым большим огорчением для него была скука или отъезд его друга Сила. Они вместе с самого детства обожали бедокурить и проказничать, доводя нянек и гувернанток до нервной икоты. То рогаткой подобьют ласточкино гнездо, то нечаянно фамильную вазу разобьют, то спрячутся так, что до заката не найдёшь.       Они были счастливыми, полными нездоровых идей детьми. Когда же они выросли из милых кудрявых мальчишек в симпатичных юношей с угловатыми плечами, то их забавы сменились на иные.       Теперь их, как юных наследников своих семей, приглашали на званые вечера, где собирались разнообразнейшие сливки всего общества. Чванливые старые тётушки всё приговаривали, сидя в своих мягких креслах: «Вот в наше время отводили в лес и оставляли там до тех пор, пока фея не сжалится и не приведёт ребёнка домой. А этих проказников и Тьмой не исправишь, что за нравы!»       Такие, например, как двоюродная бабушка Сила — тётушка Роуз, говорили, что юноши вроде Эхона думают только о том, чтобы портить их милых племянниц, которые только вошли в пору нежной юности. И они не так уж и были не правы.       Прекрасных девушек редко пускали на балы в раннем возрасте, поэтому любая из них тут же удостаивалась внимания множества кавалеров. Некоторые пользовались таким положением дел и сами флиртовали напропалую, как заправские дамочки-кокетки, кто-то же смущался и не знал, что делать с таким избытком внимания.       Эхон и Сил были высокими стройными молодыми людьми, чем привлекали к себе внимание дам. Чёрные кудри Эхона спадали на лицо, глаза сияли, а улыбка не сходила с его губ, он очаровывал всех своей открытостью. Сил же, наоборот, был рыжим лисом, всё время сам себе на уме, но его задумчивость привлекала не меньше. Они были двумя местными донжуанами.       Балы не кончались так же, как не кончались и их новые приключения. У них было что-то вроде игры, если быть точным, простой дешёвый спор на победы в любовных делах. Раньше они разбивали гнёзда ласточек, сейчас — девичью наивную влюблённость. По сути те же ласточки и те же мальчишки.       У них была маленькая книжица, где они записывали кто и где.       «Л. Вечер у М. поцелуй…       Ю. Званый ужин Р. (неразборчиво)…»       Они продолжали вести свою игру и сейчас на дне рождения одной почтенной леди. Множество людей шуршало тесными одеждами, стучало каблуками и пило за долгие годы мадам Сейриз. Музыканты незаметно в перерывах пили из фляг дешёвый джин, отчего их музыка была пьяная и не попадала в ноты, как плохой танцор не попадает в такт. Вновь объявили танцы.       Сил уже нашёл себе партнёршу и увёл её в центр маленькой залы, а Эхон всё глядел вокруг, пытаясь выцепить взглядом самую очаровательную девушку, что здесь есть. В углу в тени колонны на него смотрели красивые бархатные глаза, она смущённо улыбалась ему, словно говорила, что можно.       Юноша не стал терять времени и пригласил леди на танец. Смолкли звоны бокалов, прозвенела тишина, но тут же смычок виолончели разрезал молчание, музыка полилась, и танец начался. Множество ног взмыло над паркетом в едином движении знакомой всем мазурки. Рука Эхона легла на талию к Лизи ласково и провела по тонкому стану, отчего девушка немного смутилась, но постаралась не показывать своих чувств.       Она чувствовала себя прекрасно, хоть и танцевала впервые, слишком хорош был её партнёр, в быстром ритме он вёл её аккуратно и бережно.       Музыка быстро стихла, вновь начались обсуждения последних сплетен и новостей.       Лизи не хотела отпускать его, поэтому преданно заглядывала в глаза Эхону и цеплялась за его пиджак тонкими пальчиками в кружеве. Юноша взял ручку леди и повёл её к выходу из поместья в сторону тихого тёмного сада. Они вышли на открытую веранду, где было значительно темнее, чем в переполненной светом зале. Лизи забеспокоилась:       — Вы же сказали, что мы постоим здесь и подышим свежим воздухом, потому что вам дурно от духов мадам Аделаиды и только, но в саду…       Эхон повернулся к Лизи, взял её белое личико в свои ладони и прижал пальцем красные губы, призывая к молчанию.       — Милая Лизи, простите меня, но я обманул вас. Я хотел побыть с вами наедине, чтобы ничто не отвлекало меня от ваших прекрасных голубых глаз. Я виноват перед вами, но я не смог устоять перед вашим очарованием.       От его слов сердце девушки дрогнуло, щёки раскраснелись, а губы сами собой невольно приоткрылись, впуская изящный палец юноши. Эхон очертил чувственную линию рта, порождая у Лизи приятную дрожь. Он прикоснулся губами в поцелуе, отчего девушка невольно вздохнула, столько трепета ещё не испытывало её сердце за всю жизнь.       Поцелуй становился всё более страстным, юноша прикусил в порыве чувств нежную губу, вырвав из груди Лизы невольный стон. Это отрезвило девушку, и она тут же оттолкнула наглеца.       — Что вы делаете, мы не должны, ведь я уже помолвлена, и…       Эхон лишь улыбнулся этой фразе, все вы юные невинные прохвостки всегда помолвлены, только потом сбегаете с нищими унтер-офицерами. Хотя эта домашняя фиалка сможет стать гордостью семьи. Сейчас, возможно, Эхон сделал благое дело, подарив ей небольшую интрижку, которую она будет вспоминать, будучи замужем.       — Разве тебе не понравилось?       Отведённый в сторону взгляд говорит больше, чем она сможет сказать. Эхон провёл горячими пальцами по тонкой шее, вновь привлекая к себе. Поцелуй за ухо и шёпот:       — Вы любите оперу?

***

      Сколько бы Сил не спрашивал, зачем ему сдалась эта домашняя фиалка, Эхон не мог ответить. Девушка была зажатой в своём пуританстве и скорее всего даже в пору самого раскрепощённого возраста не выберется из него. Она была наивна, глупа и чиста. Почему-то ему жаль её.       Сил лишь посмеивался над странным актом сострадания и больше не заговаривал о той девушке, что танцевала с его другом на балу.       Жизнь шла своим чередом, август уже стучался в окна, напоминая, что скоро лето закончится и парням вновь нужно будет уехать на обучение. Снова строгие преподаватели, нудные занятия и книги, которые он перечитал на три круга, время в семинарии будто бы и не двигалось вовсе. Только весной все чувствовали жизнь со скорым приходом лета и возвращением домой.       Сейчас же, сидя в поместье, в один из редких тихих дней он погружался в новую книгу, что отец недавно привёз. Наконец-то Йона заснула, устав бегать за быстрым братом наперегонки, и теперь он может немного отдохнуть от шума.       Уже солнце близилось к закату, когда старая горничная позвала спуститься к ужину. Эхон вздрогнул, зажмурил уставшие глаза и вложил шёлковую ленту в середину переплёта. Позже дочитает.       На длинном столе стояло четыре тарелки, все сидели на своих местах в ожидании юноши. Он сел за стол и положил на колени накрахмаленную салфетку. В тишине застучали приборы.       — Сегодня мы идём в оперу.       Обронили между делом, словно крошку.       — Хорошо.       Ненужный ответ.       Мама после ужина быстро собрала свои золотые кудри в высокий пышный пучок и надела светло-серое платье, что делало её холодной словно лёд. Аристократка.       Йону собирала няня, которая всегда обряжала девочку в пышное розовое платьице и завязывала рыжие волосы в милые хвостики. Он любил свою непоседливую младшую сестру.       Отец лишь надел поверх рыжей копны волос шляпу с узкими полями.       Только Эхон следовал всем модам, что только существовали. Порой его пышные жабо и рукава в рюшах в сочетании с узким синим пиджаком выглядели нелепо.       Отец лишь обрубал сквозь плотно сжатые губы:       — Франт.

***

      Надоедливый аромат цветочных духов заполнял лёгкие своей приторной сладостью. Ярко разодетые мадам размахивали своими пушистыми веерами из страусиного пера и жеманно хихикали меж собой. Шляпки, цилиндры, цветочки-рюшечки, фраки, юбки, запахи-звуки и люди. Слишком много всего.       Эхон оттянул ворот душного жабо, пытаясь вдохнуть хоть немного. Наверное, стоит прекращать глупый маскарад и не одеваться в клоунский наряд назло отцу. В конце концов, он уже не ребёнок, но сколько ни повторяй, а руки всё равно тянутся к омерзительнейшим рубашкам.       Фойе театра было узким и нерассчитанным на столь обширную публику, маленькую Йону чуть не затоптали двое мужчин. Из-за шумных разговоров Эхон не чувствовал себя в месте высокой культуры, скорее на дешёвом базаре.       Между пальцев он крутил порядком помятый буклет с либретто оперы «Бал-маскарад». С афиши глядели пустые глазницы, неживые губы маски улыбались. Бедный король Швеции!       Первый звонок. Пора подниматься на балкон, но отец всё продолжал говорить с одним из своих партнёров, хотя он точно пришёл не ради музыки. У мистера Джузеппе была неотвратимая тяга к разного вида операм, неудивительно, что мужчина воспользовался шансом на встречу.       Второй звонок. Зазвенели бокалы с игристым вином, допиты вина, захмелевшая публика доведена до театральной кондиции. Даже мистер господин Рихтер закончил свои дела, ведя Йону в зал.       Третий звонок. Все зрители уселись по местам, приготовили свои театральные бинокли, готовые слушать и внимать.       Оркестр начал свою партию, и красные портьеры медленно открыли картину действий, кажется, эта была библиотека. Запели теноры, сопрано и басы, в которых Эхон не понимал ничего, он не различал даже слов, ему казалось, что артисты лишь тянут гласные.       Долгие партии совершенно не увлекали юношу, заставляя мучаться скукой в ожидании конца концерта. Прошло около полутора часов, и всё действие подходило к кульминации. Сцена повернулась, открывая праздничный бал. Множество актёров было обряжено в пышные платья, яркие сюртуки и аляповатые головные уборы. Ну и конечно маски.       Прекраснейший голос притянул его внимание, женщина, лицо которой закрывала маска, спела короткую партию, но впечаталась Эхону в душу сильнее, чем вся баллада о высоком.       Глаза — жгучие карие, уверенные и хищные, он таких глаз никогда не видел, такие никакая маска не спрячет. На мгновение Эхону показалось, что она смотрит на него, но нет, лишь показалось.

***

      Вся публика спешила быстрее выбраться из театра, чтобы поскорее залезть в свои кареты, а Эхон продолжал стоять, он спустился в партер и смотрел на сцену. В голове сам собой всплывал облик той женщины. Алое платье не закрывало покатых плеч, скрадывало фигуру. Красная лилия, прекрасный цветок.       Эхону казалось, уйди он сейчас, и видение разобьётся, будто он, как помешанный, выдумал себе его.       — Господин, ты не собираешься домой? Шоу окончено.       Юноша вздрогнул, впервые почувствовав себя незрелым мальчишкой, коим он собственно и являлся. Вовсе не донжуаном, нет. Она была без маски, он тоже решил обнажиться, так честнее.       — Я жду ответа. Ты собираешься уходить?       — Это так обязательно?       Женщина оценила ответ и безмолвно позвала идти за собой вглубь багровой портьеры, туда, где живёт театральная тень.       Яркие декорации дворцовых стен сменились бесконечными тёмными шторами, множеством дверей. В коридорах закулисья всё было заставлено реквизитом. Вокруг царил что ни на есть творческий беспорядок.       Он шёл за женщиной вслед, не понимая, куда его ведут. Может быть, хотят выдворить через чёрный вход?       Но когда дверь открылась, в глаза ударила темнота комнаты. Гримёрка.       Она щёлкнула выключателем, загорелись яркие лампы, обрамлявшие грязное зеркало трюмо. Множество разнообразных баночек замерцало в тусклом свете, белая маска лежала рядом.       Она ходила из стороны в сторону, совсем не замечая Эхона, у которого язык чесался от множества вопросов. Прекрасная певица будто специально мучила его изяществом каждого своего жеста. Даже белила с щёк она стирала по-особенному.       Они встретились взглядами в отражении зеркала, и она ему игриво улыбнулась, играя с глупыми чувствами мальчишки. Её губы всё ещё были алыми от помады, точно в тон к платью.       — Ты смотришь на меня так пристально, словно видишь не меня. Не верь глупым образам своей богатой фантазии.       Эхон не успел сказать и слова, как она потянула завязки на платье, и оно тут же скользнуло с белых плеч к ногам. Юноша не мог сказать и слова, его дыхание перехватило, а сердце возбуждённо забилось. Пальцы на руке будто дрогнули, хотели прикоснуться, но даже такой дурак, как он, понимал, что нельзя. С потрескавшихся губ сорвалось:       — Вы так прекрасны…       В её глазах лишь на миг проскользнуло удивление, но, недолго убеждаясь в серьёзности сказанного, она рассмеялась:       — Вы такой извращенец, сударь, не думала я, что нынче красивых юношей привлекают тридцатилетние женщины. Ты забавный господин.       Она тут же скрылась за ширмой, оставив юношу в смятении. Он никогда такого не испытывал, он бы назвал это любовью, если бы не понимал, что его чувства к певице больше напоминают раннюю стадию лёгкого помешательства.       — Я думала, моё тело тебя отпугнёт, но, похоже, я тебя лишь раззадорила.       Даже не видя её лица, он прекрасно знал, что она улыбается. Никогда в жизни он ещё не чувствовал себя настолько глупым. Сейчас он сочувствовал девушкам, которых очаровывал, потому что впервые понял, что они испытывали. Не надо быть глупым, чтобы лететь к огню, хватит лишь очароваться им.       Наконец певица закончила переодеваться и вышла из-за ширмы в простом голубом платье. Она прошлась сапогами по красному шёлку, как лепестки растоптала, будто пыталась разрушить созданную иллюзию.       — Думаю, нам стоит познакомиться. Белла.       Тонкая ладонь была протянута к нему в совершенно мужском жесте. Он не остался в долгу и пожал ладонь, но затем резко потянул руку на себя и поцеловал пальцы.       — Меня зовут Эхон.       Белла вырвала руку и шутливо стукнула юношу по голове, словно негодного мальчишку. В ответ он открыл перед певицей дверь, пропуская даму вперёд.       Они медленно шли по мощёным, уснувшим улицам, тихо переговариваясь меж собой ни о чём. Когда они дошли до её подъезда, она предложила:       — Может быть, чаю?       Эхон вернулся домой вместе с рассветом, тихо скрипнул входной дверью и вошёл в спящий дом.

***

      На завтрак его притащили силой.       Они всегда ели в тишине, в их семье пустые разговоры за столом считались моветоном. Нож громко упал на тарелку, всё-таки сдали нервы.       — Где ты был?       На лице и мускул не дрогнул, но в глазах отца читалась нескрываемая злость. Эхон решил ответить как есть, что он провёл время в компании вчерашних актёров, что пели оперу.       — До утра?       — До утра.       Губы всё-таки дрогнули в недоброй улыбке какого-то нездорового веселья:       — Может быть, не с актерами, а с актрисами?       — Если я буду больше уделять своего интереса актёрам, ты будешь доволен.       На откровенную остроту, мужчина ничего не ответил. Над столом повисло молчание. Аппетит пропал у всех.       Отец наказал его, посадив под домашний арест. Слишком мал ещё пятнадцатилетний сопляк, чтобы ночью по городу шляться. Эхон был и не против посидеть за книгами, сейчас светские рауты его не прельщали.       Сила пустили к нему пару раз. Друг пытался скрыть свой интерес по поводу того вечера в театре, старался его не показывать, спросил лишь, всё ли хорошо с Эхоном.       — Не знаю, хорошо ли, но как раньше уже не будет никогда.       Сил притворился дураком, отшутился, но всё понял правильно. Тот вечер был довольно холодный, в доме разожгли камин.       В огне горела книжка, страницы облизывал огонь, стирая все слова, забирая любой смысл.       «Лизи — день рождения С. Поцелуй»

***

      Через пару дней старик оттаял, занятый своими проблемами, какой-то договор сорвался, и теперь предприятие несёт убытки. Эхона никогда не интересовало семейное дело.       Вновь, когда все сидели за ужином, тишина была разрушена вероломным:       — В театре обещают дать оперу Турандот, думаю, стоит сходить.       Рыжие брови сошлись на переносице, а нос невольно дёрнулся:       — По-моему, бессмысленная трата драгоценного времени.       Ничего, у Эхона был небольшой туз в рукаве:       — Господин Джузеппе, кажется, обмолвился о том, что он обязательно хочет посетить Турандот, так как поёт его любимая дива Раужская.       Молчание, следовавшее после, говорило о несомненной капитуляции.       Вновь быстрые сборы, изящные платья, строгий отцовский костюм с зелёным отливом, только в этот раз без рюш и жабо. Простой тёмно-серый костюм, а в руках алые лилии. Мама взглянула на него так странно, но потом повернулась к окну, будто что-то увидела в вечерних сумерках, но Эхон знал, так прячут только понимающую улыбку.       Отец же безмолвно задал вопрос, пристально разглядывая букет:       — Для одной дивы с прекрасным сопрано.       Все сделали вид, что поверили, и лишь Йона расстроилась, что цветы не для неё.       Первый звонок. И все продолжают пить своё шампанское, перемывая косточки всем, до кого не добрались длинные языки, натянутые улыбки и стан холодных дам.       Второй звонок. Все хотят успеть всё, что не доели и не допили. Всё тот же базар.       Третий звонок. Он вновь на том самом балконе, только в этот раз не ленивое ожидание, а нетерпение переполняло Эхона.       Звуки оркестра, и занавес отворяется.       Восточные мотивы, жестокость и хитрость — всё сплелось в одно и, конечно же, любовь. Он по-прежнему не понимал слов, но теперь он понимал чувства главных героев. Белла сбросила тогда не платье с себя, а пелену с глаз Эхона. Весь мир стал вокруг другим.       Вот на сцене наконец Она. Дивный голос, и вновь такая короткая, но пронзительная партия, не оторвать взгляд. Она вновь заметила его. Юноше даже показалось, что Белла немного растерялась, но нет, просто тень неровно ложится на выбеленное лицо.       Опера пролетела так быстро и незаметно, с губ чуть не сорвалось предательское: «И всё?»       Как и в прошлый раз все стремились побыстрее покинуть зал. Лишь Эхон стоял в партере в ожидании её одной, он знал — она придёт.       — Ты так и будешь донимать взрослых дам, Эхон?       Белла произнесла его имя в самое ухо, подойдя в этот раз сзади, отчего по шее юноши прошла дрожь. Сухие губы смогли произнести только одно слово:       — Цветы.       Несчастные красные лилии были почти насильно вложены в руки женщины. Его робость развеселила её, и она рассмеялась так громко, что звук эхом ударился о стены.       — Как же ты мил, Эхон, спасибо за цветы, они чудесные.       Лёгкое прикосновение губ к щеке. Невиннейшее прикосновение, но если нужно будет, он завалит всю сцену лилиями, чтобы вновь получить желанный поцелуй.       — Не будь так серьёзен, милый, и пойдём, пожалуйста, в гримёрку. Поможешь снять платье?       Издевается.

***

      Сколько опер перевидал после знакомства с Беллой, он не вспомнит, пожалуй, даже сейчас, но каждый её взгляд отпечатался в его сердце навсегда. Она проводила с ним много времени, наслаждалась его вниманием и влюбляла в себя всё больше.       Вечера в гримёрке плавно перетекали в поздний ужин в её квартире и в ночь, проведённую за разговорами. Удивительно, но им всегда было, что обсудить. Оказывается, основной заработок Беллы составляли не оперные исполнения, а выступления в кабаре. Петь для пьяниц — то ещё удовольствие.       Она была разочаровавшейся в своей жизни и знавшей, что её ждёт, женщиной. Белла не могла понять, что привлекло искушённого в пятнадцать мальчишку в ней. Однажды вечером она даже озвучила свой вопрос, но Эхон посмотрел на неё так, будто Белла говорит глупость.       — В таких, как ты, очень тяжело не влюбиться.       Она бы с этим поспорила, но глупо спорить с влюблённым мужчиной.       В последние августовские дни они читали друг другу книги вслух, погружаясь в голоса и забывая о мирской суете.       Эхон почти не жил дома, всё время старясь проводить с Беллой, потому что скоро осень и они не смогут проводить время вместе.       Женщина тоже это понимала, становилась всё теплее к юноше, не отталкивала его руку, держащую её ладонь, словно бы вбирала в себя остаток лета и тепла. Она стала его светом, она не должна была быть таковой для него.       Он же согрел её замёрзшую душу своей наивной молодостью неразбитых надежд. Они лечили друг другу души и срастались так сильно, что не могли прожить и час друг без друга.       Последний летний вечер, в окне догорает закат, догорают и они, нет больше их. Он положил голову ей на колени, пока она тонкими пальцами перебирала отросшие кудри. Не будет таких спокойных вечеров.       — Я люблю тебя.       Её ладонь легла поверх рта.       — Не надо всё усложнять, милый.       Ладонь стали осыпать маленькими летучими поцелуями. Белла отдёрнула руку, как от огня.       — Я же говорю, не надо, от тебя же ничего не останется, ребёнок!       Он резко встал, посмотрел ей в глаза, на лице Эхона читалась уверенность, словно он стоял над пропастью:       — Я не ребёнок, Белла, и ты сама это прекрасно знаешь. Знаешь, что я люблю тебя и что я стал живым только благодаря тебе, несмотря на то, что всё скоро закончится, не успев начаться, я никогда не пожалею, что встретил тебя. Я не забуду твой голос никогда.       Впервые он видел на её лице столько беспомощной растерянности, будто бы из них двоих не ему пятнадцать. Она столько хотела сказать, но слов не находилось, поэтому она молчала. Эхон не сдержался и спросил:       — Можно?       Белла закрыла глаза, безмолвно давая понять, что разрешает всё, на что хватит его смелости.       Они целовались до рассвета, не ведая, что принесёт новый день…       Над городом сгущался дым.

***

      Дом ещё догорал, когда Эхон вернулся с утра.       Йона вместе с няней стояли возле пепелища и плакали. В это утро птицы не пели.