Арканы

      После пожара их жизнь уже не была такой размеренной, спокойной. Всё было просто и понятно, раньше Эхон говорил, что его мир скучный, а быт слишком предсказуемый. Теперь в душе царили боль, отчаяние и страх. Ничего уже не станет вновь таким же понятным. Балы, пиры и смех с привкусом самовлюблённости уже никогда не наступят.       После смерти их родителей они вместе с Йоной искали приют у родственников, но никто не хотел принимать в свой дом погорельцев. Милые улыбочки своих тётушек они больше не видели, только холодную вежливость. Вечные нежданные гости.       Эхон изо всех сил старался справляться со всем, что навалилось на его плечи, старался улыбаться сестре, заботиться о милой, нежной Йоне. Старался подрабатывать, кем только мог, чтобы не обременять хозяев дома. Той осенью он не увидел семинарию.       С ними не вели себя грубо и не пытались их попрекать, но ни один из своих временных приютов они не могли назвать домом. Вечно натянутые лица, осторожность в словах и действиях. Забота через силу, потому что просто так надо. В их и без того не искренней жизни настоящего стало слишком мало.       Эхон совсем не успел заметить, как его дорогая сестра повзрослела, заливистый смех и яркая улыбка растаяли, словно снег, она перестала излучать свет, что затмевал все невзгоды. Теперь Йона стала замечать усталость брата, стала понимать, что родители не уехали на лечение. Никто не вернётся.       Он действительно всё понял только после того, как однажды поздно вернулся из бакалейной лавки, где работал мальчиком на побегушках.       Йоны не было в комнате.       Она не отзывалась, сколько бы Эхон ни звал её. Сердце застучало быстрее, гоня по венам панику и страх. Он носился по поместью, открывая все двери и зовя сестру.       — Йона!       Последняя дверь в захудаленькую комнатку. Подсобка. Он так сильно дёрнул ручку, что дверь слетела с петель.       Стук ножниц.       Большие зелёные глаза смотрели с непониманием, но руки продолжали методично отстригать пряди. В тёмную комнату пробрались закатные лучи, и отстриженные локоны словно горели под ногами девочки.       — Теперь тебе не надо заплетать меня. Так ведь лучше, не правда ли?       Слева у виска висела последняя нестриженая прядь. Она уже занесла над ней ножницы, но Эхон спрятал локон меж пальцев. Всё произошло так быстро, что Йона нечаянно резанула руку брата. Из пореза потекла кровь, капля упала на нежную щёку.       Она испуганно смотрела то на свои руки, то на брата:       — Сильно больно? Зачем ты под ножницы-то лезешь, неужели не учили, что нельзя пальцы куда…       Йона выронила ножницы и схватилась за пораненную ладонь. У неё были такие испуганные глаза, словно она не порезала его, а как минимум руку отпилила. Эхон улыбнулся и вдруг совершенно не к месту засмеялся.       — Я тут волнуюсь о нём, а он смехом заливается. Вот за что мне такой сумасшедший брат, — немного помолчав, она осторожно провела по пораненным пальцам. — Не сильно болит?       Эхон лишь вновь засмеялся, он так давно не был просто счастлив. Крепко прижав к себе Йону, он вспомнил игры в саду, когда она была ещё совсем ребёнком. Эхон уткнулся носом в её макушку, до сих пор так же пахнет солнечным закатом.       — Просто царапина, всё хорошо, Ио, всё хорошо…       Юноша взъерошил неровно стриженные волосы и заправил единственную кудряшку за ухо.       — Оставь, тебе так будет лучше, а то совсем как мальчишка.       Йона выпуталась из объятий брата и побежала куда-то по коридору. Она вернулась быстро, в руках мокрая тряпка, с которой на пол капала вода.       — Нужно обработать.

***

      Шло время, дети росли и переставали быть детьми. Эхон всё-таки доучился и окончил училище недалеко от дома, Йону же учил старший брат и слуги, что работали на хозяев. Именно Анна научила девочку шить, готовить и ловко управляться по дому.       К своим семнадцати Эхон смог накопить немного денег на собственный дом, спасибо небольшому наследству, что оставили родители. В один осенний хмурый вечер юноша спросил сестру, хочет ли она жить с ним вдвоём, без дядюшек и тётушек. Йона на мгновение задумалась, внимательно в брата всматривалась, будто читала. Эхон было думал, что откажется, но она взяла его за руку и серьёзно посмотрела брату в глаза:       — Ты мой дом.       В этот момент камень с души у Эхона слетел. Наконец-то, только их жизнь, только их маленькая семья.       В тот же вечер они серьёзно поговорили с дядей и тётей, когда Эхон сказал, что они готовы жить одни, и поблагодарил их за тёплый приют, тётушка Роуз неожиданно расплакалась, а дядя Олаф был так растерян, что не знал, что сказать.       — Неужели мы так плохо о вас заботились? — всё, что могла сказать женщина дрожащим голосом.       Йона и Эхон были поражены реакцией своих родственников, их отношения с тётушкой Роуз не были холодными, но и семьёй они так и не стали.       — Я считал, что не стоит лезть в душу покалеченным детям, хотел дать вам свободу, но, видимо, ошибался…       Все чувствовали себя виноватыми, вот что натягивало улыбки всех. Простая недосказанность.       Вчетвером они просидели у тёплого камина до поздней ночи, беседуя так, как не говорили никогда. Все пришли к тому, что, видимо, Эхону и Йоне будет так лучше.       Когда приготовления были завершены, вещи собраны, а карета стояла за забором, все решили посидеть на дорожку. Лёгкая неловкость до сих пор парила между ними, но теперь они не были друг другу чужими.       Тётушка Роуз не выдержала, подскочила с чемодана и порывисто обняла племянников. В её крепких объятиях они чувствовали себя любимыми.       — Обещайте навещать нас, как приедете и обустроитесь на новом месте, напишите нам обязательно. Мы будем ждать вас на зимние праздники, и… — голос дрогнул, и из глаз покатились дорожки слёз. — Просто не забывайте нас.       Эхон никогда не замечал, насколько его тётя чувствительная натура, прежде она казалась ему спокойной и уравновешенной. Иными словами, несколько холодной мадам.       Он обнял её в ответ и с улыбкой произнёс:       — Конечно же, тётя Роуз, обязательно напишем, навестим вас с дядей.       Распрощались они все так тепло, что Эхон понял: теперь у него есть не только Йона. Семья стала чуточку больше, а на сердце теплее.       Возможно, из старого пепла боли и вины сможет вырасти цветок новой жизни?

***

      Они обустроились на новом месте в тихом городке на самом краю цивилизации, где ещё не слышали о самоходных повозках и стеклянном свете. Здесь царило умиротворение и спокойствие. Они будто лечили его душу. Когда становишься частью монолитного русла вечности, кажется, что другой жизни не может быть, минувшее всего лишь сон.       Боли нет, воспоминания запорошило свежим снегом, ничего не вспомнить…       Но кошмары чёрными пальцами залазили в подсознание, бередили старые раны. Каждую ночь ему снились балы, чёртова книжечка, залы театра и Она. Он сдержал обещание не забывать её голос, только лицо выжгло из памяти, будто душа не хотела, чтобы он её ненавидел.       После того пожара он долго задавался вопросом: а что было бы, если бы он не пошёл к ней, остался бы дома? Смог бы кого-то спасти? Смог бы тогда спастись?       Здравый смысл тихо шептал меж мыслей, что нет, не спасся бы. Комната на втором этаже, совсем близко от спальни родителей. Также бы сгорел во сне, не очнувшись. Может быть, и к лучшему…       А потом вспоминал Йону.       Её тепло, смех, улыбку, свою нежную сестру, которая осталась бы одна, совсем одна на всём белом свете. И только за это он бы благодарен ей, за то, что она уберегла Эхона. Он живёт с Йоной и ради неё.       Теперь он работал в конторе, занимавшейся финансовыми счетами, Эхон неплохо умел считать и хорошо разбирался в экономике, поэтому для него эта работа была совсем несложной. Йона же устроилась в магазин галантереи, где продавала ленточки, заколки и булавки для милых дам.       Они обжились достаточно, чтобы сказать, что этот тихий городок стал их домом.       Йона подружилась с местным букинистом и всё время приносила домой разные литературные журналы, а вот Эхон же растерял былую живость и общительность и с людьми лишний раз старался в разговор не вступать.       Как-то Йона даже сказала, что не признаёт своего прежде разгульного братца, на что Эхон лишь улыбнулся и сказал, что она поймёт, когда вырастет. Йона лишь фыркнула на него и пошла читать.       Порой Эхон чувствовал, что одиночество подступало к нему, в такие моменты он брал любимый детектив и погружался с головой в хитросплетение сюжета. Лучший способ решения проблемы — это уход от неё.       Только вечно бегать от жизни не получилось.

***

      Все книги, что он привёз с собой, были неумолимо прочитаны, а за новыми он идти не хотел. Только под напором Йоны, которая буквально за руку отвела его к старику Шерингу. Как оказалось, у того прекрасная коллекция с множеством собраний, которых прежде Эхон в руках не держал. Юноша только удивился, как в таком захолустье, как это, могла находиться настолько прекрасная книжная лавка.       Глаза его горели, и он даже слова вымолвить не мог. Лавочник лишь улыбнулся морщинистым ртом и подал Эхону книгу.       Детектив.       Парень только глаза округлил и забегал взглядом от обложки к лицу Шеринга.       — Как вы узнали, сэр?       Йона самодовольно улыбалась, довольная, что смогла познакомить брата со своим новым другом, а старик хитро прищурился, да так таинственно, будто Эхона всего прочитал, всю жизнь, как короткую новеллу.       — Обычная внимательность, молодой человек, просто вы на полку с приключениями Штуриха Хилла смотрите так любовно, что я сразу понял — вы большой поклонник детективных романов.       Как всё в жизни просто, обычная догадливость, видимо, загадочности лавочнику наводят его почтенные года, люди в таком возрасте все напоминают оплот мудрости, как-никак, а жизненный опыт есть.       Эхон поблагодарил за книгу и отправился домой. Скоро весна.       Когда они пришли, каждый как обычно ушёл в свою комнату, чтобы прочитать новые книги, что дал им Шеринг.       Эхон успел прочесть лишь пару глав, когда к нему вбежала Йона:       — Это прекраснейшая история, хочу поскорее узнать, чем же всё кончится. Кажется, новый сборник выйдет через три недели и в тот же день, когда у меня смена, — она расстроенно смотрела на журнал в своих руках, но вдруг резко подскочила и пристально посмотрела на Эхона. — У тебя же нет в тот день работы, верно?       Он уже знал, о чём попросит его сестра.

***

      Конечно же он принёс ей журнал, и именно тогда он получил половину своего проклятья — книгу. Вот только тогда он не мог представить, что обычные сказки разных этносов станут его заточением.       В те прекрасные дни он утопал в новых историях, слагавшихся о войнах фей, пирах королей и великих лесах. Но самый его любимый рассказ был про сон на закате, красивая легенда, чем-то напоминавшая классический сюжет известной спящей красавицы, завораживала слиянием яви и нави.       Его настолько впечатлил рассказ о жизни в мире снов, что однажды вечером он зачитал его Йоне вслух. Её он не впечатлил, только расстроил, сделав её доброе лицо серьёзным.       — Тебе эта сказка ничего не напоминает, Эхон?       Он непонимающе смотрел на сестру, пытаясь понять, что та имеет в виду. Йона поняла, что до брата совсем не доходит тонкая ирония сказочного сюжета.       — Она о тебе, это сказка про тебя. Ты вечно погружён в мир несуществующего, скоро совсем книги от реальности отличать перестанешь.       Она говорила с такой болью, что даже Эхону становилось не по себе. Он совершенно не понимал, что такого он сказал, что его сестра так обеспокоена. Лишь вымолвил:       — Извини.       Она плохо сдерживала бурю эмоций, что бередили её душу, но сумела совладать с собой. Только слеза покатилась по щеке.       — Тебе не за что извиняться, просто ты не живёшь, не дышишь по-настоящему. Всё, что у тебя есть, это я, но нормальному человеку мало лишь сестры, тебе нужна любовь. Любовь девушки, ты ведь когда-то бы влюблён в Б…       — Довольно! — она не успела договорить её имя. — Тебе не кажется, что, кого любить и уж тем более как дышать, я должен решать сам?       Он сбежал в свою комнату, громко хлопнув дверью за собой. Книга лежала на полу. Йона подняла её, отряхнула обложку и положила на каминную полку.       — Ты прав, ты должен решать такое сам. Только вот ты не решаешь ничего.       Он не слышал ни слова, что она произнесла в огонь камина. Ему оставалось всего лишь притвориться, что не слышал.

***

      Близилась весна, вновь приедут циркачи, певцы и прочие артисты. День весеннего солнцестояния здесь праздновали на славу, весь город пестрел лентами и первыми в этом году цветами, прилавки ломились едой, музыка играла не смолкая, а танцы в отблесках костров продолжались до рассвета. Все оживали с первыми лучами тёплого солнца.       Йона ещё в прошлом году хотела посетить праздник, но денег в ту весну не было совсем, и Эхон обещал, что в этом году они обязательно сходят. Только желания у него не было совершенно, и как же ему хотелось верить, что Йона просто забудет.       — Брат, ты обещал, я точно помню, как прошлой весной говорил «вот обустроимся на новом месте и так сразу», а сейчас ты, видите ли, не хочешь. Да была б твоя воля, ты за своими книжками плесенью порос бы.       Эхон упорно делал вид, что не слышит Йону, но через долгую, очень долгую неделю он всё-таки сдался и сказал, что один денёчек ради сестры потерпит. Такой радостной Эхон Йону не видел уже давно, она сияла как солнышко. Единственное, что радовало его в сложившейся ситуации.       Уже через неделю с первыми рассветными лучами в город приехали яркие повозки с труппами актёров, и даже цирк в этом году решил посетить их. Ленты парили над городом яркой радугой, цветы пахли счастьем и весной и ещё немного любовью.       Йона надела свой лучший сарафан глубокого изумрудного цвета, завязала отросший локон у виска в тонкую рыжую косу и вплела зелёную ленточку. Видя её такой красавицей, Эхон вспоминал, что ей уже четырнадцать, совсем большой стала. Для него она останется навсегда солнечной крохой, ничто этого не изменит.       Музыканты громко пели о дальних странах и вострых мечах, любви и смерти, о вечном танце жизни. Ремесленники продавали юным девушкам красивые украшения из бирюзы. Йона так засмотрелась, что надолго встала у прилавка. Эхон же решил оглядеться.       Незаметно для себя он очутился в самом сердце ярмарки. Рядом с ним прошёл акробат на ходулях, справа разыгрывали спектакль бродячие артисты, протяжно пел бард, а в центре всего веселья стоял высокий мрачный цирковой шатёр.       Подле шатра он заметил старую цыганку. Она заметила его взгляд.       — Погадать?

***

      После тех заветных слов гадалки он не мог нормально жить больше, как только начинались сумерки, Эхон просто засыпал беспробудным сном, всегда к нему приходили тени прошлого и разговаривали с ним.       Он не может спокойно выходить на улицу, не может спать, и дышать как раньше тоже не может.       Книга лежала на столе, меж листов лежало перо, купленное на ярмарке, как ему говорили, волшебной птицы Тай.       Эхон взял в руки сборник сказок и открыл ту, что ещё не читал.       «В те времена, когда феи помогали путникам, а магия мягкой рекой текла по земле, жила женщина, которая умела мечтать. Чем бы ни были заняты её руки, она всегда мечтала о своём мире, где были бы равновесие и покой.       Однажды её отправили за водой к реке и дали ей сосуд. Прекраснейший кувшин из меди горел только от одного лишь прикосновения солнца. Впервые девушка захотела взять с собой что-то из этого мира в свой, где сияли над водой восемь звёзд и пели птицы Тай.       Так утомилась она набирать тяжёлый кувшин, что прилегла на мягкую траву отдохнуть. Только закрылись её веки, как оказалась она в мире своих грёз. Счастью женщины не было предела. Она ступала по бескрайней земле, ногами изучая неведомый ей доселе мир.       Она исходила пол бескрайней земли, прежде чем нашла свой кувшин, что стоял у глубокого чистого озера. Сквозь всю толщу вод открывалось её глазам сердце этого мира. Тяжело билось сердце, и решила женщина напоить его водой. Сколько бы ни лила она воды в озеро, а всё мало было.       Ненужная была она этому райскому месту.       В то время, пока женщина лежала на мягкой траве и металась в своих грёзах, над ней нависла тень опасности. То был вор. Очаровался он лишь на мгновение красотой её, да только больше его медный сосуд околдовал. Вылил он воду из кувшина на землю и сбежал вглубь лесов.       А внутри грёз женщины иссякла вода. Мир стал пересыхать…»       Бедная женщина, так жаль её Эхону, так жаль её глупости, что в сердце заболело. Он закрыл книгу, вложив перо меж страниц. Нужно проверить, как там Йона. На закате она всегда приходила к нему.