Арканы

      С тех пор, как Эхон очнулся после встречи с Астонией, он помешался на словах, что она сказала. Ни о чём, кроме своих снов, он теперь не мог думать, хотя даже в своей голове он перестал называть то, что с ним происходит, сном. Эхон хотел узнать тот мир, что ему всё время показывали, реально ли то, что он видел, существует ли восемь звёзд. Или это всего лишь чей-то морок, наведённый на его сознание?       Столько мыслей разрывало его голову, что он перестал отличать миры друг от друга, теперь они внутри него слились в нечто неделимое. Сколько бы Эхон ни думал над подсказкой Восьмой звезды, но так и не мог понять, как он должен вспомнить, если почти все воспоминания уносил с собой закат.       Множество вопросов, на которые почти нет ответа. На глаза вновь попалась книга сказок. Возможно, он всё-таки знал того, кто мог дать ответы на его вопросы.       Над дверью прозвенел колокольчик. Долгожданный нежданный гость.       Эхон окунулся в немного забытую атмосферу букинистической лавки. Поиски несуществующей правды отнимали всё время, что было у юноши до заката, поэтому он всё никак не мог зайти сюда.       — Здравствуй, Эхон. Ну что, помог тебе мой совет?       Шеринг стоял у витрины, стирая разводы пыли. Разве старик был здесь, когда он открыл дверь?       Как всегда, появился из неоткуда, словно туман, никогда Эхон не привыкнет к странным фокусам лавочника.       — Пока не могу сказать, не разобрался.       Слова сказаны, но вопросы всё ещё крутились на языке. Эхон совершенно не знал, как заговорить со стариком о тайнах, поэтому начал с правды.       — Когда отправился в навь, как вы мне и сказали, я встретил там Восьмую. Она сказала мне вспомнить всё, что я видел во снах. Но я не смог восстановить в памяти ничего. Я даже не смог понять, когда же началось проклятие...       Лавочник молча слушал и не перебивал, всё натирая грязное окно. Бесполезное занятие, всё равно сквозь него не видать неба. Лишь отражение.       После того, как Эхон обмолвился о Восьмой, Шеринг вздрогнул, но продолжал невозмутимо заниматься своим делом, только странная нервозность не осталась незамеченной.       — Мм, как себя чувствует Астония? В том мире их всё так же восемь?       Эхон знал, не всё так просто с этим старым лавочником.       — Я не говорил, как её зовут. К тому же это всего лишь сны.       Шеринг резко повернулся лицом к Эхону и долго, въедливо искал в черноте глаз правду. Юноша будто чувствовал, как его мысли трогали, перекладывали с места на место, пытаясь понять, верит ли он в то, что только что сказал.       Морщинистая рука по стеклу провела. Совсем не видно мира, стёрли ладонью все звуки уличной жизни.       — Да, всего лишь сны...       Тихо прошелестел старик, будто себе говорил. Эхон пытался понять, догадался ли Шеринг, к чему он ведёт. Стоит перестать прятаться за простыми, но неправильными словами.       — Кто вы на самом деле?       Зелёный огонь осел внутри выцветших карих глаз, а морщинистый рот улыбался безумием.       Темнота.

***

      Эхон не мог пошевелиться, не мог открыть глаз, и даже редкое дыхание давалось с большим трудом. Вокруг что-то до боли знакомое, он это видел даже сквозь закрытые веки. Ни одна мысль не могла осесть в сознании, разум тёк сквозь камень тела рекой.       Его существование здесь аморфно, ни плоть, ни сознание не могут интегрировать себя в этой параллели. Словно та женщина, которой нет места в идеальном мире.       — Этот мир неидеален.       Как и всегда, ни для кого его сознание не может быть закрытым, он уже слишком привык к тому, что его мысли читает любой.       — Не любой, к тому же твоё сознание закрыто от тебя самого.       Раз такой способ общение здесь нормален, то Эхон решил подумать о свободе, и почему-то тут же вспомнилась Йона.       — Я не могу тебя освободить, не я тебя здесь заключил.       А кто же тогда?       Послышался глухой смех в висках, в голосе чувствовался запах дешёвых сигарет.       — Ты сам заключил себя в этот плен, никто не станет даже зариться на столь тщедушную и жалкую душонку. Ты совершенно обычный человечишка.       Слова не звучали обидно. Эхон представил, как открывает глаза и смотрит в уродливое лицо гремлина, чувствует, как может сделать шаг, как глубоко вдыхает яд здешних мест.       А перед глазами действительно стоял несимпатичный лохматый карлик, сияя зеленью щёк. В лёгкие действительно попал яд, видимо, цветы, что лепестками впились в ствол дерева.       За окном.       Эхон огляделся вокруг себя, и это всё ещё была книжная лавка, но... другая. И за окном был другой мир. Словно мир, как монетку, перевернули на изнаночную сторону. Все вещи остались по-прежнему, но стали другими. Книжные полки, например, были живые. Корешки книг моргали глазами, вращали зрачки от угла к углу и щёлкали зубами.       Всё вокруг двигалось, жило и дышало. Здесь Эхон сам себе казался куском камня даже в сравнении со стулом, что изящно гарцевал по паркету. Он попятился назад, вдруг рядом с ухом пролетело лёгкое пёрышко. Оно кружило в облаке старой пыли и солнца, будто бабочка.       — Красиво, не правда ли?       Гоблин исчез, вместо него появился мужчина средних лет, который знакомо улыбался. Длинные тёмные одежды скрывали его фигуру, бледное лицо, острые черты лица. На бледном лице привлекали взгляд неестественно зелёные глаза.       — Видимо, вы и есть Шеринг.       Мужчина только улыбнулся. Эхон был прав.       Как так вышло, что он сидит на брыкающемся под ним стуле и пьёт красноватый чай из хихикающей чашки, Эхон сказать не мог. За столом они сидели втроём. Гоблин, ворча, мешал в стакане сахар, а Шеринг тихо пил из блюдца. Старая привычка лавочника говорила о том, что это знакомый Эхону старик, куда больше, чем глаза, что он успел увидеть, прежде чем очутился в этом странном месте.       Это по праву самое странное чаепитие в жизни Эхона.       Юноша не знал, на что смотреть — всё казалось слишком несуразным и чудным.       Молчание за столом затянулось, и Эхон решил его нарушить:       — Так, как, вы говорите, вас зовут, сударь? — обратился он к недовольному гоблину.       Тот брякнул резко ложкой, медленно и неверующе взгляд поднял сначала на Эхона, потом повернулся к Шерингу, будто хотел у него спросить что-то, но тот лишь пожал плечами.       — Ты серьёзно меня не узнал?       У Эхона нервно дёрнулся глаз. Насколько он помнил, то в мире, где он жил, гоблины не были чем-то обыденным. Если бы он встретил такого кадра, то точно бы запомнил.       — Вы незабываемы, только, если бы я вас встречал раньше, то...       Зелёный кулак приземлился на стол, и блюдце с чаем опрокинулось на пол.       — Клейн, да как же так, я, значит, каждый раз его сопровождаю, как он мотается в другие миры, а он это делает, попрошу заметить, каждый день, а он меня не помнит.       Эхон хотел бы сказать, что из своих «путешествий», кроме Астонии, и не помнит ничего, но не был уверен, что его послушают. Зачем только он спросил, как зовут этого эмоционального гоблина? Не знал же раньше, жил же спокойно три минуты.       Шеринг поспешил успокоить буйного, сказав, что Эхон тот ещё профан и совсем не понимает, что с ним происходит. Гоблин недоверчиво на юношу поглядел, взглядом смерил, убедившись в чём-то, отвернулся и тихо сказал:       — Да уж, а выглядит поумнее, на деле пустоголовый, как моя ложка.       Эхон уже хотел возмутиться, как под столом его пнула нога Шеринга, палец, прижатый к губам, призывал придержать слова при себе. А он не дурак, понял, что лучше молча побулькивать в уже совсем бесстыдно ржущую чашку.       — Рупрехт я, по-простому можно Славой.       Вот и познакомились.

***

      Эхон никогда не чувствовал себя настолько неуместно. Среди живой мебели, танцевавшей посреди комнаты канкан, и книг, перелетавших через весь стол, он чувствовал себя неживым и немного даже мёртвым. Слишком блёклым даже в сравнении с гоблинской чайной ложечкой.       Юноша всё не мог привыкнуть к помолодевшему Шерингу, которого здесь почему-то звали Клейном. Лицо старика разгладилось и заострилось, тонкие губы слегка улыбались, а серые глаза отливали зеленью ведьмовского огня. Неожиданно над ухом раздался голос:       — Я просто хотел познакомить тебя с настоящей лавкой Шеринга. Подумал, что можно тебе открыться, раз ты познакомился с Астонией.       У Эхона дёрнулся глаз.       — Можно узнать, а в чём вы открылись мне? В том, что любите, чтобы стул под вами отплясывал чечётку, а зелёный гном ворчал в молочный улун?       Клейн засмеялся и погладил корешок пролетевшей над столом книги. Кажется, это был бестиарий.       — Ты не понял? Руп вахтует на перекрёстке реальности, а я занимаюсь переписью миров и их населения.       — А разве магию не унесли феи вглубь лесов? Честно сказать, я в последний раз видел волшебство только в детских книгах. Так странно понимать, что всё это время вы просто прятались в зазоре меж реальностей. Практически на ладони были.       Эта странная встреча затянулась, даже сам Эхон понимал, что ему нельзя так долго находиться здесь. Его нитями тянет домой. Белая паутинка появилась у вен на запястье и тянула его. Было действительно больно. Кровь искала путь сама, рвалась из жил, как неродная, хотела покинуть его тело.       По руке прокатилась капля.       Клейн заволновался, нужно было действовать быстро.       — Так, Руп, забирай его и веди домой, а я пока останусь здесь, прослежу, чтобы здешние не погнались за ним.       Гоблин понятливо кивнул, схватил мальчишку и воткнул ключ в дверь. Та открылась и забрала их в перекрестье...

***

      Очнулся Эхон уже в своей кровати, как и всегда, когда он оказывался в том мире. Раньше он просыпался там же, где и засыпал. Возможно, Руп просто повёл его по известной дороге в родной мир. Какая разница где, если он здесь, там, где нужно, где есть, кому ждать. И стулья не отплясывают канкан. Как и всегда, дверь открылась, впуская встревоженную Йону.       — Я даже не заметила, как ты пришёл, так тихо, — она замолчала, внимательно вглядываясь в лицо брата. — Ты необычайно бодр, обычно после того, как ты приходишь в себя, ты лежишь на кровати без сил.       Порой так сложно жить рядом с такой сообразительной и внимательной сестрой, что иногда Эхону действительно было тяжело отыгрывать свою роль. Хотя он понимал, что она не верит ни единому его слову.       — Ты так говоришь, будто бы я древний старик, для которого даже моргнуть лишний раз достижение. Со мной всё хорошо, ты же знаешь.       Эхон широко улыбнулся, пытаясь заставить Ио расслабиться, но она лишь вздохнула и села рядом, поправляя съехавшее с колен одеяло.       — В том-то и дело, что я знаю.       В комнате совсем стемнело, нужны были свечи.

***

      После того, как Клейн и Рупрехт провели его по перекрестью, он ещё больше убедился в словах Астонии, что нужно вспомнить. Теперь он постоянно записывал в блокнот всё, что знал о мире, в котором бывал каждый вечер, не выпускал чернил из рук, постоянно что-то строчил.       Он так увлёкся своей поразительной идеей — писать дневник, что перестал выходить из дома. Йона возвращалась всё позже, она уже давно не успевала даже к пробуждению. Эхон этого даже не заметил.       «11 ноября n-го года Те расплавленные часы вновь появились. Интересно, это потому, что вспомнил о них, или потому, что мир живёт сам по себе. А может, это подсказка? Времени мало, нужно спешить...»       Он вспомнил, как ходил по перекрестью, как множество раз видел падающую Восьмую. Он был так счастлив, что память начала вспоминать белые пятна, что начал забывать всю реальность. Единственное, что он хорошо помнил, что Йона — его сестра. Порой даже собственное имя вспоминалось с трудом.       Погоня за птицей Тай привела его к изнеможению и маниакальности.       Ио было страшно. Она никогда в жизни так не боялась за Эхона, как сейчас. Будто бы, как тогда, он медленно сгорал в своём безумии. Теперь во сне он выглядел живее, чем наяву. Он почти не ел, исхудал до выпиравших рёбер, а блеск в карих глазах пугал Ио до дрожи. Она совсем не знала, что делать.       Лишь в редкие вечера он выходил в гостиную с книгой, садился у камина и читал свои сказки. В такие вечера она узнавала в бледном призраке родного брата. Недавно он читал ей одну интересную историю вслух.       «Небеса открывали здесь свою душу над пустынным камнем, над засухой, одиночеством и смертью. Такой чистой глубины нигде не видел он, только в этом опасном крае. Он искал свою мечту, бродил по свету и играл на потеху. Сколько ни прошли бы эти ноги вёрст, в голове всё так же свистел ветер.       Единственным верным спутником была для него тихая собачонка, которую он однажды подобрал на улице. Смышлёная тварь никогда не покидала своего хозяина, даже когда он искал дороги своей погибели.       Безродный принц дураков, ненужный никому, кроме своего верного друга. Порой вечная весёлость нрава не могла спасти шута от одиночества. Полог тишины питается слезами и разочарованием, он нежно слизывает с щëк боль.       Из ярких отблесков солнца сплетался перед глазами дурака образ прекраснейшей девы. Она мягко улыбалась, звала его губами беззвучно. Он тянулся к ней, ведь от неё веяло теплом, а он безумно замёрз.       Шут тянул свою любовь и розу первому встречному видению. Верный пёс цепляется за его ноги, рвёт штаны, а он всë равно тянется к пропасти. Безумие захлестнуло наивную душу, ноги несли его в объятия солнца, такого прекрасного и желанного.       А позади всё удерживают, всё ещё дорожат, не могут отпустить, не могут дать умереть. Но великую глупость не способна спасти даже столь же великая любовь. Наконец дурак касается девушки кончиком пальца. Он счастлив.       Его тело мешком упало вниз, встретившись с землёй. Кости его по сей день лежат в глубине тех высохших камней, где солнце нежно гладит останки...»       Дослушав до конца, Йона взяла у брата книгу и нашла иллюстрацию сказки. Юный мальчишка улыбался и открыто шёл по краю пропасти, а под ноги ему бросалась маленькая белая собачка.       Она провела пальцем по прямым лучам солнца над головой мальчика и сказала:       — Кажется, будто рассказ об отчаянном стремлении человека обрести мечту, избавиться от вечного одиночества, но на самом деле он о безумии.       Эхон странно посмотрел на сестру, провёл по рыжим кудрям рукой и отправил спать.       — Поздно.

***

      Шеринг мирно протирал прилавок, когда к нему вбежала практически рыдающая Йона. Она жутка напугала его, и он не медля подошёл к дрожащей девочке.       — Дитя, что произошло, расскажи мне, ты же знаешь, я помогу...       Не дав договорить, она, дрожа, еле выговорила:       — Эхону очень плохо, солнце давно уже село, а он так и не проснулся. Он умирает.       Старик побледнел, схватил девочку за руку и потащил обратно к ней домой, слишком резво для того, кому было так много лет, но она не обратила на это внимания.       Когда двери в комнату Эхона распахнулись, то перед Шерингом на кровати предстало серое высохшее тело. Из юноши вытягивали жизнь, он почти не дышал.       Старик судорожно взял его руку, проверяя токи жизненных сил. Почти высохли, как он и думал.       «Всё же было хорошо после того, как он побывал в зазоре, что с ним? Неужели Рупрехт не смог его уберечь, кого они могли встретить в перекрестье, что Эхона так потрепало?»       Шеринг вывел Йону из комнаты, сказав, что она будет только мешать, и, чтобы чем-то её занять, он попросил принести воды и чистый нож из стали. Сам же нашёл свечу, щёлкнул пальцами, и она зажглась, в темноте окна отразилось молодое лицо. Серебряный волос был съеден свечой.       — Звал, Клейн?       За спиной стоял Рупрехт.       Гоблин заметил мёртвого Эхона и сразу понял, зачем его позвали.       — Кто с ним так?       — Если бы я знал, не позвал тебя. Мне кажется, и так понятно, что это потому, что я решил показать ему зазор, где мы с тобой часто обитаем. Есть предположения, что пошло не так?       Рупрехт тоже провёл по венам на запястье юноши и почувствовал, как он высыхает. Провёл рукой в районе сердца, и, как и ожидалось, тишина. Коснулся волос, проверяя мыслительный поток, и понял, что Эхон не спит.       Гоблин долго всматривался в чёрные вены на щеках, но в голове была только одна догадка.       — Проводил полный анализ на связи? Он слаб, я понимаю, но других решений я не вижу.       Клейн колебался, пытаясь рассчитать самый безопасный путь, но его не существовало, когда разговор шёл о смерти.       — Я не пробовал, но на всякий случай попросил рыжую принести нужное.       — Серебряный?       Мужчина лишь усмехнулся:       — Откуда у бедных детей деньги на серебряный нож?       Руп тяжело вздохнул, понимая, что Клейн прав.       Раздался стук, но Йон ничего не сказала, лишь оставила под дверью воду и нож. Она понимала, что это единственное, что она способна сейчас сделать. Ей не хотелось видеть полуживого брата. Она слишком устала.       Они дождались, пока шаги за дверью утихнут, и забрали то, что им принесли.       Рупрехт провёл ножом по чёрной вене, кровь закапала в кувшин с водой, Клейн взял свечу и поджёг потемневшую воду. Нож они тоже обожгли, чтобы не дал ложного следа.       Пламя от кувшина взлетело до самого потолка, цветные языки плясали перед лицами. В огне горели чужие лица, быстро сменявшие друг друга, долго огонь искал в жизни Эхона следы.       Наконец вспыхнуло пламя зелёным и потянуло руки к Рупрехту. Клейн неверующе посмотрел на старого друга.       — Зачем тебе его никчёмная сила? Как ты мог, ты же ключник перекрестья, за то, что ты сделал, тебя же...       Его быстро перебили, гоблин смотрел с таким удивлением и шоком, что быстро стал оправдываться:       — Да как ты мог подумать, что это сделал я? Ты же знаешь, я не трогаю простых, тем более детей.       Огонь тянул свои руки к Рупу, но потом вдруг остановился и потянулся к ключам, что висели у того на поясе. Серый ключ огонь тщательно облизал и будто даже на себя потянуть попытался.       Они затушили огонь и стали разглядывать ключ, который выбрало пламя. Они оба сразу же поняли, что открывает этот ключ. Не долго думая, они воткнули его в ближайшую дверь и открыли её. Зазор ждал их.