Зло за сценой

      Порт и его окрестности, особенно старые доки — то еще местечко. Поэтому никто не станет осуждать меня за то, что я надел старую твидовую куртку с большими карманами — и в правый сунул кастет. Что поделать, если мой друг наотрез отказался воспользоваться полицейским сопровождением, настаивая, что наш визит должен выглядеть как сугубо частный. Сам Пуаро ни на йоту не изменил себе — костюм-тройка из голубой чесучи, бутоньерка в петлице, лаковые туфли и гамаши на пуговицах. Господи, ну кто сейчас носит гамаши? Но я ничего не сказал: переспорить Пуаро по поводу манеры одеваться — все равно что вынуть меч из камня. А я, хоть и зовусь Артуром, отнюдь не королевского происхождения.       А вот он не преминул заметить, что я выгляжу так, словно собрался на охоту.       — Так и есть. Я надевал эту куртку в прошлом декабре, когда ездил к старине Маулеру охотиться на кабанов.       Он ничего не ответил, только убрал с моего плеча какую-то шерстинку.       Таксист довез нас до Дрейк-аллеи и наотрез отказался углубляться в запутанную сеть переулков. Впрочем, автомобиль действительно имел шансы поободрать бока — уж очень узкими выглядели эти улочки, так что мы отправились пешком. Не очень-то приятное место — крыши домов почти смыкаются над головой, под ногами чавкает грязь и воняет рыбой и отбросами. Чем ближе к воде, тем сильнее становились запахи, а уж возле «Одноглазого спрута» и вовсе превратились в зловоние. Вывеска изображала головоногое весьма свирепого вида, в треуголке и черной повязке на глазу — под стать вывеске оказался и хозяин.       Согнутый чуть не до земли, с хитрым морщинистым лицом, которое наискось пересекал пестрый платок, он владел несметным числом туземных сувениров — от португальской майолики до японских нэцке, от чучела полярной совы до австралийских бумерангов. Все это богатство грудилось и громоздилось без всякой системы и метода — тем интересней было разглядывать и ощупывать все эти сокровища Али-бабы. Имелись тут и африканские маски, копья и ножи. Туда и устремился Пуаро, в то время как я застрял среди чучел зверей, птиц и даже рыб.       — Отличный нож, сэр, клянусь брюхом акулы! — уверял старый пират, заметив интерес моего друга. — Черное дерево, ручная работа!       — Откуда он? — Пуаро так и сяк поворачивал кинжал, как две капли воды похожий на тот, что прервал жизнь бедного мистера Брукса.       — Из Кении. Боцман с «Сириуса» каждые полгода пополняет ассортимент, хе-хе. Остался последний, а «Сириус» сейчас только огибает мыс Доброй Надежды…       Пуаро при этих словах торопливо достал бумажник и расплатился. Судя по блеску единственного глаза, продавец заломил несусветную цену, но мой друг остался кротким, как ягненок. Лишь огорченно сказал:       — Я хотел пару — люблю симметрию. Когда, вы говорите, вернется «Сириус»?       — Пришвартуется пятого октября, по расписанию, — пожал плечами старый пират. — Эх, что бы вам не прийти на той неделе! Тогда бы вам досталась парочка.       — Я, кажется, знаю, кто посетил вас на той неделе и приобрел все кинжалы, — хмыкнул Пуаро. — Это наш друг виконт Аллистер обзаводился африканскими трофеями.       — И голову зебры, — поддакнул я.       — Вы знаете того чудака, который скупил половину моей лавки? — оживился хозяин. — Голова зебры, самый большой аллигатор, десять статуэток черного дерева, дюжина кинжалов…       Он даже зажмурился от удовольствия.       — Только вот кинжалов у меня было четырнадцать, и еще два оставалось. Один купили вы, а другой — какой-то господин, может, тоже виконт.       — Возможно, и его я знаю, — мурлыкнул Пуаро, вдруг заинтересовавшись главным здешним сокровищем — шкурой громадного ягуара, что раскинулась между турецкими ятаганами и двухфутовой моделью клипера «Катти Сарк». Он склонился над головой зверя и принялся пересчитывать ему усы с правой стороны. Потом с левой. Небрежно заметил:       — Он такой маленький, чернявый, с бородкой и бакенбардами?       — Да кто ж его знает, — развел руками хозяин. — В лавке тогда внук мой был, он дурачок.       — Ну что ж, — Пуаро заглянул в стеклянные глаза ягуара и вежливо приподнял шляпу. — Всего доброго.       — До свиданья, — сказал хозяин несколько разочарованно. — У нас есть еще шахматы из слоновой кости, нарды из сандала…       — Благодарю, мой друг… — Пуаро еще раз прикоснулся к шляпе и шагнул за порог.       — Кальяны, мундштуки, кожаные фляжки… — тут я чуть замешкался — давно хотел приобрести новую фляжку. Моя осталась в амазонских джунглях. Садясь на пароход в Сан-Паулу, я как-то совсем забыл об этом предмете экипировки, а тут решил приобрести, раз уж подвернулся случай.       Торопливо отсчитывая два шиллинга, я наблюдал через открытую дверь лавчонки, как Пуаро атаковали две представительницы древнейшей профессии.       — Не желаете ли развлечься? — обратилась к моему другу брюнетка с лиловым боа на тощей шее.       — Нет, мадам, — вежливо ответил Пуаро.       — Оставь бельгийца в покое, — сказала ей толстуха в рваных кружевах. — Нас ждут в «Трех каракатицах».       Мне стало так смешно, что я притормозил в дверях: уж очень потрясенным выглядел Пуаро.       — Мадам, чрезвычайно приятно, что вы поняли, что я — бельгиец, — он приподнял шляпу и поклонился.       — А то я бельгийцев не видала, — хмыкнула толстуха, скользнув по нему взглядом жирно подведенных глаз. — Были у меня парни из Гента — я фламандский акцент ни с чем не спутаю!       Вторая не пожелала упускать клиента:       — А я могу и по-французски, и по-арабски, и по-японски!       — Оставь, он вообще не наш игрок, — толстуха дернула ее за руку. — Мосье, матросики снимаются в «Синей чайке» — до перекрестка и направо.       Лицо Пуаро вновь дрогнуло — воистину, этот день побил все рекорды по выведению моего друга из равновесия! Я, правда, не уловил смысл последней фразы, но уточнить не решился. Жрицы продажной любви давно скрылись за поворотом, а Пуаро все хмурился и молчал, не желая посвящать меня в свои умозаключения относительно африканского кинжала. Я чувствовал вину за то, что оставил друга одного в таком неприятном месте — пусть всего на минуту — и удвоил бдительность, сжимая в кармане кастет. Тем более, что начинало смеркаться, стало шумнее, навстречу все чаще попадались подвыпившие моряки, а из распахнутых дверей пабов лился хохот, непристойные песенки и брань на всех языках мира.       Мне стало не по себе. Хоть я и бывалый путешественник, но лондонское дно не принадлежит к моим излюбленным маршрутам. Будь я один — не видел бы проблемы, но Пуаро словно магнитом притягивает взгляды везде, где появляется — исключая, пожалуй, только высшее общество. Как правило, это просто любопытство к необычному — а Пуаро необычен со своими гамашами, бутоньерками и высокими воротничками — но сейчас повышенное внимание могло в любой момент стать опасным. Я придвинулся ближе, касаясь плечом его голубого пиджака. Поняв без слов, он чаще застучал тростью.       Напали на нас в полной тишине. Мы уже поворачивали на Дрейк-аллею, где ждала машина, как из подворотни выдвинулись трое громил самого отъявленного вида. Двое загородили нам дорогу, а третий встал сзади, отрезав пути к отступлению.       — Что это такое красивое? — кривляясь, сказал самый наглый, протягивая руку к брелоку с аметистом, что украшал жилет Пуаро. — Часики, камушки, деньги — сюда, живо!       Пуаро отпрянул, с искаженным в гримасе страха лицом. Я кинулся вперед, впечатав свое оружие в скулу грабителя — кастет вспорол кожу и сломал скуловую кость. Развернувшись, я увидел, как Пуаро хватил тростью второго нападавшего — так, что тот свалился, воя и держась за предплечье. Третий кинулся на Пуаро с ножом — я метнулся наперерез, рука свезла грабительский нос, как комок газетной бумаги, и врезалась в стену. Адская боль прошила руку до плеча, я с трудом сдержал крик. Нож отлетел в сточную канаву и с бульканьем затонул. Отребье было повержено — к счастью, ведь правая рука моя повисла, как плеть. Двое нападавших лежали неподвижно, а третий улепетывал, прижимая к груди сломанную руку.       Схватив меня за локоть, Пуаро засеменил к автомобилю. Водитель нервно оглядывался, открывая нам дверь и заводя мотор.       — Гастингс, вы целы? — с тревогой обратился ко мне Пуаро. — Покажите руку!       Я протянул ему правую ладонь. Пуаро бережно снял измазанный кровью кастет и поморщился: стальной край ободрал мне кожу с костяшек. Но царапины — это ерунда. Прощупав каждую косточку, он с облегчением констатировал, что переломов нет.       — Бить кастетом по камню — не самая лучшая идея, мой друг, — покачивая головой, сказал он.       — Пустяки, — отмахнулся я. — Заживет, как на собаке.       Я ошибся. На следующее утро рука болела так зверски, что я проснулся ни свет ни заря. Под повязкой, которую вчера соорудил Пуаро, не покраснело и не распухло — но ломило так, что я выпил две таблетки болеутоляющего, найденные в столе у мисс Лемон. Вскоре стало полегче, я смог умыться, побриться и даже одеться, несмотря на то, что мешали бинты.       А вот галстук повязать не смог.       Решив просить помощи у Пуаро, я вторгся в его спальню, когда он еще фланировал без пиджака — на светло-сером жилете гордо красовался брелок с аметистом, точно по линии пуговиц. Проследив направление моего взгляда, мой друг приосанился — после краткого разговора в такси мы больше не обсуждали с ним вчерашнее происшествие, как и подобает джентльменам, — но по любым меркам мы с ним были молодцы.       — Доброе утро, Пуаро, — сказал я, протягивая ему галстук.       — Мой дорогой Гастингс! — просиял он, оглядывая меня с головы до ног. — Как ваша рука?       — Побаливает, — признался я. — Стащил у мисс Лемон две таблетки пирамидона.       Если я надеялся, что Пуаро просто завяжет мне галстук и отпустит с миром — то ошибся. Видимо, все запасы английской сдержанности он исчерпал вчера, и сегодня мне досталось по полной. Усадив меня в кресло, он вдоль и поперек изучил мою ладонь, десять раз переспросив, нет ли где опухоли или покраснения. На всякий случай прошелся пальцами до локтя и до плеча.       — Пуаро, довольно, — взмолился я наконец. — Я всего лишь ободрал руку, это не смертельно.       Его большие темные глаза впились мне в лицо. Ресницы, казалось, зашевелились, как лапки жука:       — Вы всего лишь спасли Пуаро жизнь, мой друг.       — Вы и сами неплохо справились, — возразил я, вспомнив, как ловко он уложил противника тростью. В голову пришла мысль, что для Пуаро трость скорее оружие — легальное, эффективное и незаметное — а не опора, как думает каждый, глядя на его семенящие шажки. Что же еще скрывает Пуаро?       Часы отбили половину восьмого. Пора завтракать. Скоро придет мисс Лемон.       Наконец Пуаро удовлетворился осмотром и приступил к тому, зачем я пришел — к завязыванию галстука. К счастью, галстук не вызвал у него возражений — будь его воля, я носил бы исключительно пейсли, но и узкая белая полоска по темно-синему полю удовлетворила его эстетические запросы.       Подняв воротник сорочки, он обернул его шелковой лентой, придирчиво отрегулировал длину концов и приступил к священнодействию. Пуаро носит только галстуки-бабочки, так что обычный мой полувиндзорский узел может, наверное, завязать с закрытыми глазами, стоя вверх ногами и диктуя письмо мисс Лемон.       Но не сейчас — два раза узел показался ему недостаточно идеальным, и он начинал все сначала. Шуршание шелка, его руки у моего лица, тепло тела, еле уловимый запах, пробивающийся сквозь лаванду, — все это привело меня в какое-то странное состояние. К щекам прилила кровь, сердце застучало сильнее. Наверное, от таблеток.       Наконец, он затянул узел в третий раз — и отступил, любуясь своим творением.       И я увидел.       На брюках его, не прикрытых пиджаком, вспух бугор совершенно неприличной страсти.       Я окоченел. В ушах зашумело. Кажется, никогда в жизни мне не было так неудобно.       Пуаро, конечно, все понял — казалось, его глаза, как кипящая смола, прожгут меня насквозь — но я молчал, и он, с застывшим лицом, отступил, повернулся к вешалке, где висел на плечиках пиджак, с треском влез в него и через секунду уже громыхал на кухне чайником.       Я сидел словно оглушенный, не чувствуя своего тела — так мне было неловко. За него. За себя — потому что не знал, как теперь себя вести. Поймите меня правильно, я учился в Итоне и, конечно, кое-что знал про такое. Но для джентльмена это неприемлемо, недопустимо. И незаконно! Конечно, в свете вращаются всякие люди, про некоторых «убежденных холостяков» все догадываются — но эти догадки всегда окрашены такой смесью брезгливости, снисходительности и презрения, что… Нет! Я не желал даже допустить возможность, что Пуаро — из их числа.       Чем дольше я над этим размышлял, тем легче мне становилось. В конце концов, мне, наверное, просто показалось. Я был ранен, плохо спал, принял лекарство — возможно, превысив дозу. Ничего не было. Мне показалось.       Я вышел к завтраку, напевая какую-то веселую песенку. Пуаро оторвался от газеты, окинул меня нечитаемым взглядом и вновь уткнулся в новости. Я уселся, налил себе чаю и впился зубами в тост с маслом — как всегда, заботливо приготовленный для меня Пуаро.