By the savage river

Обвенчавшиеся успехом поиски, которые он давно оставил, не принесли даже эфемерного облегчения. И стоило вернуться домой, он привалился спиной к двери, устало пройдясь по уликам чужого присутствия. Небрежно брошенный плащ на подлокотнике, кофейный кружок от чашки на белой столешнице и зимний сапог, свисающий длинным голенищем с лестницы. Внутри прокатилось принципиальное фырканье. Вечно всё разбрасывает. После вымотавшего его за последний час и так омерзительного дня хотелось только одного. Упасть лицом в подушку. Но он почуял терпкие фруктовые ноты и, попутно вытерев след со столика, захватил с кухни бокал, отправившись к лестнице. Сил убирать разбросанное шмотьё просто не было. Не сегодня. Сегодня он остановился перед гладкой дверью, вдохнул уже насыщенный аромат хмельного уныния и, выдохнув, потянул её на себя. — Опять ты за своё, — уставший голос прозвучал как всегда грубо. Но распластавшееся в пустой ванне недоразумение, вяло болтающее перекинутой через борт ногой — той, что в сапоге — перекатилось затылком по сверкающей эмали и с залитыми зеньками расплылось в широкой лыбе. — Р-и-ив! — Отсалютовав полупустой бутылкой. — С возвращением! — не вяжущимся с серыми патлами тоном. — Ага, — ступил он внутрь. Никогда не научится скрывать эмоции. — Прекращай бухать в ванной. Моветон какой-то… — опустившись на борт и забрав бутылку, плеснул он бренди в принесённый снифтер. Больше положенного. — У меня выходной, — протянула Кензи. — Да и сегодня можно… — вторя его мысли, которую Ривер никогда б не озвучил. И он, придержав бутылку, залпом осушил бокал, а затем, наполнив его уже как положено на два пальца, вернул пойло красноносой. Потеснив её, занимающую в два раза больше места. Да уж. Если бухать одному в ванне — это моветон, то как назвать двух молча накалдыривающихся калек? Даже ведь не почитающих ничью память. По сути, просто прячущихся в этой ванне от звенящего сводящей с ума тишиной дома. Одновременно вместе и поодиночке. Каждый в своих мыслях. Он специально отгораживался от её — водящих хороводы в перевёрнутой вверх дном черепной коробке. Своего бардака хватало. — Я нашёл его… — спустя три с половиной порции всё же выронил он, услышав шорох ресниц, — …хотя и не искал, — добив счетчик до четырёх. Кензи, гуляющая по его профилю расфокусированным взглядом, моргнула и, к сожалению, догнала смысл слов. Подсобралась. Хотя при сочетании подкошенной координации и скользкой поверхности это заняло время. Но в итоге она села ровно, убрала с него ноги и приблизила свою румяную физиономию. — «Его»? — Мальчишку. В двадцати минутах прогулочного шага от Конгресса, — сорвался с губ неподдельный смешок от абсурдной простоты, — …работает в скромном пабе с двумя другими оборотнями. Там до безобразия непритязательно, тепло... а ещё у них есть милый котик. — Чт’ ой… какой котик? Арджент, ты за идиотку меня держишь?! — Да. Но сейчас не об этом. — Кензи, едва не промазав, невесомо шлёпнула его по плечу и уложила подбородок в ямку меж согнутых коленок. Он же просто откинулся затылком, прикрыв веки. — Почему, блядь, именно сегодня… Теперь два ютящихся в ванне взрослых человека показались даже более жалким зрелищем. — Он тебя не узнал? Ривер, пройдясь языком по внутренней стороне зубов, собрал с них остаточный вкус бренди, оттенивший ржавым железом. Просто мотнул головой. — Даже не отшиби он себе память — вряд ли б узнал. Похоже, он полностью потерял контроль над магией… он до нелепого обычный пацан, Кензи, — почувствовав нарастающий истеричный надлом в собственном голосе. — Когда я зашёл, их главная проблема состояла в старом граммофоне. Этот щенок бил себя в грудь и распинался об эре электроники. Словно сама вселенная меня за идиота держит… — А ты уверен, что не ошибся? — Достала, ты можешь уснуть, а я поговорю сам с собой? В тебе половина бутылки! — Во мне полторы бутылки! — Аж оскорбившись. — Ты сильно припоздал на «вечеринку», — хмыкнула та, пока Ривер не уставал поражаться её устойчивости к алкоголю. — И нет, не могу, — с дотошной миной. — Бесишь, — прошипел он, теперь нарочно ударившись затылком о борт. — Уверен. Мой волк всполошился, когда я проходил ми… — Едрить! Волк?! — подскочила та, оглушив его приумноженным акустикой воплем. — Погоди-погоди, я принесу свои записи… ой-ё-ё-й!.. — проиграв гравитации. — А ну сидеть, маразматичка! — молниеносно поймал он припадочную за рубашку, не дав разбить себе нос о кафельный пол и вернув обратно. — Я тебе не подопытный. — Кензи надула губы. — Это всего лишь естественная реакция. Не больше, не меньше… — опустошённо потупив на пустой бокал. На дне перекатывалась одна янтарная капля. В горле стоял железный ком. А над душой нашедшее их даже в маленькой ванной присутствие. — И что планируешь? — Прослежу, — небрежно пожав плечом. — В Конгрессе уже пахнет жареным, рано или поздно Амарок объявится. До тех пор посмотрю, во что он превратился. — В кого. Ты говоришь о человеке, Рив. О ребенке, — необычайно трезво и ненужно. — Пожалуйста, скажи мне, что понимаешь это. Не он виноват в случившемся. — Ну да. — Их смерть лежит на руках Амарока и всех свиней из Конгресса. — Смерть, может... — заглянул он в глаза выстроившимся перед ванной призракам. Тем семерым призракам, которым не довелось чести дожить до четвёртого десятка. Возможно, к лучшему, если взрослая жизнь настолько дерьмова. Они улыбались и не обижались, что за них сегодня так и не подняли бокал. Они всё понимали. Но восьмой стоял позади, предоставляя его воспаленным глазам лишь аккуратный светлый затылок. И он, сморгнув проступающую соль, отвернулся к так же отведшей взгляд от пропитавшего этот дом наваждения лахудре. — А что делать с кровью? Они погибли из-за Амарока или их убил ребёнок? Столько лет прошло, а он все равно не мог честно ответить себе на этот вопрос. Как и понять, есть ли разница. Этого ответа не было и у Кензи. Зато в ней было полторы бутылки обезболивающего, чтобы лечь поудобнее, снова закинуть на него свои ноги от ушей и спрятаться от призраков в полудреме. Можно было бы до бесконечности переливать из пустого в порожнее причины и оправдания, вспоминать о возрасте ответственности и презумпции невиновности, но всё это давно потеряло своё значение. К какому бы ответу Ривер ни склонялся, он сделал свой выбор слишком давно. Стоя над обрывом, внизу которого расположилась одиночная хижина. В одной ладони седые короткие волосы стоящего на трухлявых коленях старика. В другой — рукоять. И обе трясутся, в отличие от спокойно свисающих по швам дряхлого оборотня, толкнувшего их в тот ад. — … тебя переполняет ярость, Арджент. — Ничего его не переполняло. — …убей, если тебе станет легче. — Любое зарождающееся чувство выливалось наружу из пробитой насквозь дыры. — …я отжил своё, только не оставляй этого мальчика. Ему нужен хоть кто-то... — Этот «кто-то» точно не я, — проводил он забежавшего в хижину оборванца, — …но и не ты, Айк, — всего одно движение, оросившее землю густым ржавым железом. Он тогда просто переступил через тело, даже не вытерев по потерявшей актуальность привычке лезвие. Заразиться дважды ему не грозит. Предплечье всё ещё саднило, хотя шрам полгода как зажил. И когда мальчишка, разумеется, не найдя внутри того, кому он только что вскрыл горло, выбежал на крыльцо, принявшись потерянно осматриваться, пальцы сжали рукоять до хруста. Искать его, чтобы убить. Чтобы не допустить повторения истории. Нет. Искать его, чтобы отомстить. Отомстить, блядь, десятилетнему ребёнку. Чтобы стало хоть чуть-чуть легче. Искать его, чтобы сейчас колебаться. Он своими глазами видел, на что способен этот с виду самый обычный ребенок, сейчас даже с расстояния мили отчетливо выглядевший настолько брошенным, что сжалось бы сердце. Сжалось бы, если б он не видел своими глазами, на что тот способен, в одночасье растерзав на куски всю его жизнь. Столько жизней… Почему такой монстр выглядит как самый обычный ребёнок? И если бы тот посмотрел вверх, может быть, и увидел бы своего наблюдателя. Может быть, встреться он с этими зелеными глазами, в которые далось заглянуть всего один раз, когда он ещё хотел спасти этого мальчика — Ривер вспомнил бы о том себе. Ещё способном отличить хорошее от плохого. Может быть, заглянув в них ещё один раз, он нашёл бы в себе силы для другого решения. Но ему было двадцать четыре. В груди была кровоточащая пробоина. А в ушах всё ещё стоял многоголосый истошный крик. И всё, что Ривер мог для него тогда сделать, это просто уйти. Раз не в силах убить. Уйти, оставив его на растерзание судьбе. Просто наплевав на то, что с ним станет. Чтобы потом ещё дольше убеждать себя, что ему правда плевать. Сдох тот от голода или всё-таки выжил? Всё равно. Обрастать смирением с этим выбором без возможности всё исправить. Не сожалеть об всё же ослепившей его тогда ярости. Не думать о том, как бы всё обернулось, если б он наскрёб в себе силы посмотреть в глаза оставленному на крыльце старой хижины ребенку, с которым судьба уже обошлась самым худшим образом. Не вскрывать хранившуюся в спальне папку с колдографией, приложенной к журналу испытаний. Не возвращаться даже в мыслях к тому обрыву, чтобы в итоге пойти на поводу у учуявшего знакомую вонь волка и войти в злосчастный бар, столкнувшись с теми же зелеными глазами. Жадными до жизни. Счастливыми и разгоряченными. В каких-то шести метрах. Спустя девять лет. Чтобы сразу осознать, что всё равно никогда не было. — …и как он выглядит? — уже сонно пробубнила себе пьянь под крючковатый веснушчатый нос. — Как смазливая глиста в обмороке, — потянуло уголок губ в сторону. Припомнив развернувшегося на барном стуле и взмахнувшего длинными тёмно-каштановыми волосами стройного парня. Вытаращившегося на него, как на смерть с косой. Сверху вниз. — И вымахал, гад. Кензи скорее хрюкнула, чем усмехнулась, и не прошло и трёх минут, как ванную заполнило тихое сопение. А он, раскрутив оставшуюся на дне каплю бренди, таки отсалютовал стоящим над душой семи юношам и девушкам. Зажмурившись, чтобы нахрен не видеть их всепрощающие лица. Что бы они сказали, узнай, во что превратился он сам? Увидь они этого израсходованного поношенного ублюдка. Просроченного, словно его жизнь на самом деле закончилась в тот день, а тот, кто увидел следующее утро — ходячий разлагающийся труп, вряд ли способный что-то почувствовать и потому пытающийся уцепиться хоть за какой-то смысл просыпаться по утрам. За одну оставшуюся ему цель. Месть. Нет, эти бесшабашные надоеды не хотели бы этого. Наверное, они бы желали, чтоб он по-настоящему жил, воспользовавшись шансом, выгравированным пятью полосами на правом предплечье, не давшими ему сдохнуть. Подарившими вдох из неосевшей пыли и ржавого железа. Они бы точно знали ответ. Они бы сказали, что знали, на что шли, и будь возможность переиграть, сделали бы ровно всё то же самое. Потому что это был их долг. Вмешаться. Но мёртвые не говорят. Только маячат оставленными в каждом уголке дома блеклыми воспоминаниями. Они бы не винили ребёнка в своей смерти. Когда ты вспарываешь кому-то горло, вина ложится не на испачкавшееся в крови лезвие, а на чистую ладонь, держащую рукоять. И все те дети были лишь оружием в руках выковавших их кучки фанатиков. Просто иногда оружие выходит из строя. Ривер понимал. Но что делать, если из строя выходит оружие массового поражения? …ты говоришь о человеке, Рив… скажи мне, что понимаешь это. «Человеке». Полгода наблюдать за тем брошенным щенком, выросшим сам по себе и всё равно принявшим чью-то руку. Он столько раз выискивал подвох, не веря этой приторной повседневной идиллии. Не верил своим глазам, видящим не убийцу, не оружие, а упрямого опездола, слишком много жалующего на обязанности, но в итоге всё выполняющего с третьего пинка под зад. Слышал ни разу не фальшивый смех за дверью кухни. Пререкания, мелкие бытовые склоки. Видел, слышал и просто отказывался верить, всё равно ожидая подвоха. Словно он хотел обнаружить этот подвох. Может, тогда бы диафрагму не проедало отвращение к самому себе. За то, что он оставил того мальчишку на опустевшем крыльце. За то, что лишил его человека, который мог о нём позаботиться. Узнай Тэйт об этом, вряд ли бы пускал на него слюни, как на кусок расхаживающего стейка — ещё одно доказательство, что перед ним просто напичканное гормонами дитё, которое следует подвесить с небоскрёба вниз головой, чтоб мозги перетекли в нужное место. «Ещё одно доказательство» и последнее, чего не хватало Риверу для полного счастья! Этот пацан и без того настоящая боль в заднице. Когда он на свою голову проболтался под стаканчик о совершенно не кстати приключившемся дерьме, Кензи нехило прокачала себе пресс, катаясь по полу. — Ну, Ри-и-в!.. — вылезла она из-под стола, — что за тёмная аура? — Это моё лицо. — Если б ему давали по драготу за эту фразу… — И почему ты вообще здесь? — У меня выходной! — Я не об этом, — подумав, что давненько не выкидывал её вешалку. Пожили, блядь, вместе полгодика. Однако только себе и можно было признаться, что если б не Кензи, он давно бы вздёрнулся в один чудесный вечер. Либо к нынешним годам превратился бы в ещё большее ничтожество. Ей признаваться не нужно. Она и так в курсе. — А я считаю, всё к лучшему. У вас там, наверное, волчьи феромоны аж витают в воздухе! — совсем спятив, скосила та понимающий взгляд, похлопав его по запястью. — Будь с ним помягче… — Ага, уже. Что у них там витало, так это только односторонние несбыточные фантазии, которые Ривер отгонял от себя, подобно рою приставучих насекомых. Трезво — в отличие от некоторых неуравновешенных — отдавая себе отчет, насколько они неуместны. Был бы толк, он бы Тэйту прямо по лбу мухобойкой надавал, чтоб перестал атаковать его своими жужжащими над ухом «очень незаметными» взглядами. Угораздило же вляпаться… Даже если отмести тот факт, что первая встреча в баре не являлась их первой встречей, подобное просто недопустимо. Даже не будь между ними разницы в тринадцать лет. Хотя этот нюанс Ривер бы не спешил снимать со счетов, несмотря на совершеннолетний возраст. В конце концов, предоставленный сам себе в отрыве от социума столько лет, Тэйт дотягивал максимум до подростка в развитом теле. Неплохо развитом, конечно, но это к делу совершенно не относится! К делу напрямую относится тот немаловажный факт, что Тэйт абсолютно не вдупляет, что конкретно испытывает. Ривер не дал ему ни единого намёка, который тот мог бы интерпретировать как приглашающий жест для своих влажных поползновений. Он специально вёл себя холодно, отстранённо, что при перманентно мрачном лице и грубом голосе можно было расценить как подлинное безразличие. Весьма на руку. В его задачу не входило с кем-то сближаться, налаживать контакт или не дай боже сюсюкаться. Он каждый день повторял себе, что переступает порог бара только затем, чтобы присматривать за способной взорваться в любой момент бомбой. Не имея права воспринимать Тэйта иначе. Потому что, когда раздастся обратный отсчет, ему уже нельзя будет колебаться. И именно по этой причине ему с таким скрипом давалось звать того по имени. Имя одушевляет. Каждый раз, когда эти четыре буквы мягко обволакивали язык, прежде чем огрубело слететь с губ, перед ним сразу появлялся человек. Не объект. Не оружие. …скажи мне, что понимаешь это. Но худшее случалось, если Тэйт звал его по имени. Его взгляд тут же примагничивался следом, а всё рациональное здравомыслие поднимал, подобно пыли, виляющий волчий хвост. И даже скрытый тканью рубашки или иллюзорными чарами шрам словно начинало припекать. Однако это ведь: Всего лишь естественная реакция. Не больше, не меньше… Не тут-то было. Спустя полгода стало невозможно отрицать, что это самое сраное обстоятельство, которое только можно было представить. Из всех возможных. Потому-то Кензи и ржала, как непрожаренная конина, услышав его исповедь. Благо тот хотя бы не способен чувствовать своё воздействие на его волка. И пусть Тэйт окончательно потерял контроль над своим, пусть их связь была ослаблена из-за статуса Тэйта, Ривер был уверен, что в этом обстоятельстве и дело. Не мог тот проникнуться к нему никакими высокими чувствами. Просто не мог. Всё, что того притягивает — это голый животный инстинкт, который Тэйт путает с влечением. Инстинкт, представляющий проблему лишь для того, на чьём теле оставлен след. Заставляющий отвоёвывать каждое действие, направленное против того, кто оставил этот след. Вырывать с мясом собственную волю из впившихся в неё острыми когтями пальцев. Изо всех сил сдерживать дрожь, подступающую к руке, намертво вцепляющейся в рукоять приставленного к пульсирующей артерии клинка. Выталкивать влияние, разливающееся в зеленых проедающих снизу вверх глазах на фоне замызганной подворотни. — Уже срастил, что к чему? Что ты такая же выдрессированная псина Амарока, как и те шесть шавок. Если бы Тэйт не спросил у него про Харли, он бы смог сделать то, что от него требовалось? Ривер не знал. Но Тэйт спросил. И как бы в нём ни бушевал гнев из-за упущенной цели, которую пришлось упустить, чтобы не дать ей добраться до своего утерянного актива… насколько бы громко одна его часть ни кричала во всю глотку, что вот он — тот самый подвох, то же самое лицо, искаженное от звериной злобы, способной уничтожить что угодно в своей неукротимости… перед ним снова возник человек. Не грёбаный актив, от которого лучше избавиться, прежде чем его вернут истинные владельцы. Человек. Человек, волнующийся за кого-то важного ему. — Кого я убил? Кого-то важного тебе? Раздавленный голос, отозвавшийся под рёбрами натужным скулежом. Кем бы Ривер себя считал, ответь он кому-то в таком состоянии, что… Да. И не одного. Ответь он таким образом — сам бы не смог назвать себя человеком. Пусть и всё за него сказало его молчание. И насколько же проще было кинуть прямо в лицо: я перережу тебе глотку, даже не моргнув. Проще, потому как Тэйт не может прочувствовать, какая это откровенная ложь. Дешевый фарс. Блядское лицемерие. В части «даже не моргнув». А чистая правда была, наверное, только в том, что Ривер пролежал всю ту ночь, не сомкнув глаз и слушая то сбивающееся, то выравнивающееся внизу сердцебиение. В грёбанной надежде, что оно прекратится. Исчезнет. После хлопка входной двери. Согласен – комната справа от лестницы. Нет – знаешь, где дверь. Правда была в тяжелом выдохе, сорвавшемся, когда он увидел так и не вставшего из-за стола парня. Не воспользовавшегося шансом сбежать и освободить их обоих из этой литой клетки. Промёрзшей настолько, что он давно потерял в ней голос. А когда он прорезался сквозь скованные связки, слова кристаллизировались лишь в проникающие под кожу осколки полуправды, лжи и недосказанности для отвода глаз. Но если бы он мог сказать правду, от дрожи в голосе по оледеневшему горлу наверняка поползли бы глубокие сколы. Если бы он действительно мог себе позволить сказать всю правду, он бы всмотрелся в переливающиеся сочностью лета глаза, в которых в одночасье может разразиться горящая багровым пламенем преисподняя, и произнёс бы только: Я не хочу тебя видеть. Не хочу видеть, как ты ревностно уводишь взгляд. Ведь ты даже не представляешь, насколько легко в нём читается обида. Детская, нелепая обида. Ты обижаешься, что не получаешь от меня чего-то большего. А что я могу тебе дать, когда именно мне придётся убить тебя, если ты не научишься себя контролировать? Я не хочу быть ответственен за это. Часть меня видит в тебе жертву, брошенного щенка, который просто хочет ласки. Но часть меня всегда будет видеть в тебе монстра, недостойного спасения. Я не могу так просто вытравить её. Часть меня виновата перед тобой. А ещё одна считает, что ты заслужил всё, что с тобой случилось. Потому что я ничтожный человек, не способный найти в себе силы для прощения. Но во всей моей испещрённой душе не найдется такой, даже самой малой части, которой было бы — как ты наивно уверовал — на тебя плевать.

***

…схаваешь всё, что я тебе скормлю?.. долго ли ты продержишься... терпимо?.. повторим… Арджент, хватит!.. ты его утопишь! Ага. Скорее Ривер утопит себя, склонившись под бьющий в затылок охлаждающий напор. Кровь уже остановилась от прилетевшего в височную долю булыжника — удачно всего лишь оцарапавшего его, а не проломившего череп — однако пальцы до сих пор потряхивало от перенапряжения. Вообще-то, потряхивало всё тело. Каждую мышцу, задействованную в удержании вырывающегося из его хватки парня. Конечно, он ожидал, что тот выйдет из себя. Собственно, это и нужно было. Не учел Ривер только того нюанса, что, когда в него запустят вышедшей из берегов, блядь, рекой, с ней под шумок поднимутся разогнавшиеся до скорости пуль камушки. — Проклятье… — с нажимом собрал он с лица стекающую влагу, тряхнув ладонью и перенеся вес на упирающиеся в раковину руки. И сколько ни пытайся смыть с себя этот день, под веками всё равно стояло озлобленное, искаженное до неузнаваемости лицо с пылающими глазами. Такое же, как и в день нападения на Конгресс. Такое же, как и в тот день. Не имеющее ничего общего с тем парнем, что ноет о перерывах в тренировках и по-детски закатывает глаза на нравоучения. Ни сожалений. Ни осознанности. Просто чистая испепеляющая ненависть. Словно на весь мир. Тэйт даже не видел его. Пусть и пару секунд. До того как в зверских чертах проступило разглаживающее их осмысление. За секунду до предназначенного «снесённой башне» удара. Ибо, если запускаешь в кого-то грёбаной рекой, будь готов хорошенько проспаться! Снаружи нетвёрдо постучали и, не дожидаясь приглашения, пригласили себя самолично. — Я ухожу… Ривер, подняв взгляд, перевёл его со своего незавидного отражения на понуро подпёршего дверь гостя. — Ждёшь прощальную вечеринку? — Я на работу ухожу, гном садовый! — Мигом взбодрилась Кензи. Ривер необходимо приподнял брови, хотя даже это движение далось с трудом. Кензи же, проанализировав своё затупившееся остроумие, махнула рукой, мол, первое, что пришло в голову, и прошаркала из охватывающего спальню зеркала, висящего напротив входа. — С каких пор твоё рабочее место на моей кровати? — привалился он к косяку личной ванной, и Кензи, разогнувшись, пододвинулась ближе к краю, вперившись в него отчаянным желанием обсудить всё и в мельчайших подробностях. — Не-а, я не в настроении для дебрифинга, — направившись к изголовью, — и я в порядке. Лучше скажи как... — Как-как, в отрубе! Твой хай-кик отправлял в кому и без сил оборотня. — Ривер непроизвольно ухмыльнулся, подобрав рубашку с заправленной постели, чтобы не дразнить старательно не смотрящую на его голый торс маньячку. Нет, ей не было дела до него, как до мужчины, но он буквально чувствовал, как той не терпелось завалить его и исследовать под лупой оставленные от встреч с другими оборотнями шрамы. Блеклые, в отличие от того, что на предплечье. — Спасибо, — крутанулась та, смяв покрывало, как только он прикрыл «соблазны» Франкенштейна. — И ты не в порядке, Рив. Зачем ты сменил меня? Прошло всего два дня тренир… — Да хоть две недели, — перебил он, подобрав с тумбочки пачку сигарет, — ничего не получится, если он будет сдерживаться. Ты лучше меня знаешь, чтобы научиться контролировать силу, нужно знать свою силу, — упав на приставленную к дальнему окну софу и отвернувшись, — а тебя он боится и пальцем лишний раз тронуть. — Зато ты теперь как выжатый лимон! — Спасибо, покурил. Расслабился. — Для тебя противоестественно причинять ему вред, ты перебарываешь саму природу… это, конечно, просто поразительно! Даже завидую, вот бы изучить изнутри эту связь между обрати… — запнувшись об его держи-себя-в-руках-психичка-долбанная взгляд, — извини, опять понесло. Но, как твой врач... — Ты не мой врач. — Как коллега. — Ты бывшая коллега. — Как твой друг! — Ты… — ой, да в жопу. — Говори уже, — подпер он саднящий висок, жалея, что вообще повёлся на этот разговор. По крайней мере, её устраивает разговаривать с полупрофилем. — Перестань притворяться, будто ничего невообразимо-ужасного не происходит! Я, блин, лучше всех знаю, как выглядит притворство. Я притворяюсь на службе каждый день с момента, когда ко мне в палату пришли с расспросами о вашей операции. Ты хоть понимаешь, как это больно понять в ту же секунду, что вы все мертвы, и строить из себя непосвященную дуру? Если бы я тогда не сломала ногу и была с вами, вдруг я смогла бы помочь?.. — Нет, тебя бы тоже здесь не было. И хвала Мерлину ты настолько неуклюжая недотёпа, что не получила ни одной травмы при исполнении, но умудрилась сломать ногу, принимая душ. — …эти скоты сокрыли всё!.. а потом пришёл ты, и я... — сжал нутро скачок в убитом голосе. — …ты всё, что у меня есть, Рив... поэтому прекрати уже делать вид, что ты в ебучем порядке! Ты взвалил на себя слишком много, слишком большую ответственность за него и наказываешь… — А как иначе? — Оборвал он хлестающий плетью поток слов. — С тех пор как я решил оставить его, я ответственен за всё, что он натворит. Каждый раз, когда я не смогу его убить, если нужно будет, каждый раз, когда я выберу сохранить ему жизнь, поверив в него… если выбор окажется неверным, всё, что произойдет в дальнейшем, лежит на мне. Так скажи, как мне вести себя с тем, что ты увидела сегодня? — Повернулся он к закрывшейся раздаче советов под горячую руку. — Это не ребенок, не забитый, отчаявшийся «волчонок», это дикий неуправляемый зверь. Тот самый зверь. Ну же, скажи, Кензи, — и ядовитый тон преломился рокотом, — как я, блядь, должен себя с ним вести?! И не дай бог она с этим враз посерьезневшим выражением, состарившим её на несколько лет, выдаст что-нибудь в духе «даже дикому зверю нужна ласка». Но она поджала губы, кивнула сама себе, и он отвернулся, почувствовав себя прогнившим выжатым лимоном, сорвавшимся на последнего, кто этого заслуживал. — По-человечески, Ривер. — Ты… — тоже всё, что у меня есть, — на работу собиралась.

******

…из этого рекрута ничего не выйдет… твоя фамилия ничего не расскажет о твоей семье… зря тратим время… знаешь, кому от фамилии никакого толку?.. в нашем деле главное терпение… сиротам… это тоже стерпишь?.. — …Сэвидж, — оформился выдох в сразу улетучившееся под потолок эхо. Под потолок погруженной в полумрак стерильной комнаты, выделенной ему Ривером. Ривером… И эхо вонзилось обратно забившимся колоколом от резкого подъема на кровати. На бедра шлёпнулось нечто мокрое, что оказалось смердящим какими-то травами компрессом, оставившим влажный след на лбу, за который Тэйт непроизвольно схватился и сразу же охнул. Не от боли. От череды последних отпечатавшихся событий, бессвязно мечущихся в трещащей голове. Он даже не мог понять, как очутился в спальне. Почему уже так темно за окном? Ривер устроил ему трёпку, потом водные процедуры, а потом… Потом… Что потом? Втянув сквозь зубы воздух, Тэйт со второго раза уселся на скрипнувший край, спустив ноги, как слух уловил едва слышимый двойной шлепок. И втянутый воздух завернулся в глотке судорожным всхлипом. — …ч-что, — смотря, как серый ковёр темнеет от сыплющихся градом капель из распахнутых глаз, — что потом?.. И какого черта он плачет?! Он не мог остановиться. Грудь раздирало от скребущегося неопознанного чувства, и стоило зажмуриться, перед ним снова появились увиденные на противоположном берегу дети. Почему их становилось всё меньше? Почему на них была та же одежда, что и на тех шести колдографиях? Они все сироты? Почему он сам был в этой одежде? Растерзанной? Почему у него были белые волосы? Что это видение ему… Убей. Массовый убийца. Не обещаю, что они будут так добры после всего, что ты тогда натворил. — Чего траур развёл? — Огорошило монотонным вопросом извне, отчего уже рвущие волосы пальцы оцепенели. Он даже не заметил, когда открылась дверь. Как и проникший горький аромат ментола. — Эй… — послышался шорох двинувшихся в его сторону шагов, — …Тэйт? И произнесённое имя заставило тут же вздрогнуть, разодрав веки с застрявшей в ресницах солью. Но не придало сил, поднять голову к остановившемуся прямо перед ним. — …ч-что произошло? — Что я натворил? — Ничего, с чем нельзя было б работать, — придавило его ещё ниже, словно Ривер опять вкручивал колено в его позвоночник. Как по спальне прокатился раздражительный щелчок языком, и под подбородок вдруг легла прохладная, по сравнению с его шеей, ладонь. Мягко вынудившая посмотреть вверх. — Ничего страшного и непоправимого, — перелились серо-голубые глаза чем-то похожим на сочувствие, и ладонь исчезла, дав ему возможность дышать. Ривер в не застёгнутой на верхние пуговицы рубашке отошёл назад, прислонившись к стене, и невидяще уставился в окно поверх его макушки, спрятав ладони в карманах черных, фактически обтягивающих штанов. — Ты, как и ожидалось, вышел из себя, взбаламутил воду, напал на меня и получил сотрясение мозга от свидания с моим ботинком. — На… — едва свёл он брови через острый спазм, — напал?.. — Это нормально. Я пытался тебя утопить – ты дал отпор. Проблема лишь в твоей ретроградной амнезии. Хотелось бы, чтоб ты помнил, как это произошло… — будто самому себе прошептал Ривер, блуждая уже где-то не здесь. — Что ты помнишь последним? — Погрузил его в ступор чересчур метко сфокусировавшийся взгляд. — Тэйт, у тебя только что была истерика и, я облегчу нам задачу, ты истерил вслух. «Белые волосы»? Голова потяжелела так, что шея невыносимо заныла от поддержания её в поднятом положении, и он просто уткнулся на тёмные кружки на ковре. Попутно обнаружив постепенно проясняющимся сознанием, что он в майке и летних шортах. Попутно помолившись, чтобы его переодевала не Кензи. Попутно подумав, что смысл ему вообще что-то скрывать от Ривера… — Я увидел себя на том берегу, — вспомнив буравящие его алые глаза, — только с прической… пофешенебельней. — Внезапный не сардонический смешок, принадлежавший точно не ему, заставил посмотреть-таки на перенёсшего вес с ноги на ногу Ривера. Естественно, никаких следов усмешки не было и в помине. — Он… то есть я… сказал «убей», а потом очнулся здесь. Что, тебе за ножом надо сходить? — Кивнув на выход. — Давай, я подожду, — неподвластно улыбнулся он одними уголками на вспыхнувшую янтарём и враз поледеневшую радужку. — Успеется, — отрезал тот и, будто бы собирался сказать что-то ещё, но, остановив себя, оттолкнулся от стены. И на миг Тэйт уловил в дернувшемся на скуле мускуле отголосок муки. — Отдохни, завтра продолжим тренировки. — Зачем?! — Вскочил он на ноги, когда тот дошёл до порога. — Какой в них смысл, если я не помню, как нападаю на людей? Не помню ничего, что сделал десять лет назад! Не понимаю, что за глюки ловлю, и если в них дело, то что я вообще могу сделать?! — Практически навис он над стойко отмалчивающимся затылком. — Очевидно, твоя взяла, я хренов убийца! Так радуйся, мать твою, ты был прав!! Ривер!!! И тот резко обернулся, чуть ли не хлестнув его по подбородку короткими волосами. — Я так рад, что сейчас обосрусь от счастья, — прорычал тот снизу вверх. — Шаг назад, — обведя рассвирепевшим взглядом перешедшую все границы не-приятелей, не-команды и не-партнеров дистанцию. Тэйт, сглотнув, отшагнул. Потом ещё. И ещё, пока шторм немножечко не подутих, когда он, сам остывший за неловко-напряженную паузу, уселся на край кровати. — Хуже твоих гиперболизированных драматичных припадков, Тэйт, только твоя мерзкая привычка доёбываться до людей в самый неподходящий момент. Спасибо? — опять через саднящую боль нахмурился он на ни с того ни с сего подошедшего к нему Ривера. — Руки убрал, — указал тот сверху вниз. Тэйт, не понимая, чего тот хочет от его сложенных на бёдрах рук, убрал их по бокам на деревянную спинку. Как вдруг тот шагнул между его ног, почти вплотную и положил прохладную ладонь на его лицо, покрыв всю верхнюю половину. Тут же обдавшуюся теплом, концентрирующемся на переносице. И, вот-же-блядь-точно, Тэйт ведь разбил себе нос о бедро Ривера. Насколько должно быть крепким бедро, чтоб об него можно было сломать нос?? Тэйт намертво вцепился в деревянную спинку. — А теперь слушай, — мягче обычного показался ровный голос. Возможно из-за обволакивающих исцеляющих чар. Возможно, из-за закрытых глаз. Да, всё из-за них. — Я думаю, ты сам в силах ответить себе, кого ты видел. Сегодня и на протяжении всей жизни. Это твой волк, Тэйт, — запустилась вторая ладонь в волосы на покрывшемся мурашками затылке. — Он всегда рядом, потому как не может существовать без тебя. Он держится на расстоянии, но вы неразрывны. Тебя заставляли терпеть пытки, самые разные, чтобы определить, на что отреагирует магия. Ты отреагировал на то, что тебя заставляли терпеть. Это то, что произошло десять лет назад, — наросла едва заметная дрожь в покрывающей веки нежной ладони, — ты просто перестал терпеть. Дал отпор. Ты хотел вырваться оттуда. Настолько, что твой волк высвободился из тебя. Поэтому ты теряешь контроль над собой, когда тебя к чему-то принуждают. Заставляют терпеть. С этим можно работать, но ты должен перестать бояться себя. Давать отпор тому, кто делает тебе больно — это нормально. Злиться, когда кто-то очерняет твой дом, которым ты дорожишь — это нормально. Отводить шквал Адского огня, когда за твоей спиной находится твой друг-оболтус — это нормально. Какой бы ни была разрушительной твоя сила, она способна защищать. Мы просто должны найти этот способ её направить, — и обе ладони скользнули к углам челюсти, чуть запрокинув голову к завораживающей черной бездне, разлившейся до самых краёв радужки. А Тэйт только сейчас понял, что за набат перебивал Ривера через слово. Проломляющий грудную клетку напротив. В то время как сердце Тэйта споткнулось и всё ещё лежало в луже от вскользь оброненного «мы». — Тебе больше не нужно ничего терпеть, Тэйт, — провёл пальцами Ривер за уже пылающими ушами, как губы тронула неизведанная и даже чуть снисходительная полуулыбка. — Просто кивни, если понял. Бесишь. И Тэйт просто кивнул.