By the savage river

Скромная квартирка в Бруклине и в старомодном стиле, балансирующем на грани комиссионного, после часа ожидания навевала мысли о самоубийстве. Заставленные фарфоровыми фигурками животных и немереным количеством колдографий стеллажи, скрипящие половицы, аляпистые обои, вышивка в цветочек куда ни плюнь: на скатерти, на занавесках, на диванных подушках, в рамке на стене… зачем-то. Маленький кухонный уголок, отделенный от входа напротив гудящим светло-зеленым холодильником. На холодильнике тоже цветочек. Он сидел и отстукивал по столу навязчивую мелодию, играющую из круглосуточного магазина через два здания — да, оконные рамы за спиной были настолько хлипкими — а единственную отдельную комнату пришлось заглушить, чтобы не слушать раздражающий храп. Наконец знакомый голос примерно за квартал рассыпался извинениями перед, видимо, задетым плечом прохожим, и через какие-то пару минут торопливые шуршащие шаги взбежали на второй этаж, перепрыгивая через ступеньку. Ключ провернулся в замке, и он выпрямился на стуле, готовясь к двум возможным реакциям: либо жилец рванёт наутёк, либо завопит как резаный. Однако... мог не готовиться. На удивление ввалившийся шатен первым делом отправил в сторону двери вторыми заглушающими чарами, устало вздохнул, а затем, включив настенный светильник, бросивший полутень на гостиную, завернул на кухню и... — Бабуль, я дома!! — И Дин, проебав момент, скептично выгнул бровь. — Как прошёл твой день, внучок? О, замечательно! Спасибо, что поинтересовалась. Ну, мы же родня, Кит. Конечно, меня волнует, как у тебя дела. — Пока тот, отыгрывая семейную сценку одного актера, выкладывал из пакета продукты для ночного перекуса, бровь добралась до линии роста волос. — …меня повысили с официанта до разнорабочего, хотя чувствует мой зад, что здесь какая-то подстава. — А больше ничего твой «зад» не чувствует? — Тэйт минуснулся, и теперь я занимаюсь всем подряд вместо него и, ка-а-ажется… — завис парень спиной к нему с куском ветчины. — Да! Я определённо начинаю понимать этимологию слова «разнорабочий»! — Шлёпнув измазанный кетчупом тост на многоэтажное сооружение из ветчины и сыра. — Ты права, бабуль, надо настоять на прибавке, — занырнув в холодильник, — а то ещё и угроза жизни от всяких… ТВОЮ МАТЬ!!! — захлопнув дверцу, подпрыгнул тот, схватившись за сердце и сжав выстрелившую гейзером в потолок банку. — Ты самый жалкий чистокровный оборотень, которого я видел, — с акцентом на каждом слове покачал головой Дин. — А ты… ты… а сам-то!.. это самая жалкая пародия на Красную шапочку!! — На кого-о? — Стой, откуда ты… нет, стой!.. — похлопав себя по груди, — кажись, у меня инсульт… — Инсульт случается в мозге. Тебе не грозит, — указав взглядом на тут же выдвинувшийся стул. И надо же, неужели, этот болван вспомнил о храпящем за стенкой осложнении. — Успокойся, жива твоя бабка. — О… это хорошо, да, а то, знаешь, ну, я тут вдруг подумал, что в моём доме рвущий людей направо и налево жуткий тип. Погоди, а ведь так и есть! — Опёрся тот на спинку, вертя башкой. — Это у тебя хобби такое? — Сел. — Ладно, — опустился Стивенс на краешек стула, сбросив килограмм нервных клеток. Как в повисшей тишине прокатилось настойчивое урчание. Желудка. Болван покосился на кухню. И Дин, закатив глаза, кивнул, мол, бери уже свой сэндвич. — А ты не… — Нет. Ещё чуть-чуть, и от грохота, сопровождающего слишком много лишних действий, чтобы просто взять тарелку и сесть обратно, у Дина бы точно началась мигрень. Наконец под так и уставленный вперед и в никуда взгляд вернулась придурковатая моська, и перед ним возникла красная банка. В смысле Стивенс поставил её на середину стола, а затем пододвинул ближе к нему на пару дюймов. И, подумав ещё немного, развернул её логотипом. Видимо, газировка должна убедить его не «рвать всех направо и налево». — Кока-Кола. — Либо этот деревенский дурачок принимает его за аборигена, не видевшего Кока-Колы. — Так откуда ты… — Кит Стивенс. Мать Сара Стивенс, отец неизвестен. Родился в шестьдесят седьмом. В семьдесят восьмом поступил в Ильверморни. Отучился пять лет на факультете Пакваджи, прежде чем раскрыл себя в драке с сокурсником. Мать и покрывающего тебя профессора упекли, а тебя поставили на учет как несовершеннолетнего и изъяли палочку. С восемьдесят пятого переведён в реестр чистокровных под особый контроль. — …ты читал моё досье? Нет, у тебя на роже всё написано, — сказал бы Дин, если б после сухого пересказа биографии парень не сидел бы теперь как в воду опущенный, без лица и, похоже, без аппетита. Опущенный же отрывок содержал кончину матери в тюрьме за неделю до упразднения запрета на деторождение. Разве можно показывать такое уязвимое лицо кому-либо в их мире?.. — Читал, — слегка сбавив натиск, — и с особым контролем могли не заморачиваться, учитывая, что ты даже не в состоянии почуять присутствие за своей спиной. — У меня насморк. — Смешно. — Спасибо, — всё же взялся тот за сэндвич с таким видом, будто однозначно собирается давиться, но лучше умереть сытым, чем голодным. Он действительно создаёт такое впечатление? Хотя, если припомнить первое, то чего ещё Дин может ожидать. — Так… — очевидно, опять вознамерившись его заболтать, — а где твой друг? Или напарник? Или… — точнее, затараторить с набитым ртом, уже измазавшемся в кетчупе, — …Оскар, да? А какой у него профиль? Ты же типа Флэша? — Кого, блядь? — Это супергерой такой, хотя ты не герой, ты… — У тебя напрочь инстинкты отбиты? — Нет, нет, один остался — самосохранения! И я им очень горжусь. — И что он говорит? — Что лучше-ка я просто пожую свой сэндвич, — стушевался тот. — Ну, послушай! — На одну секунду. — Я ничего не знаю... — Его хватило на одну секунду! — …да что с меня можно взять? Ты сам видел, какой я лох, а моя бабушка не… — Нужна мне твоя бабушка. Может, прежде чем ныть о пощаде, дашь сказать, зачем я пришел? — Стивенс, округлив губы, по достоинству оценил гениальность этой идеи. — По официальным данным вас в баре работало трое. — Сердцебиение напротив участилось. — Тэйт не обращается в полнолуние. Кому предназначалось третье зелье? Скажешь «я не знаю» и получишь ответ на свой вопрос про «хобби». — Ну… — поник тот, полностью осознавая и даже приукрашивая своё положение, — другому… оборотню… — Который орудовал на кухне? — Помог Дин, и Стивенс сглотнул. — Вот и всё, что от тебя требовалось, — поднялся он, устав за пять минут больше, чем за час ожидания. — Стой! — Вдруг поверив в свои силы, перегородил тот выход. Ещё и похлопав по водолазке. — Ого… — одернув грабли от его груди, — …эм, «Дин», да? Дин! Ты, конечно, крутой, Дин, сильный. А для такого, как ты, нет ничего проще, чем подстеречь кого-то более слабого, когда в соседней комнате спит его близкий человек, ты в курсе? — Похоже, это попытка воззвать к совести. — Это нечестно! Я не хочу быть слабым звеном. — Ты оно и есть, балда, — кивнув в сторону. — Исчезни. — Нет, — навалился тот на дверь, расставив руки. — Слушай, мы близко незнакомы, — и слава богу, — но ты заставил меня подвести моих друзей, а у тебя тоже есть друзья… ну, или типа того, и причины не подводить их, верно? Ты должен понять. Поэтому я не выпущу тебя отсюда! — Забыл о моём «хобби»? — Честно, вот прямо сейчас всеми фибрами пытаюсь забыть, — зашуганно улыбнувшись. — Просто... почему бы нам не решить всё мирно? Харли сказала, вы действуйте не по своей воле, и я подумал… — Тебе противопоказано. — И я подумал, — отстранив его, шагнувшего вперед, на расстояние вытянутой руки, — если вы с Тэйтом из одной шайки-лейки, но он хороший парень, то… может, вы тоже?.. — «В глубине души»? — Да! — Воодушевился тот. — Гляди, — заводив пальцем между ними, — ты ведь меня не убиваешь, хотя я явно тебя подбешиваю. — С каждой секундой всё больше. — Вот! Я же о том и толкую, мы все заложники ситуации! Ещё бы, правда, знать, какой ситуации, но что нам мешает действовать сообща? — Хочешь помочь нам найти Тэйта? — Эм… — осклабившись, — нет, ни за что. Если вы желаете ему зла, ни в коей мере нет. Я хочу сказать… — кажется, тот сам запутался, к чему вёл. — Зачем вообще желать кому-то зла? Особенно Тэйту! Тоже мне враг народа, да он даже колдовать не может!! — Дин невольно двинул головой назад. — Случай с дверью и огнём… конечно… чёрт, — со скрежетом резкого торможения, проступившего на лице мучительной гримасой. — Это я зря, да? — «Гляжу», ты прям мастак подводить людей. — Ага… — Мать и покрывающего тебя профессора упекли. — По жизни… — оборвался тяжелый шёпот хлопком двери, как только он ступил на лестничную площадку. Нагляднейший пример, почему следует «делать, что говорят». Уминал бы свой сэндвич со страху за обе щёки. Но, нет, надо было обязательно прорваться словесным недержанием… — Значит, «колдовать не может», — удовлетворённо подытожил выглядывающий с парапета блондин, стоило выйти на крышу к трём надсмотрщикам, — этого осла даже пытать не нужно. Простой как три копейки! Дин, не разделяя особой радости, разминулся взглядом со стерегущим вход вторым близнецом. — Теперь ясно, почему мы не чувствовали Тэйта столько лет, — задумчиво хмыкнула сидящая на парапете Эддисон, накручивающая русую прядь на палец. Довольный же уловом Франко-старший, сделав сальто назад, спрыгнул на прогретый настил и вальяжно уселся под бок к их подруге. — Что за гнусная мина, Картер? — Отцепись уже от него, Гаспар, — даже раздраженно фыркнул Оскар по правую руку, — Дин выяснил всё, что нужно было, — излишне вступаясь за него. — Я отцеплюсь, когда узрю воочию, как наш скороход скрутит Тэйта в крендель. А то ваша не разлей вода… — Как тебе угодно, — перебил он, навалившись на железную дверь. Не принимая на свой счет летящие на самом деле прямо в лоб камни. Сколько бы Гаспар ни задевал его, в нём говорило лишь беспокойство за брата, за Эдди, за всех них. В том числе и за него. Когда ты вынужден доверять кому-то свою жизнь, смятения могут быть очень даже полезны. — Раз вы закончили с тупыми нападками, — адресовав конкретно Гаспару, подчеркнула Эдди, — может, вернёмся к делу? — Взывая к разуму в обратившихся к нему мерцающих глазах. — Если мы не найдём Тэйта до полнолуния, всем достанется. — Он с одним из самых выдающихся рейнджеров на веку Америки. Кому-то в любом случае достанется, — буднично задекларировал рядом Оскар. — Всё же разумнее как раз дождаться полнолуния. Арджент пил ту дрянь. Когда она подействует, Тэйта будет проще схватить. Особенно если он профан по магической части и финт с огнём всего лишь удача. — Чуть не спалить нас — это, по-твоему, «удача», брат? — Ну, — повёл плечом младший, — не будет лишним заметить, что Эдди начала первой. — Я его не узнала!! — Подорвалась та. — Да кого это сейчас волнует, — зачесал он волосы назад, не вынося их ругань и уткнувшись взглядом в подсвечивающийся Бруклинский мост. Когда-то Дин только и мечтал увидеть его вживую. Когда пределом его мечтаний являлось свободно бродить где душе угодно. Посмотреть мир. На пару с соседом по койке, доставшим бог знает где старый снимок этого самого моста… Мы пройдём по нему вдоль и поперёк! Будем гулять, где захотим! Сколько Тэйт имел возможностей смотреть на этот мост? Прогуливаться по нему? Не вспоминая о них ни на секунду. Найдя новую семью. И с чего тогда Дин должен хранить те воспоминания, рискуя своей семьёй, которая всегда оставалась рядом? На каком основании он обзавёлся правом заставлять их сомневаться в нём? У тебя тоже есть друзья… и причины не подводить их, верно?.. ты должен понять. Верно. Он понимал даже слишком хорошо. А, раз так, ты тоже должен понять. Тэйт. Что теперь ты… Просто наше задание. — Ждать чревато. С рвением Тэйта можно освоиться даже за один месяц, и всплески по всему континенту тому подтверждение. Арджент предусмотрителен, не оставляет ни следов, ни зацепок, он допускает, что мы можем определять их местоположение. Если кто-то постоянно опережает тебя на два шага, нужно не гнаться, а идти в обход, — вернулся Дин к трём парам распахнутых в недоумении глаз. — Слышать такие метафоры от тебя даже как-то пошло, — очухавшись первым, благосклонно усмехнулся Гаспар, мол, с возвращением. В песочных глазах вспыхнули шальные искорки. — И что же ты предлагаешь?

******

Железный забор. Снова железный забор, который расчерчивал кроющуюся за ним зеленую равнину, подобно решетке. И сколько он ни хватался за него, сколько ни прилагал сил, чтобы раздвинуть толстые прутья, они оставались на месте, уходя корнями глубоко под землю. В ушах застревал мучительный крик, непременно распускающийся многоголосым плачущим навзрыд эхом, а детские пальцы вцеплялись в прутья, теперь противостоя той силе, что утягивала его назад, отрывая ноги от земли. Словно он ничего не весил… Этот сон стал сниться ему каждую ночь. Тягучий, как смоль. С одним и тем же началом, разветвляющимся на два исхода — и неизвестно ещё, от какого Тэйт просыпался в большем ужасе. Один вырывал его сознание из лап появляющегося за забором волка, прямо на глазах обретающего человеческую форму. Его форму. Он смотрел сам на себя, что презренно откидывал голову. В испепеляющих алых глазах не было и тени жалости. К нему. Борющемуся с утягивающей назад силой, обвивающей тело мёртвой хваткой десятков рук. И когда ожесточающийся ветер поднимал белоснежные волосы, татуировка на шее превращалась в ошейник со свободно протягивающейся сквозь прутья цепью. Соединенной с его шеей. А затем тот, намотав её по локоть, рывком выдергивал его наружу. Из чужих пут. Из решётки. И из сна. Первым делом Тэйт, подрываясь в липком поту, ощупывал шею. Голую. Он не был ни к кому и ни к чему прикован, однако от душащего ощущения не избавляла ни одна порция отправленной в лицо ледяной воды, за которой приходилось бесшумно прокрадываться в ванную. И укладываясь обратно на влажную постель, Тэйт уже чуть ли не молился, чтобы он смог проспать дольше четверти часа. Будто он не спал, а караулил минутную стрелку. Но стоило провалиться в небытие, всё повторялось. До той части, когда должен был появиться волк. Когда пальцы — больше не в силах бороться — вот-вот должны были уже соскользнуть с черных прутьев. Тогда, вместо того, чтобы увидеть то, что находилось позади, вместо того, чтобы попасть в плен пут, из которых он тщетно пытался вырваться, он попадал вовсе не в цепкую, причиняющую боль хватку. Это были объятья, дарующие чувство безопасности, укрывающее его полами мантии, спадающей с широких плеч. Всё будет хорошо... я вытащу тебя отсюда... — один и тот же голос с уже въевшейся в подсознание чувственной хрипотцой. И когда он поднимал голову, застеленные мутной плёнкой глаза непременно сталкивались с рябящими серо-голубыми. Этот человек, которого он видел впервые, но которому так хотелось доверять, вытаскивал его наверх за локоть. Помогал подняться. Раз за разом. А затем его резко одёргивало назад. За шею. За тот же ошейник. За тот же забор. И не желающие отпускать протянувшуюся ему руку пальцы, раздирали её до крови. Пять проступающих сквозь белую рубашку окровавленных полос, которые Тэйт уже видел, стояли перед глазами даже после пробуждения. Их теперь невозможно было извергнуть из-под век. Как и обращенное к нему лицо с более молодыми чертами. До сих пор не покрывшееся ни одной морщинкой. Только сейчас оно всегда было уставшим и непреступным. Тэйт несколько раз за ночь останавливался перед дверью того, кому оно принадлежало. Навернув несчитанное количество блуждающих кругов по пустому дому. Вычищенному настолько, что скорее обезличенному. Он останавливался перед единственной комнатой, в которую у него не было доступа, но всё равно не решался дотронуться до манящей сверкающей ручки. Зайдешь в мою спальню — четвертую. И каждый раз при его приближении раздающееся по ту сторону биение сердца практически незаметно, но ускорялось. А он одёргивал ладонь, так и не определившись: не может или не хочет задавать пульсирующий занозой в груди вопрос. Ведь это всего лишь сон. Тэйт просто увидел шрам на предплечье Ривера и вообразил о себе не бог весть что. Мало ли, кто мог его оставить. Возможно, он в принципе получен после обращения. Совсем не обязательно приписывать себе все личные трагедии человечества! Но почему тогда этот шрам не давал Тэйту покоя? А любой довод в свою защиту звучал как жалкое оправдание. Это то, что произошло десять лет назад… ты просто перестал терпеть… какой бы ни была разрушительной твоя сила, она способна защищать. С того момента, когда их разделяло ничтожное расстояние. Когда исцеляющая ладонь Ривера покрывала его лицо, предоставляя слуху впитывать окутывающий мерный голос. Когда Ривер после его кивка оставил его одного. С того момента он и забыл, что значит: проспать несколько часов подряд. Потому что Ривер говорил так, будто точно знал, о чем говорил. Будто был там. Десять лет назад. Потому что, с какой бы грани ему ни открывался этот голос, тогда это был тот самый голос. Из его сна. Оберегающий. Ложащийся на плечи тёплым покрывалом. Я вытащу тебя отсюда. Это всего лишь сон? Не хотел. Не хотел Тэйт задавать этот вопрос. Потому что понятия не имел, что делать с ответом. Потому что если это не сон, то предельно очевидно, что случилось потом. На что бы ни была способна его сила, она была разрушительной. От неё — от его рук — погибли люди. Дети? И от этого факта не отмахнёшься, мол, не помню, значит, не было. Он сам для себя уже знал, что это правда. Эта правда открылась кровоточащей раной в левом подреберье и вряд ли теперь когда-либо затянется. А его слова Риверу при подписании соглашения «я не хочу умирать» стали казаться детским капризом. Как и любые пререкания, подстеганные гонором. Ведь «я не хочу умирать» — то же, что и «я хочу жить». Имеет ли он право требовать подобного от человека, которого лишил кого-то в прошлом? Каково Риверу приходится даже просто смотреть на него? Сидеть за одним столом? Без устали тренировать его, словно действительно верит в то, что им удастся укротить эту силу. Мы должны найти способ её направить… Мы. Это так глупо. Тот, кто обещает тебя убить, почти нежно держит за шею и, заглядывая прямо в глаза, произносит «мы». А ты в тот же миг понимаешь, что только ему и разрешил бы перерезать себе глотку. Потому что Тэйт сам уже не верил в свой ебучий хэппи-энд. Как можно перенаправить чистую ярость? За полторы недели он более-менее приноровился к маневрированию телом и чтению противника в бою. И да, Кензи была полностью права в каждом доводе, показавшемся первоначально кромешной чушью. Само собой, в восьми из десяти случаев он всё так же оказывался на лопатках, но занятия действительно повышали его концентрацию, постепенно развивали холодное мышление и помогали воспрянуть хоть чахлой уверенности в себе. И раз на раз не приходилось, но порой ему уже давалось просчитывать движения Кензи наперёд. Однако когда они подключали магический аспект… когда её сменял Ривер, всё шло из рук вон плохо, и Тэйт во всех из десяти случаев просыпался в новом месте с раскалывающейся по швам черепушкой. Всегда с одним и тем же последним воспоминанием — своим же разъяренным лицом в отражении алых глаз. Ривер его не избивал, не топил. Он просто не щадил его и требовал ответной услуги. Удары преумножалась волнами энергии, эквивалентными по мощи, наверное, полноценной Бомбарде, и обрушивались на него без перебоя, пока в венах не вскипала кровь. А то, что Тэйт видел застеленными глазами, прогорало дотла ещё до того, как он приходил в себя. Но первым, что он неизменно видел после очередного провала, была всё та же протягивающаяся ладонь и строгий взгляд, почему-то успокаивающий в своей непоколебимости. — Ещё раз. — Всё, что произносил Ривер. Чем ближе к вечеру, тем более натужно. Но главное, не «ты ни на что не годен, Тэйт». Не «ещё раз такое повторится, и тебе конец». «Ещё раз» как заверение, что однажды всё получится. И этому «ещё раз» так хотелось верить. Будто, в отличие от него, у Ривера было всё под полным контролем, а значит, и он не вправе сдаваться. Ты должен перестать бояться себя. Не потому, что он никому не способен навредить. Потому что Ривер сможет привести его в чувство в любой момент. Остановить. Вот что обещал этот решительный взгляд. Тебе больше не нужно ничего терпеть, Тэйт. А вот это уже была неправда. Ему приходилось терпеть самого себя, ошивающегося поблизости. Ту его часть, что выдрессировали агрессивной тварью, способной только на злобу. Которую впрок только усыпить. И чем отчаянней Тэйт пытался прочувствовать момент, в который он теряет контроль над собой, тем ближе она подбиралась к нему. Прожигая насквозь пылающим презрением. Словно ей было противно смотреть на его старания ради кого-то. Когда ему не было ни до кого дела, когда он рассчитывал только на себя и никто не рассчитывал на него, зверь был намного спокойнее. Он просто приглядывал за ним, можно сказать, составлял компанию. Но теперь, стоило Тэйту задуматься о тех, ради кого он не может всё бросить, тот брезгливо ощетинивался, обнажая кровожадный оскал. Это твой волк, Тэйт. Хотелось бы, чтоб это тоже было неправдой. Потому что его волк — чудовище. И он, следовательно, тоже. И, возможно, дело в недосыпе, но с каждым днём «я хочу жить» искажалось в: я хочу пожить. Пока не случилось то, что бесповоротно убедит его самого в своей «безнадежности». Пока есть возможность блуждать кругами по омывающемуся ночным полусветом дому Ривера… Пока можно было, ему хотелось ещё один раз побыть эгоистом и попросить Ривера переступить через себя в потакании единственному оставшемуся у него детскому капризу. Потому что, вопреки всему, только рядом с ним, один на один, все мысли затыкались, а рана хоть на время, но залатывалась. Именно в те редкие моменты, когда Ривер касался его, как правило, запрокидывая голову, чтобы её накрыло волной проникающих прямо в душу глаз. А чего ты вообще хочешь от Ривера? Спасибо Харли за вышибающую почву из-под ног прямолинейность. Чего бы Тэйт ни хотел, разве он может просить об этом? Изводиться ночью от кошмаров, днём от изнуряющих тренировок, а вечером и утром от этого вопроса. Ведь только в это время суток, когда они оставались наедине, у него и была возможность подумать о таких нечестных по отношению ко всему, чем они тут занимаются, вещах. Тэйту уже даже было всё равно, что тот видит его насквозь. Каким-то образом. Даже не имея доступа к его мыслям. И, безусловно, Ривер уже, наверное, был в полушаге от того, чтобы ходить по дому с ламинированной табличкой «держи свои мысли при себе», которая избавила бы от нужды отражать этот штамп в окатывающем его ледяной водой взгляде. Но держать их при себе давалось бы гораздо легче, если б Ривер хоть один раз твёрдо и четко сказал ему «нет». Ривер не говорил. А об отклонении своих желаний от общественных норм — при учете разыскивающего его урода в маске, сделавшего из него бездумного убийцу, и вероятности заслуженной кончины — Тэйт собирался париться в последнюю очередь. Может, и стоило. Стоило бы предаться внутренним терзаниям, как самый обычный человек. Но, судя по всему, он упустил этот шанс — побыть обычным человеком, наслаждающимся поэтапными стадиями взросления и самопознания. Ведь за два года он так и не научился жить, выходя за пределы одного дня. Оставшись тем же отшельником с рюкзаком за спиной. И так же воспринимал людей. Словно они существовали только, пока находились в поле его зрения. В наличии. Как вещи. Без прошлого, без будущего. Тэйта оно не волновало, как и собственное, и это казалось совершенно нормальным. Теперь же, будь возможность вернуться в их первый вечер — он бы рассказал Харли о себе всё, что знал, и обязательно бы спросил о пути за её плечами. Он бы внимательно вслушивался в каждое её слово, даже если бы рассказ занял всю ночь. А затем вытянул всё, что только смог бы, у Кита. Использовал бы каждую возможность, которую он прежде в упор не замечал. Стивенс вскользь отмахивался, что проучился несколько лет в школе волшебства, а у Тэйта даже не щёлкало расспросить об этом. Сколько лет? Почему он её не закончил? Как он вообще заразился?! Столько вещей, каких-то пару недель назад лежащих на ладони, теперь были утеряны. А когда он спохватился, стало уже поздно. Слишком поздно, — эти два исключенных напрочь из его обихода слова перечеркивали прутьями решетки каждый доступный отрезок прошлого. И в начало уже не возвратиться. Даже знай Тэйт, где это самое «начало»... Но даже знай Тэйт это — стоит ли туда возвращаться? К тому железному забору. Чтобы просто обернуться, столкнувшись наконец лицом к лицу с тем, что затягивало его назад. С тем местом, откуда раздавался детский плач. Возможно, стоит. Возможно, именно поэтому его и одолевают те кошмары. Возможно, там он найдет ключ к контролю над своей силой. Однако пока что его все ещё намертво удерживала тончайшей ниточкой одна оставшаяся возможность. До которой было рукой подать. И в то же время не дотянуться… — …сделаешь это, и мир твоему праху, — пригрозил осипший голос, едва кончики пальцев приблизились к переливающимся черным волосам. — Я думал, ты спишь, — невнятно оправдался он, поставив ближе к окну вторую чашку. Не признаваться же, что он хотел просто проверить, такие ли они жёсткие наощупь, какими кажутся. — Пусть так, с чего вдруг это даёт право распускать ручонки, — без вопроса в интонации и поморщившись от вращательных движений плечом. Послужившим подушкой и явно не сказавшим Риверу спасибо. Риверу, которого он застал распластавшимся на столике, спустившись вниз. Обычно, когда Тэйт спускался, его ждал горячий и сводящий с ума ароматами завтрак. Но с каждым днём ароматы тускнели под стать ухудшающемуся по экспоненте настроению повара. И сейчас видок у того был, надо сказать: краше в гроб кладут. Под глазами залегли глубокие тени, ровный молочный цвет кожи приобрёл серый нездоровый оттенок. Вдобавок Ривер ещё и вместо чая пододвинул к себе его чашку с кофе. — Неважно выглядишь, — из лучших побуждений обронил Тэйт и почувствовал, что сел не на стул, а на кол. От приковавшегося взгляда, заискрившегося молниями. — И чья это вина? — Ясно... — Сколько можно бороздить тут просторы полночи? — Оно в бешенстве. — Тебе заняться больше нечем? — Неистовом. — Спать не пробовал? Топаешь, как стадо слонов, — отхлебнув кофе, скривился Ривер. И обрушил чашку на стол так, что она раскололась. — Дерьмо, опять?! — Сейчас… сейчас уберу, — рванул он в кухню за тряпкой и, вернувшись, замер с ней на месте, ибо потопа как и не было. Очевидно, Ривер устранил происшествие магией. Тэйт же с тряпкой в руках тупо осмотрелся по сторонам, не понимая, что должен делать со сгорбившейся, лихорадочно вздымающейся спиной. Тяжелое дыхание. Заметная дрожь в закрывающих лицо ладонях. Испарина на затылке. Но вряд ли же дело в хреново приготовленном кофе? А в таком случае, нечего позариться на чужие кружки. — Ривер, — помялся он, сделав полушаг вперед, — ты в порядке? — Конечно, нет. Глаза разуй. — Тогда... — не на шутку запершило в горле, — может, сегодня отложим тренировки? — Мордред, забери этого примата обратно! — Резко выдвинул тот стул и широким шагом устремился к лестнице. — Как Кензи вернётся, пошли её ко мне!!! — А до… — этого мне что делать?.. спросил Тэйт уже себя после дребезга захлопнувшейся на втором этаже двери. Шикарным обещает быть денёк. И какая, блядь, муха его укусила?! — Нет слов, одни маты! — В итоге изведясь за полчаса в ожидании чуда-юда и излив всё и сразу прямо с порога. — «Приматом» меня назвал!! — Ладушки, тише, не гони лошадей, — попятившись, обогнула его Кензи, вслепую нащупав створку шкафа. — М-да, не вовремя... — «не вовремя»?! — …а ты ничего не сделал? Да я даже не успел! — Не-ет, — не убедил ни себя, ни скосившую ироничный взгляд Кензи. — Так или иначе, я же не развлекухи ради хреново сплю! Что за предъявы на ровном мефште… — заплелся язык оттого, как та схватила его за щёки, максимально приблизившись к лицу. — Сегодня тоже кошмары снились? — Тэйт, как мог, кивнул. — Интересно… — самое опасное, что можно услышать от Кензи. — Ничего интересного, — отшагнул он. — Обычные кошмары. Василиск там с кошачьей мордой… — Да-да, больше по ушам езди, — прыснула та, взяв курс наверх. — Проведаю, в чем дело! Оставайся там!! На пороге? — оглянулся Тэйт на опустевший этаж, разведя руками. И, обнаружив в них тряпку, отправил её лететь с миром на кухню. Но не успел он ни расположиться на придверном коврике, ни подумать, что надо бы приготовить какой-нибудь нехитрый завтрак, над головой раздался очередной хлопок двери, и их местный рефери сбежала вниз, где-то по пути приодев джинсовый костюм и солнцезащитные очки. — Валим! — перепрыгнула через перила Кензи, придав желтым волосам стандартный шоколадный оттенок. И, промчавшись мимо него к шкафу, вытащила с верхней полки розовую кепку. Тысяча и один вопрос: от «куда валим» до «что происходит» ушли на второй план. — Ни за что, я это не надену, — открестившись от предложенного аксессуара. — Она же девчачья! — Это просто кепка, Тэйт, — напялив на него эту дрянь. — Она не лишит тебя мужества. Зато скроет лицо, — опустила Кензи козырёк и, видимо, чтобы окончательно кастрировать его мужество, повязала на шее желтый треугольный платок. — Идём, погодка в самый раз для прогулки! Ты здесь почти две недели, а даже Бостона не видел!.. И Кензи, вручив ему варёную джинсовку — сто пудов женскую — выпихнула его наружу, не дав вставить ни одного вопроса, пока они не отошли на метров сто от дома. Иными словами: его спровадили на хрен. Плюс ко всему они с Кензи смахивали на однополую парочку — не в пользу принадлежности Тэйта. — А мне можно так расхаживать по городу? — Стараясь не отрывать глаз от тротуара и потому всё ещё не видя Бостона. Под «так» подразумевалась явно опрометчивая беспечность. — Вот и проверим, — ни разу не внушила уверенности та и, взяв его под локоть, встряхнула. — Да расслабься ты! Будем держаться подальше от магических районов. К тому же с той ориентировкой, которую всем выдали, тебя в жизни не признают. Ага, в такой-то кепке... Тэйту довелось лицезреть ту ориентировку. На первой полосе «Нью-Йоркского Призрака», где красовалась его подстереженная во время нападения на Конгресс физиономия. Во время того самого прыжка, когда Тэйт безрассудно ломанулся навстречу Адскому пламени. Оскал, горящий взгляд, перекошенные от злости черты. Не знай Тэйт заранее, кто изображен на той колдографии, сам бы себя не признал. На вопрос же: кому в голову взбрело снимать его посреди того хаоса? — Ривер и Кензи синхронно и красноречиво прыснули. К слову о сегодня особо раздражённых особах. — Таки что это было? — Остановился он, намереваясь приковать себя к пожарному гидранту, если Кензи не ответит ему здесь и сейчас. — Ох, ну... — явно не смотря ему в глаза благодаря плотной тонировке очков. А Тэйт тем временем заметил, что кожа Кензи стала на порядок темнее, будто успев за сто метров под солнцем покрыться ровным загаром. Веснушки испарились, горбатый нос обрёл правильную форму. Перед ним, действительно, стоял совершенно другой человек. Красивая девушка. Красивая и... стандартная. Полностью лишенная какой-либо индивидуальности. Метаморфомаги поразительны… — Слушай, не принимай близко к сердцу. Рив отойдет, просто ему нужен небольшой отдых. — От меня?! — Ненароком повысил он тон, тут же обернувшись. Никто не смотрел. Кензи же тянула резину. — А если я скажу «да»? — Само собой, я восприму это близко к сердцу! — И то правда. Тогда ничего не поделаешь, — пожала та плечами, крутанувшись на сто восемьдесят градусов. — Надо скорее поесть, я знаю подходящее местечко! Почему все вертят им как захотят? Тэйт, лишь выдохнув разряженный воздух, поправил злосчастную кепку и, двинувшись за не смотрящей по сторонам и поприветствовавшей капот чьей-то машины Кензи, вяло отмахнулся от водителя, покрывшего благим матом почему-то именно его. Неважно выглядишь. И чья это вина? Бред какой-то. Раз Риверу мешают его полуночные блуждания, мог наложить заглушающие чары, и никаких проблем. Разве нет? Тэйт в принципе на то и рассчитывал. Последнего, чего он сейчас желал, это причинять кому-либо неудобства. Помимо тех, что он уже причинил всем вокруг. Ещё две недели назад — Тэйт бы ни за что не поверил в расклад, сулящий ему гуляния под ручку с мракоборцем. Он терпеть их не мог — всех служителей закона. Не переносил их на клеточном уровне. И, в общем-то, ничего ведь не изменилось. Наверное, противоречия не особо изматывали его по той простой причине, что нынешние соседи тоже презирали всё связанное с законом. Вернее тех, кто их подписывал. А кто способен лучше действовать в обход закона, чем человек, когда-то призванный его защищать? Человек, которого этот закон с большой буквы переехал и даже не обернулся. Каждый раз при затрагивании темы Конгресса и Кензи, и Ривер испускали такие радиоактивные лучи, что аж воздух становился на порядок гуще. Они всё ещё не погружали его в подробности своих личных мотивов, возможно, исходя из старых привычек дозирования информации — либо из банального недоверия — но та часть, которая имела отношение к Тэйту напрямую, таки была выложена на стол. Как выяснилось, он встрял ребром в чужую партию больших игроков, чем и являлась та разыгранная для всего мира «революция». А речь о свободах до последнего слова была ни чем иным как пущенной в глаза пылью. Зато прошёптанные на ухо слова Харли «всё не так, как выглядит» наконец обрели смысл. — … позиции Президента уже давно начали ослабевать. Естественно, это не нравилось ни ему, ни стоящей за ним элите, которая прилично нажилась за его срок. Когда в Магической Британии после войны произошёл ряд реформ, а за ней подтянулись и другие страны, ему ничего не оставалось, кроме как пересмотреть нашу систему, даже если это было в ущерб его интересам. Единицы, в чьих руках сосредоточена власть, прекрасно были осведомлены о способностях оборотней: это сила колоссальной мощи, если её «правильно» использовать, и в их планы не входило, что о них прознает весь мир. Оборотни должны были оставаться в ранге опасных магических существ, но стараниями Римуса Люпина мы оказались в мире, где, божечки-кошечки, оборотни — тоже люди. Да, всё так, однако не для наших граждан. Им недостаточно молвы о подвигах одной заморской стаи, и если бы конвенция была подписана, к числу его противников бы только прибыло. С демократией ведь столько сложностей, все эти голоса, протесты, мнения. Намного ж проще инсценировать переворот с захватом власти и подёргивать за ниточки. — Хотите сказать... — впору было помешивать по часовой стрелке закипевшие мозги Тэйта, — ...Амарок – марионетка Конгресса? — Уже сказала, поспевай за сутью. Всё обернулось именно так, как правлению только снилось. Оппозиция чаёвничает с праотцами, внушительную часть недовольных обратили, каждое действие волшебников отслеживается через палочку, а Аврорат кишит теми, кого он успел вдоволь прикормить. Если же у кого-то есть возражения, нам продемонстрировали, как отзывчиво шестёрки Амарока готовы их выслушать. — У Ривера на лице даже ничего не дёрнулось, хотя Кензи явно имела в виду публичную казнь его однофамильца. — Итого: тотальный контроль на основное блюдо и страх на десерт. Приятного аппетита, Америка! Каким же боком к этому пиру пришёлся Тэйт, ему поведала та же первая полоса вшивой газетенки, в которой его объявили особо опасным преступником и изменником. Спасибо хоть не назначили стоимость за голову, как на Диком западе. Но это лишь означало, что пока — пока — он нужен Конгрессу скорее живым, чем мёртвым. Неудивительно, учитывая сколько в него вбухали средств. Из этого рекрута ничего не выйдет… Удивительно то, что при всех едва рассортировавшихся по полочкам на чердаке Тэйта условиях он вот так беспечно сидит на виду у всего честного народа в кафе-мороженом — то самое местечко, по мнению Кензи, идеально подходящее для завтрака. — Вся сложность состоит в том, что никто не знает, как Амарок выглядит, — не понижая тон, рассудила та на розово-синем диванчике напротив. Конечно, ворох перебивающихся голосов и приторных запахов дарил им подобие укрытия, но Тэйт всё равно чувствовал себя как на иголках. — Он показался всего один раз, а все колдографии взяты с того же дня, что и твоя ориентировка. — Да, Тэйт уже понял, что спустил под хвост лучший шанс в жизни Ривера. — То есть под маской может прятаться буквально кто угодно, — нагнала жути Кензи, облизнув ложку и ткнув ею за окошко. — Вон та девчушка с коляской… — Тэйт, проследив за направлением «указки», присмотрелся к девушке в лёгком платье, остановившейся, чтобы расправить защищающий ребёнка от выглянувшего солнца козырёк, — …или тот парень с гитарой, — указав на собравшего вокруг себя кружок слушателей уличного музыканта посреди площади, — а, может… это мороженщик?! — выпучилась на него Кензи. Карие глазища метнулись за его плечо, и Тэйт аккуратно обернулся к обслуживающему очередь посетителей очкарику в ещё более нелепой фирменной кепке, из-под которой торчали золотистые кудряшки. — Вряд ли это мороженщик… — Ну, разумеется, это не мороженщик, Тэйт! — Ударила та по столу так, что Тэйт подпрыгнул. — Будь он здесь, ты бы почувствовал его своим шестым чувством. Собственно, это самое интересное… — зачерпнув ванильный шарик и снова запустив парад марширующих по телу Тэйта мурашек. — Думаю, всё дело кроется в твоих татуировках. Сами чернила явно магической природы, я даже не смогла проткнуть их иглой, чтобы взять образец. Скорее всего, их назначение, как и… — Стоп! — Очнулся Тэйт. — Когда это ты пыталась «взять у меня образец»? — В первый же день нашего знакомства, — похлопала та ресницами. — Я была и остаюсь колдоиспытателем, — кто бы это ни был. — Моя задача задавать вопросы и искать ответы. Например, почему у тебя нет шрамов? Ни одного. — Тэйт, чуть подавшись назад, дернул плечом, абсолютно не чуя ход её взбалмошных мыслей. — Смею допустить, кровь оборотня вам ввели внутривенно, а в полнолуния погружали в глубокий сон, чтобы подавлять животное начало. Это наводит на мысль, что тот, с кем мы имеем дело, не любит грязь в работе. Он аккуратен, возможно, мнит себя творцом. Возможно, он колдомедик… даже за десять лет мы с Ривом не смогли нарыть достаточно сведений, чтобы составить точный портрет, — поджала губы Кензи, — но под одним, Тэйт, я готова подписаться здесь и сейчас. Положа руку на сердце, — приосанившись, положила она руку на сердце со всей серьёзностью. — И под чем же? — Настороженно подыграл он. — Это точно не мороженщик. — И уголки его губ неодолимо потянуло в стороны. — Свершилось, — наглядно смягчившись, наклонила голову Кензи. Тэйт непонимающе свёл брови. — Ты улыбнулся! — Разошлась она сама в приятной улыбке, обведя его вокруг пальца и на миг дав почувствовать себя обычным человеком, завтракающим мороженым. На миг напомнив ему Харли — только располагающуюся по другую сторону барной стойки и тормошащую его по макушке. Возможно, они бы с Кензи поладили. — Просто поводов улыбаться как-то всё меньше… — пространно ковырнул он ложкой подтаявший верхний слой своего завтрака, — тренировки не дают плодов, я не могу никому помочь, зато преуспел в обратном… — Ривер. — Ривер… — выдохнул он, — …а?! — и подняв взгляд на машущую кому-то и подмигнувшую ему Кензи, застал вышеупомянутого, уже подошедшего к их самому дальнему столику. Странно, но от заряда уныния, выданного сутра пораньше, не осталось ни капли. Достаточно было просто увидеть того в тёмно-синей толстовке с глубоким капюшоном и джинсах. И — «божечки-кошечки» — Ривер выглядел как прогуливающий уроки школьник! — Чего вылупился, модник? — Нет, Ривер всё тот же. — Двигай давай, — щёлкнув по козырьку кепки. Тэйт, мельком окинув свободное место рядом с невзначай заглядевшейся на вид в панорамном окошке Кензи, так уж и быть, неохотно подвинул свои телеса. — Уже «отдохнул»? — Слегка с мразотской интонацией. Для профилактики. И Ривер, смерив его из-под капюшона, закинул ногу на ногу, положив увесистый ботинок на колено, и с самым мразотским пафосом отобрал его мороженое. Очевидно, попросить прощения — корона бы упала. Спрашивать же, каким образом тот их нашёл за пару миль от дома, Тэйт и утруждаться не собирался. Наверняка при их дружбе, берущей начало с Ледникового периода, Риверу не составило труда вычислить, куда ещё может направиться Кензи. — Всё готово? — Вдруг не вяжущимся с вальяжной позой свинцовым тоном обратился тот к незамедлительно кивнувшей Кензи. — К чему? — Напрягся Тэйт. — К внеплановым учениям, — как бы между прочим, смакуя его мороженное, отрезал Ривер и, плавно скосив хитрый взгляд, выгнул бровь. — Думал, у нас выходной? — Я думал, мы в Баскин Роббинс! — Демонстративно оглянулся Тэйт на забитое кафе и оживленную круглую площадь. — Отрадно, ты научился читать обстановку, — терзая содержимое чеплашки. Будто всё в полном порядке. — Что ещё видишь? — Тут полно народу… — вполголоса и инстинктивно перестав вертеться. — Мы в замкнутом пространстве. Ты нужен живым – Адский огонь здесь бесполезен. Девчонку на той крыше вычеркиваем, — вскользь взмахнув ложечкой в сторону окна. Тэйт, задержав дыхание, выцепил краем глаза мелькнувшее движение на крыше точно напротив. — Район относительно новый, вся площадь покрыта лёгким бетоном, в него не добавляют горные породы, так что близняшки тоже минус. А скорострел должен осознавать риск, что может элементарно не переступить порог, — подозрительно вздёрнулся уголок губ. — Я тоже четверых насчитала, — преспокойнейше угукнула Кензи. — Но как… — не выходило у Тэйта перенять эту лёгкость бытия, с которой те обсуждали засаду. — Один проверенный источник из Нью-Йорка предупредил. Я ушла за несколько минут, до того как они наведались в Бостонский штаб. — И Тэйт припомнил, что сам набросился на Кензи с воплями и тряпкой, не дав вставить ни слова прямо с порога. Хотя она явно была чем-то взволнована. — Видимо, как-то узнали, что Рив воскрес из мёртвых и вышли на меня. Печально, не вовремя, — «не вовремя», — но ожидаемо! — И что делать? — Веди себя естественно и принеси мне двойную порцию с шоколадной крошкой, — впечатал Ривер в его грудь свёрток банкнот, отбросив на стол превратившееся в кашу растаявшее нечто. — Ненавижу клубничное. Тэйт, округлив глаза на сыто откинувшуюся на спинку диванчика Кензи, похлопавшую себя по животу — будто всё в полном порядке! — перевёл их на недовольного только его вкусовыми предпочтениями Ривера и, выпав в осадок от абсурда, вылез из-за стола. Об усилиях, затраченных Тэйтом, чтобы не дёргаться как последний параноик, стоя в длинной очереди из визжащих детишек, и говорить нечего. И как Ривер назвал их положение? Внеплановыми учениями?! Пару раз он всё-таки непроизвольно скосил взгляд на безмятежно беседующую парочку, которую, очевидно, умом не понять, и насильно уставившись на воистину любящего свою работу очкарика, по кругу перечисляющего каждому посетителю тридцать один вкус мороженого, постарался выровнять дыхание. Если они так спокойны, значит, ситуация под контролем, верно? Ривер же не позволит пострадать сотне наслаждающихся солнечным воскресным днём не-магов. С детьми, колясками и гитарами. Наверное, у них есть план. Должен быть план. И, уже сам выучив наизусть три десятка вариаций мороженого, Тэйт мерно выдохнул, постаравшись абстрагироваться от лишнего шума и сосредоточившись на отдаленном умиротворяющем голосе уличного музыканта. Жиденькие аплодисменты после закончившейся композиции растаяли, и тот завёл более размеренный, хоть и сразу узнаваемый мотив.

We're talking away I don't know what I'm to say I'll say it anyway Today's another day to find you Shying away I'll be coming for your love, ok? Take on me, Тake me on I'll be gone In a day or two (Мы болтаем без умолку, И я не знаю, Что сказать, но все равно скажу это: Сегодня ты, как всегда, Сторонишься меня, Но скоро я приду за твоей любовью, хорошо? Дай мне шанс, Прими мой вызов. Ведь я уйду Через день или два…)

Лучше б не прислушивался. — Приветству… — Двойное с шоколадной крошкой, — чересчур небрежно кинув пять баксов на верстак. Парень явно расстроился, что ему не дали произнести дежурную скороговорку, и потому Тэйт не забрал сдачу, двинувшись обратно и вяло отмахнувшись от пожелания хорошего дня. Кензи тем временем куда-то испарилась. — Ты там сдох по пути, что ли? — Забрал подношение занявший весь диванчик вполоборота к окну Ривер, кивком велев ему сесть на освободившееся место. — Развалишься, если просто «спасибо» скажешь? — Не шевельнулся Тэйт, удерживая зрительный контакт, как в серо-голубых глазах блеснуло что-то безобидное и даже задорное. Ривер вообще выглядел гораздо лучше, по сравнению с утром. — Спасибо, — незлобно цокнул тот и сразу ответил на его закономерный вопрос: — считай, Кензи в уборной. — Значит, не в уборной. — Ну, и что ты изливал тут такое вялотекущее? — Лениво извлекая из общей ванильной массы кусочки шоколада. Подёргивающийся, смотря на это, глаз Тэйта прищурился. — Когда я пришёл, — пояснил Ривер. — «Я не могу ничем помочь», «горазд только убивать», «а ещё ныть, мешать людям спать и лапать их волосы». — Последнее я не говорил. — Ага, ну, — скребнув ложкой по картонной стенке. — Так, что? — Облокотившись на коленку, подпёр Ривер висок. — Ты бесполезен, и на этом всё? Точка? По домам? — Этого я тоже не говорил... — потупил он в стол, — и мы в западне, если я ничего не путаю. — Не путаешь. — Но мы же можем трансгрессировать. Даже через барьер. — А смысл теперь прятаться?.. и тут нет барьера, они уже видели, что тебе он не помеха. Пока здесь толпище не-магов, никто ничего не предпримет. Мы тоже. Сперва нужно оцепить район, для этого с минуты на минуту сюда подтянется военная пиздобратия. Вот тогда и посмотрим, чья возьмёт. — Их! Их возьмёт. Нас трое, мы безоружны, и я не в счет, а Кензи «в уборной»! — Хорошо, продолжай свято в это верить, — откинулся тот на спинку, принявшись искоса наблюдать за площадью. — Может, они тоже поверят… Как воздух насытился густой, подкравшейся к горлу магией, и в кафе повисла гнетущая тишина. И на улице тоже. Словно вся жизнь внутри и снаружи приостановилась. Всего на мгновение. А затем посетители разом поднялись со своих мест и чуть ли не строем двинулись наружу, где люди, как под гипнозом, начали расходиться с центра площади. Лицо же Ривера выражало что-то в духе «эх, классика». И Тэйт, абсолютно не владея своим, повёл головой на хлопки аппарирующих в нескольких метрах от кафе мракоборцев, занимающих боевую готовность. У кого палочки, у кого оснащённые серебряными стрелами арбалеты. — Тэйт, вопреки тому, что я сказал ранее, сейчас мы – команда, — враз отлепил его взгляд от окна ровный голос. Однако Ривер, уже достав сигарету и сладко затянувшись, неотрывно следил за выстраивающимися в полукруг волшебниками. — Самый большой вклад, который ты можешь привнести – это довериться мне. И я хочу, чтобы ты разозлился. На всех, кто пришёл за тобой. На каждого из этих безмозглых свиней, готовых выполнять любые приказы и служивших моему продавшему совесть папаше. — Что?.. — В данном случае их приказ повязать тебя. Посадить на цепь. Вернуть владельцу. Это даже меня злит, — почти беззаботно повёл тот плечом. — Всегда ненавидел животных, сбивающихся в стадо, — воткнув окурок в мороженое с шоколадной крошкой. — А если я кого-то убью?.. — сощурился он на поднявшегося лицом к окну Ривера. У которого впервые проскользнула искренняя полноценная ухмылка. — Да и похер. Пусть горят в аду, — снял тот глубокий, скрывающий в тени верхнюю половину лица капюшон. И в тот же миг, снаружи послышались какие-то вздохи, а строй нарушился из-за шагнувших назад больше половины мракоборцев — все как один разинувших рты и опустивших оружие. Это что, блядь, за реакция?! — Ты уже особо опасный преступник, Тэйт. Что тебе терять? Ещё одно «особо» они вряд ли припишут, — опустил на него Ривер аж заблестевший жадный взгляд, пока чей-то грубый бас призывал восстановить строй. — По крайней мере, не будешь одинок: мы с Кензи составим тебе компанию на первой полосе. — Она серьезно в уборной? — Кажется, начиная смиряться и поддаваться осязаемому криминальному возбуждению Ривера. Лукаво вскинувшего бровью и вновь уклонившегося от ответа. Очевидно, всё же метод дозирования информации. Тэйт Сэвидж, Ривер Арджент и Маккензи Скотт Лайнхэн-Чарльз, немедленно покиньте заведение!! Вам... Во-первых: охренеть, мужик без запинки произнес полное имя Кензи. Во-вторых… — Ну почему он не сказал «покиньте Баскин Роббинс»?.. — словно прочёл его мысли Ривер, как и Тэйт, перестав слушать перечень предъявленных обвинений. — Идём, надо же хоть для приличия уважить наших защитников, — опять щёлкнув по козырьку кепки, о которой он уже напрочь забыл. — И ты ошибаешься, модник. Тренировки дали плоды. — Тэйт заискивающе подмахнул подбородком. — Лично я приноровился вырубать тебя одним ударом. Так что не стесняйся и впадай в свои неистовства! — Прогулочным шагом двинувшись на выход. — Кто знает, может быть, как выберемся, я дам тебе полапать свои волосы... — Да не хотел я их лапать!! — Ага, ну, — на ходу отсалютовал Ривер. И Тэйт, закатив глаза, мельком пробежался по нацелившимся на дверь арбалетам, из которых каждый второй дрожал в трусящих ручонках. А затем, переведя взгляд на крышу, где возвышались четыре пасущих его знакомых силуэта, снял дурацкую кепку, дурацкий платок и направился следом.