By the savage river

Терпи. Терпи. Терпи. Задержанный кислород проедал легкие. Продержись ещё чуть-чуть. Ради них. Улыбнувшийся сквозь стоящие в голубых глазах слезы мальчик. Мы выберемся отсюда. Вместе. Помнишь? Плотная ледяная тьма, не дающая пошевелиться. Ещё чуть-чуть. Не дай им победить. Покалывающая кончики пальцев судорога распространилась по всему забившемуся в конвульсиях телу. Терпи. Оглушающий набат ударов об стенки резервуара. Многоголосый детский смех, укрывающийся под натянутой сверху макушек простынёй. Лежащий в центре кружка из голых коленок старый снимок. …что это?.. Бруклинский мост!.. Ты-то откуда знаешь, Тэйт?.. С задней стороны написано! Я в отличие от тебя, Гаспар, читать умею!.. Ах ты!.. Рефлекторный вдох, пустивший в лёгкие поток ледяной воды. Литые стены, упирающиеся в литой потолок. Когда я выйду наверх?! Мигающая позади черного силуэта лампа. Терпение, — потянулась к нему огромная рука, обещающая одну кромешную боль. Боль, расползающуюся под кожей толпищами червей. Рука, источающая леденящее эхо крика, сменившего смех и не оставившего ничего, кроме слёз. Одни слёзы. Куда не посмотри. Слёзы. Крики. Боль. Вой. Скрип зубов. Вонь плавящейся кожи. Боль. Отхаркивающие воду хрипы. Боль. Скулеж. Железный скрип кроватей. Скрежет царапающих бетон ногтей. Жалобные стоны. Боль. Боль. Боль. Хватит уже плакать! …выберемся… помнишь?.. вместе… Ненавижу… НЕНАВИЖУ ИХ ВСЕХ!

И Тэйт из остатка сил схватил почти добравшуюся до него руку. В которой оказалось свернутое белое полотенце. А рука вовсе не была огромной и не источала ничего, кроме заботы. Источающая заботу рука, обещающая убить. — …хер ли ты делаешь? — Поставил подножку совершающему марафон сердцу металлический голос в тандеме с испытывающим его холодным взглядом. Пронзившим остриём лопнувший гнойник с воспоминаниями, густыми подтеками сбежавших вмиг по стенкам черепа. И впервые он знал, что видел пылающими багряной ненавистью глазами. Каждый свой шаг. Уверенное движение, рассекающее любую направленную на него силу. Уверенное и абсолютно неконтролируемое... …я попробую сделать всё, чтобы при следующей встречи с Амароком ты не зачистил половину Манхеттена… ты сначала делаешь… забывая о последствиях… потом думаешь… Последствия? Дымящийся дом, залитый разъедающей фасад раскаленной магмой. Наверное, это последствия. Перенаправленное уже с лёгкой руки Адское пламя. Его собственное пламя, горящее в отражении молящих о пощаде песочных глаз. Он правда собирался свернуть одному из тех оборотней шею… и тот парень — из детства — Гаспар — звал его по имени, умолял не убивать брата. Тот сдался, но едва ли секундная замешка Тэйта была обусловлена хоть каплей жалости. Он вообще не думал и не собирался думать о последствиях. Даже наслаждался превосходством... Пока от стоявшего в печенках алого цвета не осталась одна только сетка вокруг голубой радужки. Тот, кто сломал ему оба предплечья — уже зажившие неважно где и спустя сколько — нависал над ним со слезами на глазах. Тот, кого он знал. Тот, кто смотрел на него сквозь канувшие в мгновение десять лет с колдографии. Тот, чья детская улыбка пекла под веками. Вместе… помнишь?.. — тонкий простуженный голосок на убыль поскуливал под сводом. Но виски сотрясал пронзивший их насквозь больнее проткнувших кожу костей другой голос. Звонкий. Задорный. Ты же мой лучший друг! Его собственный. Эти слова когда-то произнёс он сам — когда он искренне в них верил. Тогда их ещё пронизывали согревающие лучи. Сменившиеся мигающей на фоне черного силуэта лампой… а звонкий голос сменился звериным рёвом, отразившимся от литых стен и вернувшим его под пристальный стальной взгляд серо-голубых глаз. В разы не такой твёрдый и решительный, как после тренировок. Колеблющийся. Сомневающийся в нём. Как скоро ты поймешь, что всё перепробовал, Ривер? — Ты вспомнил? — Просто теперь знаю. Я ничего не помню… Это не ложь. Он всё равно не помнил ничего полезного. Только ужас в глазах, что когда-то отражали свет масляной лампы, освещавшей детские лица, спрятавшиеся под простынёй… после отбоя… несмотря на то, что это строго запрещено… откуда он это знал? Всё. Он знал буквально всё. Однако эти знания были полыми. Словно он узрел только контур, не заполненный пониманием. …их пытали, топили, жгли. Теперь каждое это слово пропиталось осевшим в рецепторах едким смрадом. Теперь у каждого слова было лицо. Измученное, тощее — такое же, как у преследующих его детей, кроющихся сейчас в тени комнаты, в которой он проснулся. И где бы он ни проснулся, он вообще не спал. Он захлёбывался. Увязал в распростершейся внутри мерзлой пустоши, проваливаясь в снег по окоченевшие колени. Прорываясь сквозь сбивающую с ног бурю. Боролся за каждый шаг, что весил в тонну, в отличие от мягкой поступи четырёх лап, невесомо следующих по пятам. И с каждым отвоёванным шагом эта борьба теряла смысл. Потому что ему нужно было всего лишь пойти в противоположную сторону. Перестать сопротивляться. Вернуться к отправной точке. Потому что теперь он точно знал, что нужно делать. Но… Там — в непроглядной снежной мгле — на расстоянии руки — сколько бы он ни шел, всегда на расстоянии руки — впереди шёл человек с развевающейся за плечами мантией. И ему так хотелось за неё уцепиться. Словно это была жизненная необходимость. Почему это так важно? Дотянуться. Уцепиться. Хоть немного. А сил в теле только свесить руку с кровати и ухватиться — за что пришлось — за тугую ткань брюк. — Это, — сделал, — я? Пять четко прочерчивающихся даже под рукавом белой рубашки полос. Рукавом, уже увиденным однажды разодранным до крови. И, конечно же, ответ: — Много на себя берёшь. Резкий. Саркастичный. Но не «нет». Что может быть легче, чем просто сказать «нет»? Всего один слог. Несчастные три буквы. Проще простого ведь. Если твоё горло не передавливает возвышающийся прямо за спиной силуэт с разверзнувшимся сквозь белоснежные волосы алым пламенем. Которого Ривер, разумеется, не видит. И очевидно, чувствует… судя по долбящемуся в грудную клетку сердцу и вскочившей температуре от близости. А Тэйту даже встречаться с отражением своих глаз не нужно, чтобы всё встало на места под тараторящий пересказ заменившей Киту библию книженции. Губы самовольно дёргаются, вспоминая каждый предыдущий раз, когда эти же симптомы проявлялись, подобно невидимым чернилам при правильно подобранном реагенте. Как Ривер выматывался к концу их тренировок, несмотря на невероятную физическую силу. Хмурящийся вопрос Кензи утро или два назад: …а ты ничего не сделал? И всё, что Тэйту требуется — посмотреть тому прямо в глаза и приказать помочь ему уснуть самым приятным способом. Просто дернуть на себя поводья, что всё это время были в его пальцах и о которых, видимо… ты так боялся, что я узнаю. Даже сейчас. Именно сейчас этот липкий ужас, выступивший меж лопаток и сочащийся в распахнутом, не сводящемся с него взгляде, буквально оседал на языке. Тошнотворно горчил. Будто Ривер всерьез допускает, что он может так с ним поступить. Он. После того, как его самого использовали. Он. С этими блядскими выгравированными кандалами на коже, всю его сознательную жизнь напоминавшими, что он себе не принадлежит. Их приказ посадить тебя на цепь. Вернуть владельцу. После всего, что Тэйт узнал — да даже вернись к той барной двери, которую изгадили какие-то ублюдки — он никогда бы не покусился на чужую волю. Никогда. Быть принудительно привязанным к кому-то. Безвольным псом на строгаче. Испытывать сковывающее всё тело омерзительное желание подчиняться, что он вновь прочувствовал, смотря на тот балкон две недели назад. И, вопреки сворачивающему глотку кому, Тэйту так хотелось рассмеяться. С детской наивности единственного оставшегося у него вопроса. Который он так боялся задать. Ответ на который ему нужен был, чтобы продолжать бороться, идти вперед. Вот только бояться было уже нечего… — …что ты видишь во мне? Как и смысла бороться. То, что казалось естественным человеческим желанием, оказалось лишь какой-то убогой шуткой, обусловленной животными инстинктами. И всё переворачивающее его нутро чувство, с того самого зимнего вечера, полгода назад, когда Ривер впервые вошёл в бар, теперь вызывало только отвращение. К самому себе. Но если это всего лишь инстинктивное дерьмо, почему от этого бескрайнего мига — на который глаза погрузившегося в себя Ривера покрылись ледяной коркой — стало так больно? Он же ничего не теряет. Ему нечего терять. Ничего ведь не было. Просто посмотри на меня так же, как во сне. Я вытащу тебя отсюда. Просто подай мне руку. Ещё раз… — Просто спи, Тэйт. Конечно.

******

Пальцы, чтобы не выдать лихорадочную судорогу, впивались в подлокотники железного стула, но страх всё равно просачивался в выступающем на загривке поте, пропитывающем ворот кофты, а нога, стоило оторвать подошву ботинка от бетонного пола, тут же заходилась крупной дрожью. Страх. Не потерявший своей силы спустя столько лет. Страх, к которому невозможно привыкнуть. Вынуждающий беспрекословно подчиняться, как примитивное животное, едва завидевшее кнут в руке дрессировщика. И спустя годы тому даже не обязательно держать при себе хлыст, ведь подсознание само дорисовывает неотъемлемо связанный с болью атрибут, приклоняющий голову к земле. Но разница всё же есть. Животное может попытаться высвободиться, отстоять себя — например, если человек повернётся спиной. А в случае с ними, человеку не надо даже находиться в одной комнате. Эффект тот же: Страх. И единственное доказательство, что они стоят на ступень выше примитивных животных, что сейчас в них преобладал другой страх. Да, перед наказанием. Но не за себя. Каждый сам за себя, — четыре слова, которые он в жизни не слышал в такой последовательности. Пальцы вцепились в подлокотники ещё сильнее. Дин, перенеся вес с ноги на ногу, протянул ладонь к ссутуленному плечу. Сжал. И Франко окончательно сгорбился, спрятав лицо. — Эй… — тот мотнул головой. Не проронив ни слова с их триумфального провала. Ни после того как их подлатали, ни после того как их заставили спуститься под землю. С тех пор как они больше суток просидели под завалом, удерживаемом на плечах Франко, замкнутые пространства теперь всегда вызывали у того приступы паники. И, как и тогда, никто из них не мог ему помочь. — Гаспар, ты не виноват. — Ты тем более, — сквозь зубы. — Я потерял голову, когда он схватил Оскара. Ничего не смог сделать. Разнылся, как малолетка… пытался воззвать к нему. Если бы не ты… если бы ты не примчался… — скакнул охрипший голос. — Я – тот, кто сдался. Первым. — Мы все оказались не готовы, — огладила того по коленям сидящая на корточках Эдди, — и вместе провалились. — Раз так, — через силу поднял тот голову навстречу девушке, — почему Дин идёт последним? И её увлажнившиеся глаза опустились в пол. — Потому что именно я его упустил, — выдохнул он. Снова, — разросся стык в стене напротив до замызганного потолка, под которым клубилась непроглядная строительная пыль. Если бы его тело не обладало повышенной выносливостью, адаптированной к высоким скоростям, он бы уже не поднялся. И как ни в чем не бывало проследившие за ним глаза Тэйта — или того, кем тот стал — были бы последним, что Дин увидел. Он бы не выжил после такого удара, проломившего им здание, как пушечным ядром. Однако он выжил. И несмотря на многочисленные переломы, смог пошевелиться только благодаря учуянному запаху крови Эдди. Лежащей без сознания возле дымящегося раскаленного разлома. А затем он услышал надтреснутый голос Гаспара откуда-то сверху… И будь у него сломано даже всё тело — пока Дин был способен двинуть хотя бы одним пальцем — он ломанулся бы на этот голос при любом раскладе. Но сколько ни повторяй в голове «просто наше задание». Сколько ни вытравливай из себя покрытые сажей и кровью воспоминания, наворачивающиеся на глаза — в решающий момент он снова не смог заставить себя пошевелиться. Снова ощутив себя слабым, задыхающимся от беспомощности семилетним мальчишкой, к которому его друг всегда прибегал на помощь. Друг, от которого уже ведь ничего не осталось. Но если вспомнить… Тэйт всегда таким был. Бесстрашным. Не раздумывая, бросался на тех, кто был в два раза больше и старше. Не сдавался, не отступал… тогда в какой момент, пытаясь угнаться за тобой, я ослеп, не заметив разницу между жаждой справедливости в том взгляде и глухой ненавистью? Тупой яростью. И оставайся она шорами в тех глазах — возможно, всё закончилось бы иначе. Дину самому окончательно снесло планку ещё в тот момент, когда он услышал едва бьющееся сердце Оскара. Но она врезалась на место раскатом проломившихся под его кулаком костей. И стоило лишь столкнуться с направленными на него зелеными зеркалами — уловить в них своё окровавленное отражение, отдавшееся проблеском осознания — его просто парализовало. Тэйт ведь узнал его напоследок. За долю секунды до того, как его вышвырнуло из аконитового облака. За долю секунды до того, как Арджент выбросил его из зоны поражения. Хотя мог убить или оставить задыхаться. Он его спас… почему?.. Дин, — покрыл инеем все мысли низкий голос, и он, встряхнув головой, вернулся к безмолвному стыку на противоположной стене. — Прости меня... — сжал Франко пшеничные волосы, опавшие слипнувшимися прядями на выбритые виски. Эддисон же, всё ещё сидя перед тем, просто зажмурилась, и Дин, огладив её по спине костяшками пальцев, двинулся в конец голого, освещающегося скворчащими лампами коридора. Может, ты признаешься нам прямо сейчас, что отпустил Тэйта?.. Отцепись уже от него, Гаспар... Я отцеплюсь, когда узрю воочию, как наш скороход скрутит Тэйта в крендель. Это больно оказаться не таким сильным, каким себя считал. Когда напускная уверенность крошится от бессилия перед угрозой родному человеку. Гаспару не за что было перед ним извиняться. — Мне жаль, — поджал губы плетущийся навстречу, но не поднявший навстречу взгляда Оскар. И Дин, вдохнув поглубже — насколько позволяла удавка — потянул на себя увесистую железную дверь, из которой Франко-младший только что выплыл, как приведение. Совершенно неважно, какой была эта комната — напичканная узорной мебелью или жуткими колдомедицинскими инструментами. Сверкала она полированной сталью или позолотой. Это мог быть как затхлый грязный подвал, так и пентхаус на верхнем этаже с лучшим видом на Манхеттен. Так или иначе, Дин ступил в карцер. Просто сейчас он принял форму полупустого помещения для допроса, находящегося под зданием Конгресса. Один двухметровый прямоугольный стол. Два стула. Трое присутствующих, и ни одного человека... — ...одним махом два десятка мракоборцев, это ж надо… — вполоборота к выходу накручивал на остриё палочки локон из белого золота волшебник, закинувший ноги на угол, где стояла хрустальная пепельница. — Сядь уже, — взмахом указал франт на вколоченный в пол железный стул у ближнего изголовья. Дин, сдавленно сглотнув, опустился, уложив руки на подлокотники, а взгляд на колени. Всё равно охватывая подпирающий стол выправленной спиной к нему силуэт. — Никогда не любил этого заносчивого бастарда. Если верить предсмертным словам дезертиров, он ни капли не изменился. Его маман ведь была наполовину японкой? — Силуэт кротко кивнул. — М-да, такая генетика творит чудеса лучше любого эликсира молодости… ещё бы поганый язык не унаследовал от той низкородной шлюхи, была бы просто сказка, — явно забывшись, мелодично постучал тот окольцованными пальцами пианиста по неотесанной поверхности. И брезгливо оттряхнув их, убрал ноги со стола, развернувшись к Дину во всём своём вальяжном великолепии. — Ну, что скажешь? Рекрут номер семнадцать, — разошёлся надменный аристократишка в ослепительно-уродливой улыбке. — Я не обладаю глубинными познаниями о родословной Ривера Арджента, чтоб поддержать вашу мысль, господин Лестат, — не поднимая головы. — Досадно, — не то чтобы раздосадовано щёлкнул тот языком, — история-то увлекательна. Как, впрочем, и та, где вас пощёлкали как орешки. Случайно не подскажешь мне, какая часть формулировки «найти, обезвредить и при сопротивлении устранить» недоступна для усвоения? От ядовитой манерной речи аж десна зудели. — Все доступны. Объект превосходил нас в силе. Наши атаки оказались бесполезны. — Да, тринадцатый уже поведал. — Ещё сильнее. У нас, блядь, имена есть! — Неясно, каким таким образом «объект» перенаправлял ваши силы, на обуздание которых, на минуточку, было потрачено больше десяти лет? И это при условии-то, что он не контролирует свою магию! Здесь мысли имеются? Да, выгрызть тебе кадык. — Отвечай, — подал третий присутствующий голос, враз загустивший кровь, прилившую к запястьям. И стиснувшиеся зубы прокусили щёку. — Любого… — еле выговорил он, чувствуя, как под кожей закопошились черви. — Я отметелю, побью, прибью любого, кто встанет на нашем пути... Тэйт постоянно это говорил… — с тем же лютым взглядом. — Очевидно, «на нашем пути» стало «на моём пути». — О, так уже не «объект», а «Тэйт»?! — Дин, попытавшись проглотить собственную кровь, просто закрыл глаза. — Ха!.. и что же? У вас там случилось трогательное воссоединение, разбередившее старые раны? — Да пошёл ты, — прорезал гортань утробный рык. В повисшую тишину, рассекшуюся скрежетом стула и взмахом мантии. — Прискорбно. Ты подавал надежды, — направился в его сторону стук каблуков. Как запястья, щиколотки и шею приковало к стулу вырвавшимися из татуировок цепями, вынудившими задрать голову. — На данный момент Дин единственный, кому удалось подобраться близко, Лестат, — совсем рядом остановил шаги пережавший горло голос. Молчи. — Рано списывать его со счетов. Мы всего-навсего столкнулись с конфликтом интересов… — Так избавь его от этих интересов!!! — Осекло Дина от прилетевшей пощёчины. Тыльной стороной ладони. Грёбаными перстнями. — Я вложил своё состояние не для того, чтоб одна паршивая овца всё испортила! И ради Морганы сведите со свету уже этого треклятого недомерка!!! — Раздался позади сотрясший вязкий воздух дребезг двери. И цепи разом вернулись в разгладившуюся поверхность чернил. Но как бы ни хотелось их растереть — как и остаточно припекающий след на щеке — Дин не шелохнулся. — А, говорят, оборотни импульсивные… — разнёсся снисходительный смешок. Следом скрип столешницы и шипение зажженной сигареты. — «Прискорбно» здесь только то, что ни он, ни ему подобные даже не осознают свою основную ошибку. И она не в необъятной гордыне. Они не держат вас за людей. — Дин разодрал веки, уткнувшись на тут же потемневший кружок на бедре. — Хочешь лично разорвать его, когда придёт время? — Как прикажете. — Хороший ответ, — выдохнул тот едкий дым. Всё ещё широкой, втянутой в костюм-тройку спиной к нему. — Оправдания будут, Дин? Тэйт был у тебя в руках. Уже никаких оправданий. — Мне не по силам выполнить это задание, сэр. Он… — погнулся металл под пальцами, — ...он был моим лучшим другом. — Да, незадача. И что предлагаешь? Изувечить тебя до такой степени, чтоб тебя рвало от одного воспоминания о Тэйте? — тягучим, нанизывающим на иглу все потаенные мысли тоном, что хуже любой пытки. — Можно было бы, конечно... но это же варварство, всё-таки ты одно из моих лучших творений. Ты был самым хилым и посмотри на себя сейчас. Мощь, выносливость, скорость. Теперь ты именно тот, кто «прибегает на помощь». Несмотря на все физические показатели, твоя истинная сила в желании защищать слабых. Ты готов вытерпеть что угодно, ответить единолично за общий провал... или не общий? Знаешь, как любопытно получается, Дин… — надавило на шейные позвонки собственное имя, — …если бы ты в этот раз не упустил Тэйта, даже приведи ты его ко мне, — нет, не надо, — …Гаспар оказался бы единственным, кто нарушил прямой приказ. А вот он уже давно не тянет на лучшее из моих творений… — и враз оказавшиеся под его подбородком ледяные пальцы запрокинули голову к разделывающему сознание пурпурному мареву. — Кажется, мы подобрали ключик к решению твоего конфликта интересов, чуешь?

Единственное доказательство, что они стоят на ступень выше примитивных животных — в них преобладал страх не за себя.

— …и вот ещё что, — одернул на выходе удавку теперь будничный тон, и он механически обернулся к вернувшемуся к дальнему изголовью светлому затылку. — Передай Райану, пусть разбудит моего славного братца. Подарим Ардженту своё «трогательное воссоединение». — Как прикажете, — не узнал Дин свой мертвый голос.

******

Деревянная оконная рама, по которой ползал маленький жучок, расчерчивала утыкающуюся в словно плавящуюся дорожную полосу степь на четыре равные части. И пока он смотрел сквозь знойное марево, мимо не проехал ни один автомобиль. Зато мимо уже дважды прошёл белый, поджидающий его волк. Это странно, что Тэйт, проснувшись в скромной хибаре, подумал увидеть за окном устеленные изумрудной листвой горы? Внутренностями она уж точно отдавала налётом первого дома, принявшего его на светлой памяти. Хотя, скорее всего, Тэйт не узнал бы его до момента, пока не вышел бы на крыльцо, где он скрупулёзно царапал затупленным ножиком на одной из балок своё имя, пока старикан покачивался в кресле и что-то бубнил себе под нос. Пока все, кого он знал — кого он забыл — были либо мертвы, либо мечтали о смерти… — Тэйт. — А?.. — повёл он ухом от степной равнины, что начала казаться располосованной железными прутьями зеленью. — «Б», блядь. Больше жизни. — Какой высокий запрос с утра пораньше. — Я вопрос задал. — Да, — кивнув для закрепления и подхватив кружку с кофе. Честно говоря, совершенно без понятия, что Ривер у него спрашивал. Наверняка что-то про готовность к тренировкам, от которых очень вряд ли будет ещё хоть какой-то толк, помимо открывшегося Риверу навыка «вырубать его одним ударом». С другой стороны, на месте Ривера он бы не стал вообще продолжать учения, если припомнить, как именно его «впавшая в неистовства» версия использовала освоенные приёмы. Что-то Тэйт сомневался, что от «мы научим тебя соизмерять и координировать силу» Ривер и Кензи ждали такого результата. Но раз даже Тэйт сомневался, выходит, они тем более должны были об этом задуматься. В таком случае, о чём его спросили? Тем временем Ривер олицетворил верх скептицизма, критично прошерстив по его торчащей из-за стола верхней половине тела, и нехорошо поводил нижней челюстью из стороны в сторону. — То есть ты девственник. И глоток кофе взорвался фонтаном из носа. — Чт... — закашлявшись и сто раз пожалев, что не слушал, — нет!.. то есть… — засуетился он, устраняя потоп нихренашеньки не впитывающим вафельным полотенцем, — точнее я… — как бросившиеся врассыпную с поднятыми руками мысли вернулись в кучу, и Тэйт резко вскинул взгляд к уже уползшей под прямую чёлку брови. — Ты не об этом спрашивал. — Разумеется. — С тем же непробиваемым выражением отпил Ривер чай, щурясь поверх чашки. — Ты здесь или где? Точно уже не здесь... — А где мы? — Отразил он вопрос, нарочно похлопав ресницами на вперившийся промеж глаз пульсирующий прицел. Видимо, эту часть он и прослушал. — В Техасе. Обитель автосвалок, идиотских шляп и насекомых, — нервно почесался Ривер под расстёгнутым белым воротником, словно от фантомного зуда. Судя по всему, тот был явно недоволен вкусом пакетированного чая, покоящегося на столешнице, покрытой выгоревшей под солнцем клеёнкой. А ещё стоящей вокруг духотой, проведенными в кресле двумя ночами, оставившими под глазами тёмные полумесяцы, и ещё каждой второй существующей в их солнечной системе вещью. — Пожалуйста, Тэйт, — помассировали висок тонкие пальцы, — скажи мне, что ты не вбил себе в голову ничего экзистенциально унылого. — «Я не вбил себе в голову ничего экзистенциально унылого». По пальцам второй руки, обхватывающим белую чашку, пробежала мелкая судорога, и он чуть подался назад на случай, если Ривер опять начнёт бить посуду, как в последнее их утро в Бостоне. Куда им теперь, очевидно, путь заказан. И судя по вспыхнувшему в раскосых глазах янтарному раздражению, так бы оно и было. Однако внезапно на фоне открылась дверь, и Тэйт вжался в спинку стула, уставившись на уставившегося на него парня. Накрывшего его самым тяжелым ароматом оборотня, который Тэйт когда-либо слышал. Плюс-минус его возраста, только более тощий, что прощупывалось даже за рубашкой в крупную клетку на два размера больше и мешковатыми штанами, к которым был ремнями прикреплён обрез. А округлое — будто по жизни заебавшееся — лицо обрамляли волнистые светло-русые волосы, прилипшие к шее и спускающиеся из-под широкой ковбойской шляпы. Выражение же было один в один, как у не соизволившего и обернуться к гостю Ривера. И выражало оно явно что-то экзистенциально унылое. — Рив, — отрезал тот не соответствующим миловидной внешности грубым басом. Ривер безучастно промычал. — Помнишь, я как-то сказал не приводить в мою стаю наглухо отбитых психопатов? — Нет. — Я тоже. Должно быть, я не обмолвился об этом условии, потому что оно само собой разумелось. — Ривер в той же позе просто сделал ещё один глоток. Тэйт, забив на «комплимент», переваривал неудобоваримое «в мою стаю». А парень, шумно выдохнув, закрыл дверь так, что по поверхности остатков его растворимого кофе забежали круги, и прошёл к раковине в углу за правым плечом Ривера. Застыл. Нахмурился. Осмотрелся. Нахмурился ещё ярче. — Ты тут убрался?! — Мне было скучно. Тебя два дня пришлось ждать. — Скажи спасибо, что не полгода, — подозрительно язвительно рыкнул тот, порывисто засучив рукава, и подставил под бешеный напор истерзанные шрамами предплечья. Полгода… Тэйт заискивающе выгнул бровь. На лице Ривера отразилось что-то в духе «не напрягайся». Свинцовая же атмосфера шептала напрячься по полной программе. — И в честь какого долгожданного праздника ты притащил сюда свою беспросветную жопу? — умыв вдобавок лицо, ударил оборотень по крану, принявшись обыскивать столешницу. Тэйт, смекнув, что тот ищет, осторожно приподнял полотенце, которым он вытирал кофейное наводнение и которое парень молниеносно приманил из его осёкшихся пальцев, привалившись к столешнице и буравя сквозную дыру в височной доле Ривера. — Нам нужно перекантоваться. — Наслышан. Меня интересует, как долго ты думал, прежде чем не придумать ничего лучше, кроме как добавить мне проблем с законом? — Примерно… — покатал Ривер язык во рту, смотря ему прямо в глаза, отчего Тэйт ненароком сглотнул. — Да. Нисколько. И ковбой, откинув полотенчико, с нажимом провёл ладонями от носа к ушам. А затем, спустив их на влажную шею, возвёл к потолку вспыхнувшие ярчайшей синевой глаза. — Ненавижу тебя. — Я в курсе. — Эй, сиди-я-сам-открою. — Секунда молчания. Две. Три. Закралось подозрение. И Ривер кивнул, мол, тебя к телефону. Тэйт издал невнятный вопросительный звук. — Устроишь здесь второй Бостон – получишь дробь в задницу. Новое правило: не больше одного отбитого психопата за раз! — не дожидаясь его ответа, направился тот к выходу. — Договорились. — И деактивируй Маккензи, она уже молодняк пугает!! — оставив распахнутой не пропускающую ни одного постороннего звука дверь. — Это Холдем, — переманил Ривер его взгляд, провожавший свернувший куда-то влево размашистой походкой силуэт. — Не убил, как увидел – считай, принял ко двору. Но, вообще-то, он божий одуванчик и мухи не обидит. Пошли, — поднявшись из-за стола. В последнее верилось как-то слабо, однако Тэйта прибило к стулу не поэтому. — Холдем из Техаса?? — Настоятельно рекомендую оставить попытки в юмор, если не уверен, что способен родить то, что он ещё не слышал за сорок лет. — Ему сорок?! — Он чистокровный, — отмахнулся тот, слевитировав кружки в раковину, — и вроде как мой условный вожак… — У тебя есть вожак?!! — Официально, больше уже некуда было лезть глазам Тэйта. Зато сколько жизни-то проснулось. — Господи, Тэйт! — Крутанулся Ривер на пороге. — Выключи режим вопящего бревна и просто выйди на улицу. И Тэйт, как сидел с отвисшей челюстью, так и поднялся, задвинув стул и не зная, чему уже удивляться. Однако через секунду дилемму разнесло в пух и прах промелькнувшее в дверном проёме нечто. Запрыгнувшее на спускающегося по ступенькам Ривера и свесившее на спину лапки рыжее нечто. Тэйт моргнул раз. Моргнул два. И нет. Ривер взаправду проплёлся туда же, куда свернул его — что бы это ни значило — условный вожак, наглаживая неотрывно сверлящего Тэйта знакомым до чертиков убийственным взглядом Добряка. А затем он именно что вывалил своё тело наружу, очевидно, пройдя через плотный заглушающий барьер, под беспощадное палящее солнце. Но Тэйт моментально зажмурился не поэтому. И не из-за чересчур резко обрушившейся на него разнобойной какофонии, в которой он различил мерное «отлипни от детей, чучело гороховое», вызвавшее заливистый смех. Он зажмурился, чтобы не пропустить тут же выступивших слёз, уткнувшись в шею того, кто сразу же саппарировал перед ним и заключил в крепчайшие объятия. Того, кого уже не надеялся обнять. Того, чьих объятий так не хватало, хотя теперь он точно их не заслуживал… — Мы со всем справимся, — прошептала Харли. И Тэйт стиснул её в ответ ещё крепче.