By the savage river

Take me home, country roads. Almost heaven, West Virginia, Blue ridge mountain, Shenandoah river, Life is old there, older than the trees, Younger than the mountains, growing like a breeze. (Приведите меня домой, сельские дороги, В Западную Вирджинию, что подобна раю. К горам Блу-Ридж, реке Шенандоа, Жизнь здесь стара. Старее, чем деревья, Моложе, чем горы, крепнет, словно лёгкий ветерок)

Ввиду отсутствия опыта пребывания в стае вещей, которым можно было даваться диву, выявилось предостаточно. Начиная от самого месторасположения. Техас. И помимо автосвалок, дурацких шляп и насекомых, это была обитель беспощадного послеполуденного зноя, который давал продохнуть только с наступлением вечера. Однако, даже просто пройдясь по главной улице и быстро «считав обстановку» — по руководству Ривера — Тэйт смекнул, что надёжнее локации для благоустройства незаконной стаи и не придумаешь. Всем тем, кто был хотя бы относительно причастен к регуляции жизнедеятельности их вида, известно, что волчьи шкурки предпочитают умеренный климат. Минимум. А прозябать в такой парилке хрен кому приспичит — и оборотням, и отлавливающим их охотникам. Поэтому вопрос: почему именно Техас? — у Тэйта отпал сам собой еще до того, как его загнали в нечто напоминающее салун. Масса же других вопросов всё ещё стояла в километровой очереди, но очередь продвигаться в ближайшее время не намеревалась. Очевидно, всё дело в законах. Они оказались на территории, где вне зависимости от того, кто ты за её пределами, ты открываешь рот, когда тебе дают слово. Даёт слово. Один человек. Вожак стаи. К слову, о территории. С момента, когда ни с того ни с сего очутившаяся перед ним Харли отпрянула, а затем обхватила его за скулы, всмотревшись с нечитаемым острым переживанием, плещущимся в серых глазах, у Тэйта было минут пять осмотреть эту территорию. Следуя за ней в другой конец улицы. Совмещающей в себе черты маленького городка с напылением вестерна и ранчо. Деревянные домики с треугольными крышами были выстроены практически впритык по обе стороны. Где-то замечались следы сильных бурь, которые, собственно, ликвидировали стучащие молотками оборотни, провожавшие его пристальными взглядами. И эти же недоверчивые взгляды были направлены с почти каждого крыльца. В проёмах меж домами по правую руку он так же встретился со свернувшими себе головы членами стаи, ухаживающими за скотом, разбавляющим общий гомон блеяниями, стуком копыт, фырканьем и хрюканьем. А по дороге, поднимая пыль из-под колёс роликов, мимо проехал с десяток детей от семи до пятнадцати лет, уже навернувших вокруг Ривера несколько кругов и восклицавших «черный волк!». Мерлин, у них даже волки противоположного окраса?.. и конечно же, лучезарные улыбки с их лиц испарились в тот же миг, как они развернулись к нему, давая дёру от деактивированной посредством дёрнувшего её за волосы Ривера Кензи. Каждый этот взгляд словно влеплял затрещину, оставляющую красный след на коже в четыре слова: ему тут не место. Такой приём, наверное, мог бы напрячь или обидеть. Кого-нибудь другого. Но не Тэйта, уже принимающего подобное положение вещей как должное. Ничего нового. Быть повсюду изгоем и к точно таким же взглядам он так-то подпривык за семь лет скитаний. Он всегда был лишним среди людей, среди волшебников и среди своего собственного вида. Тем более теперь Тэйт прекрасно понимал, почему они чуют от него опасность. Много важнее то, что вожак допустил его до временного пребывания. И хоть коситься тот своим насчитывающим больше пяти десятков подопечным не запретит — пока главарь к нему расположен, Тэйт действительно пребывал в полной безопасности. На этом клочке высушенной земли, скрытой от остального мира и устроенной так, как этим людям заблагорассудилось. Наперекор всем высшим требованиям… это не могло не восхитить. Ну, и само собой, «расположен» — это сильно сказано. «Нейтрален» сюда больше бы подошло. К тому же сейчас этот сорокалетний ковбой в рассвете сил, кажется, вообще положил на него ржавый болт и больше был занят отправкой всех существующих проклятий в адрес Ривера. «Сейчас» в смысле: после изложенной сводки последних событий, занёсших их в этот город-призрак и характеризующихся не иначе как «беспросветная жопа», что и приговаривал рассевшийся с ногами на барной стойке Холдем с интервалом в минуту. При этом обязательно буравя Ривера, вальяжно закинувшего локоть на спинку деревянного стула, а другой рукой поглаживающего пристроившегося у него на коленях и, по всей видимости, очень соскучившегося Добряка. И, честно говоря, Ривер держался со своим условным вожаком настолько непоколебимо — ни разу не изменив своей лаконично-прямолинейной манере — что назревал вопрос: кто именно здесь босс? «Здесь» в смысле: в пустом салуне, очевидно, являющимся для местных пунктом развлекательной вечерней программы, куда Холдем их и загнал для краткого экскурса. И «здесь» и «сейчас» тот, что называется, сняв шляпу и подпирая спиной балку, уже минуты три гробового молчания растирал виски большим и средним пальцами под липнущими к коже волосами и, похоже, очень жалел о своём гостеприимстве. — Псс, — легонько подпихнул его у боковой стеночки Кит возле двери. Тэйт едва повёл подбородком. — Тишина на галерке, — окликнул рокочущий бас. Оба потупили в пол. Оптимистичной же мины Стивенса уже след простыл. — Нас пригласили на важное собрание! Мы крутые. — Ты, говорят, почти сутки в обмороке был. — Ты, говорят, двое… Вот и всё, что они успели пока обсудить лично, прежде чем доклад Ривера и Кензи стёр весь налёт радости от участия в «важном собрании» подчистую. И за компанию всё облегчение Тэйта, зародившееся внутри, как только он увидел Харли с Китом. Здесь. Целыми и невредимыми. После того как Кензи вытащила их из ловушки, в которую превратился Манхеттен. После того как их заставили покинуть свой дом. После того как их с головой погрузили в курс дела, включающего подноготную Тэйта и шестерых подчиняющихся Амароку оборотней. И теперь стало ясно, что за переживание перелилось в её глазах при встрече. Сочувствие. Абсолютно незаслуженное по той причине, что Ривер с Кензи «деликатно» опустили один охерительно важный момент. Тэйту не «удалось сбежать» десять лет назад. Он вышел из себя, убив немыслимое количество людей. А также абсолютно ненужное, потому что он не какой-то забитый беспомощный ребенок, которого стоит жалеть. Больше нет. И никогда им больше не будет. Как Холдем, наконец приняв либо жизнь, либо решение их всё-таки прогнать, откинулся затылком на балку лицом к двери, шлёпнув ладонью о бедро. Вторая нога свисала со стойки, лениво покачиваясь. Кит только вот-вот перестал пялиться на прикрепленный к ней короткоствольный дробовик. — Эксперименты над детьми, правительственные заговоры… — огладил тот приклад, — хоть раз кто-нибудь может заявиться ко мне, чтоб просто поздравить с днём рождения? — С днём рождения!.. — взмахнул рукой Кит, быстро прикинувшись, будто хотел почесать затылок. — А, это типа «фигура речи», да? — Нет, у него, и правда, день рождения, — точно напротив Тэйта отчеканил Ривер, перебирая облезлую шёрстку за ушком уже расплющенного в нирване рыжего исчадия ада. — И дыр в последнем рискнувшем поздравить меня больше, чем в вашей истории, — сверкнули синевой миндалевидные глаза. Кит очень нехорошо побледнел, затеребив ворот футболки. Один глаз опять скосился на дробовик. — Шутка. — А-а-ха-ха… смешная, — осклабился друг, — очень. Вожак, наюморившись, потерял интерес к их «галёрке» и вернулся к «залу», сев ровно на стойке и упёршись руками в край. — Дыры. Начнём с первой. Рив. Как они на тебя вышли? — Мне почём знать, — повёл тот плечом, опять задержав на нём взгляд. Впрочем, и так мониторя в течение всего собрания его реакции. Реакций не было. Как Стивенс под боком вдруг издал неразборчивый проглоченный звук, и все взрослые назидательно обернулись в их сторону. — Кит, выкладывай, — подтолкнула Харли вполоборота, — никто тебя не укусит. Судя по всему, Кита больше бы утешило «никто тебя не застрелит». — Ну, один из них подстерег меня… Дин Картер, — искоса глянул тот на него, почему-то опять что-то проверяя. Тэйт кивнул вперёд, мол, им рассказывай, не мне. — Это всё из-за ваших махинаций с зельями! Они знали, что Тэйт не обращается, и так поняли, что нас в баре работало четверо. Но я... — Всё равно нихрена не даёт, — фыркнул Холдем. — Они могли видеть Ривера во время «революции», — предположила Харли. Кензи между ней и Ривером покачала головой. Её волосы были тёмно-шоколадного цвета, как он понял, оттеняющего концентрацию и деловой настрой. — Капюшоны наших мантий заколдованы. Разве что скрытные чары могли забарахлить при контакте с Тэйтом… — Там дело было секундное, — перебил Ривер. — Значит, тому, кто смотрел на тебя, хватило этой секунды! — Ривер на рокочущее замечание лишь вскинул бровь. — Видите! Вот это мне и не нравится, — спрыгнул ковбой со стойки, — им о вас известно явно больше. Где гарантия, что тебя не отследят через эти татуировки? — Резко повернулся тот к нему. — Не отследят, Холдем, — избавили его от нужды отвечать. — Я уже проверил. — Окаменевшая мимика Тэйта вышла бы из-под контроля, если бы он не задрался уже удивляться. — Они чувствуют его, только если Тэйт использует магию. — Когда о тебе говорят в третьем лице, смотря прямо в глаза – ощущения, надо сказать, не из приятных. — Считай, пока он «выключен» угрозы нет. Угрозы от кого, Ривер? — Послал уголок его губ через весь бар в сощурившиеся раскосые глаза. — Под твою ответственность, — чертыхнувшись, приземлился вожак за стол для взрослых. — Хрен с вами, и что мы имеем? — Помяв лицо, заговорил тот так, будто не собирается бросать дело на произвол. — Спидстер, пироманка, близнец-землетрясение, близнец-вулкан, и двое оставшихся напускают туману. Один буквально, а значит, второй – ещё одна дыра. — Все материалы, которые Рив тогда успел достать с объекта, остались в Бостоне, хоть я и пересмотрела их столько раз, что могу восстановить по памяти… — рассуждала в столешницу Кензи, теребя желтую салфетку, — но проблема в шифровке. Я всё перепробовала – используемых там символов просто не существует. Кроме цифр. И у Райана Форда почти только они и были. Трёхзначные числа. Двести один, сто девяносто два, двести одиннадцать, двести шестнадцать и так далее... может, это минуты, — разорвав салфетку по сгибу. — ...или дни, — поёжившись, прошептал Стивенс. — Ну, двести шестнадцать часов – это девять дней. А сто девяносто два – восемь… — стушевался тот, словно оправдываясь за свои арифметические навыки. И Тэйт приметил, что одна прядка в заколотой копне Кензи чуть было не окрасилась в розовый цвет от обожания. Однако через мгновение хвост полностью «поседел». — Если это дни, то... — подвесила та гудящую тишину, — …какую пытку можно выдерживать так долго? Все остальные, как один, либо вздохнули, либо свесили голову. Разумеется, за исключением Ривера, ледяной взгляд которого уже начал оставлять ожоги на его сетчатке. Но в каких бы монументальных поисках тот ни рыскал, Тэйту нечего было ему предоставить. Он не знал ответа на повисший вопрос — только откуда-то, что Райан был старше — и на самом деле не видел нужды с придыханием изображать терзания за чужую нелёгкую судьбу. Смысл терзаться, когда ответ можно узнать единственным оставшимся способом? И этот нахохленный способ уже в нетерпении расхаживал за окном прямо поверх макушки Ривера. Ко всему прочему, если он пропустит через себя поверхностно достигающий его восприятия разговор — если Тэйт хоть на миг задумается над сделанным выводом — фундамент бара явно рискует дать трещину. — Пытка необязательно должна быть телесной, — качнулась на стуле Харли, — нельзя отбрасывать психологический аспект. У пяти из шести способности физические, я знала обращённых чистокровным, у которых они были ментальными. Вполне вероятно, что эта тёмная лошадка будет поопаснее других… блядство, просто зла не хватает! — обрушила та локти на стол, впечатав лицо в ладони, — какими ж надо быть… — Обращённых чистокровным!! — Внезапно переполошился Стивенс, оттолкнувшись от стеночки и захватив всеобщее внимание. — Боже! Я и забыл совсем с этими погонями!.. как же там?.. Дин, он сказал «дай свою кровь Харли с Арджентом, если их обратил не чистокровный». «Арджент»… это же… — На кой? — Слегка нахмурился Ривер. Тэйт невзначай почесал за ухом, вернув его внимание к себе. — Этого он не пояснил, но… по-моему, ему можно верить. Наверняка он о чём-то хотел предупредить, просто не мог! — Меня обратил чистокровный, — обронила Харли, — а… — и внимание резво перекочевало к Риверу. Тэйт демонстративно скрестил руки на груди, не собираясь сейчас ни под каким предлогом отводить взгляд или моргать. Принципиально. И какую бы тактику тот ни избрал: ответить глаза в глаза или вырваться из зрительной хватки — это была настолько изумительная пауза, что Тэйт был готов заржать в голос и с триумфом выйти за дверь. Даже если для других присутствующих она длилась не дольше секунды. — Нет. Глаза в глаза. — Бессмыслица какая-то! — Поспешно вклинилась Кензи. Тэйт, усмехнувшись про себя, принялся уже рассматривать неотесанную обстановку. Прямо в точку, Кензи. Бессмыслица. — Почему именно твою кровь?.. — повернулась она к Стивенсу. — Он сам чистокровный, — безапелляционным тоном опередил с ответом Холдем. И Тэйт таки нарыл в себе силы удивиться, обратившись наравне со всеми к другу. Который, сам прибалдев, захлопнул рот и поджал губы. — Ну, типа да. То есть… получается, о чем бы Дин ни предупредил, со мной ничего не случится? — Опять-двадцать-пять метнув на него заискивающий взгляд, будто Тэйт рассыплется от одного упоминания этого имени. — А почему тогда… — Потому что ты не сдавал Ривера, Кит, — повысила голос Харли. Стивенс нервно пискнул, мол, нет? — Когда двое из них нагрянули в бар, они уже тогда поняли, что число сотрудников не соответствует декларации. И Дин не спрашивал тебя об его имени, он спросил тебя конкретно, кому предназначалась лишняя отрава. — Погоди, ты эти полгода лакал то дерьмо от трансформации?! — Дошло до ковбоя, со скрежетом стула повернувшегося всем корпусом к Риверу. — Мне надо было наблюдать за Тэйтом. — Если с тем зельем что-то не так, помимо самого его противоестественного назначения, конечно, — быстренько добавила Кензи, — сперва надо взять у вас троих кровь и сравнить образцы. Зараза, а всё моё оборудование в Бостоне! Возможно, их следующий шаг будет связан с грядущим полнолунием, но тогда у нас всего… — Полторы недели, — хором. За исключением Тэйта. Нарочно отпустившего нить и окончательно переставшего вслушиваться. Какие-то кусочки разговора в любом случае просачивались, но по большему счету они его уже не касались. На четыре человека, сидящих перед ним, приходилось два профессиональных мракоборца и три оборотня, знающих о своей природе в разы больше самого Тэйта. Если уж кто и способен выстроить грамотный план дальнейших действий, то эта разношёрстная компашка на опыте определенно входила в их число. И здесь он им не поможет. Ни в точечных скрытных операциях, ни в выявлении следующих шагов, ни в забытом богом Техасе. Что бы они ни придумали, вряд ли им пригодятся его силы. Их методы: разведка, чёткий просчёт и — немаловажное — как можно меньше пострадавших, что априори не вязалось с методом «полной зачистки» Тэйта. Не сходилось. Ни их пути. Ни тот путь, по которому он шёл за Ривером. Несостыковка таилась в самой задаче: научиться контролировать свою силу, направлять её во благо, на защиту. Очевидно, ничего не получалось, потому что это перечило тому, кто он есть. И Тэйту уже пора было это признать. Поэтому его волк стал чаще ошиваться поблизости, гулко рыча на фоне. Поэтому он не мог нормально спать, а воспоминания теперь сгущались в кромешную мглу с мигающей за высоким силуэтом лампой. Поэтому каждый шаг давался с непосильным трудом. Это просто не его путь. Не его место. Оно и не в прошлом. Но ему необходимо вернуться туда, чтобы понять, какая часть поведанной ему истории вызывает такое отторжение. Отыскать этот неверно сросшийся перелом. …их пытали, топили, жгли… теперь тебе их жаль? Почему ему ни капли не жаль? Хватит уже плакать! Он ведь не «всего лишь перестал терпеть» тогда пытки. Там было что-то ещё. Что-то, исказившее его детский задорный голос до такого надрыва. Что-то, приведшее к столь разрушительным последствиям… Все ответы я тебе дам, когда буду твёрдо уверен в стабилизации твоей кукухи. Что ж, если я слечу с катушек, ты знаешь, что делать. Так ведь, Ривер? Полторы недели. Даже если выдвинутое предположение окажется верным. Если в пичкающееся сотням оборотней зелье было что-то подмешано. Если они выявят «что». Если успеют за полторы недели предотвратить «этот следующий шаг». Если, в лучшем случае, повяжут Амарока и всех причастных… разве это будет означать конец? Разве жизнь вернётся в прежнее русло? Разве, помимо развращенной верхушки, сидящей у власти, не останется ещё тысячи таких же, как те мракоборцы, готовых выполнять любые поручения, лишь бы им выплатили жалование в конце месяца? Разве есть смысл спасать этот растленный мир, который допустил, чтоб детей так запросто подвергали мучениям на протяжении нескольких лет? А не проще ли… — …пойти поесть, слава Мерлину! Я голодный, как волк, — боднул его Стивенс, как только за ними запечаталась дверь, за которую их спровадили, как пить дать, чтобы обсудить конфиденциальные моменты. — Эм, слушай… — Не хочу, — отрезал Тэйт. — Кит, я не хочу обсуждать ничего из того, что ты сейчас услышал, — отвернувшись от застывшего с их появлением быта, закинул он руку на оторопевшего друга. — Давай просто поедим, и ты мне расскажешь о себе. Идёт? — Выдавив непосильную полуулыбку. Стивенс, оглянувшись по сторонам, опустил взгляд и поднял его уже с запрыгнувшей на лицо, пусть и не совсем убедительной, но широкой улыбкой. — Идёт, — попытался тот закинуть руку поверх его, чуть не вывихнув себе плечо. — Ауч!.. ты, блин, подкачался за две недели, что ли? — Корчась и разрабатывая щёлкнувший сустав. — Ну, хорошо. Холдем сказал спросить… извините! — С былым энтузиазмом помахал Стивенс двум возящимся с гирляндой работягам, двинувшись на абордаж. Похоже, день рождения вожака здесь будет поважнее четвёртого июля, и даже апокалипсис не помешает его отпраздновать. Тэйт, пожевывая уже свой язык от голода и щурясь от солнца, лишь умилялся тому, как Кит в своём репертуаре — суетясь и на пальцах — пытается выведать, где им можно восполнить двухдневную норму калорий. Какой бы ни была изначальная задумка Ривера и Кензи — наверняка посчитавших, что Тэйту нужен рядом тот, кто поможет воспрянуть духом — превратившаяся в необходимость вызволять Харли и Кита — они подарили ему ту самую упущенную возможность побыть обычным человеком. Хотя бы на один день. Один день. Словно частицей вырванный из параллельного мира, в котором, если верить в судьбу, их дороги так же могли бы свестись под крышей оставленного в Нью-Йорке бара. Возможно, в том мире они с Китом обменивались бы историями из жизни, не уминая с тарелок уже по второй порции гаспачо, а натирая посуду, как раньше. И там эти истории не вертелись бы вокруг смертельной гонки, хоть и сейчас — когда всё позади — преподносящейся с таким восторгом. — Небоскрёбы!.. Эмпайр!.. Адский Котёл!.. Мётлы!.. Маккензи такая крутая! — Кензи меня не раз отделала так, что я стоять не мог. — Самая крутая!! В том мире им не нужно было бы скрываться, они не были бы занесены в преступный перечень. Там один вид не превозносил бы себя выше остальных. Там бы страх не вёл к угнетению. Там никто бы не запрещал рожденному оборотнем учиться в школе волшебства наравне со всеми, а любящей маме не нужно было бы идти на обман из желания просто дать будущее своему ребенку. Там оставшийся с бабушкой подросток не потерял бы свои инстинкты, боясь впредь причинить вред кому-либо ещё. В том мире Кит мог бы пожаловаться, что мама излишне его опекает. И если бы он устроился в бар официантом по своему желанию — а не за неимением особых вариантов — бить себя в грудь, доказывая, что это именно то, о чем он мечтал. Может быть, там Харли держала бы бар не одна, а с тем человеком, о ком она так тосковала, поглядывая на него, как сейчас выйдя из салуна и увидев их с Китом, запряженных помогать в организации праздника. Там Ривер с Кензи были бы обычными завсегдатаями, занимающими дальний большой стол со своей шумной компанией по пятницам. Там у Тэйта не было бы непереносимости услужливости, поэтому он мог бы делить с Китом смены и, подойдя с классическим вопросом «чего желаете» к дальнему столику, столкнулся бы с поднявшимися на него из-под черной челки серо-голубыми глазами. Может, они бы заинтересованно прищурились, а Тэйт бы улыбнулся. Может, потом он бы всегда брался обслуживать этот столик в каждый пятничный вечер. Может быть, в том мире их первая встреча произошла бы именно так? Там Тэйт бы не убил кого-то важного Риверу, и этот человек — возможно, не один — сидел бы за тем же столиком. Там Тэйт бы не разрушил его жизнь одним связавшим их шрамом. Там Ривер бы не смотрел на него как на монстра, выискивая человеческие черты, и не боролся бы с собой, отодвигая время казни. Возможно, в том мире Тэйт бы заканчивал смену и шёл бы к себе домой, иногда навещая живых родителей, где по соседству жил бы его друг детства, что тоже частенько заглядывал бы в «Альбинос». Может быть, в том мире в их бар завалился бы тот же Холдем, и они б праздновали сорокалетний юбилей «двадцатилетнего пацана» на всю катушку, как шпроты в банке и вместе. В том мире они могли бы говорить о завтрашнем не предвещающем ничего страшнее ливня дне. В том мире они бы строили планы на будущее, не разрабатывая стратегии выживания. В том мире не было бы бессмысленных потерь, злобы, алчности и жестокости. Может, хоть в том мире Ривер ответил бы ему то, что заставило б его остаться... — …а ещё у меня есть одна безумная мысль! — Кит, свинтил. — Нависла между ними Харли, сложив руки на груди, и вдруг нахмурилась. — Вообще-то… знаешь, озвучь-ка её Мак, — кивнув себе за спину. Тэйт перевёл взгляд с одного на другого — очевидно, совещающихся на своей волчьей радио-волне — и проводил Стивенса к крыльцу, где по-человечески и бурно совещались Кензи и Холдем. Дело удивительное, но по поводу не горящих тут и там лампочек на рождественской гирлянде. Ривер тем временем, забравшись на перила, курил рядом с парочкой и с впечатляющим букетом бумажных цветочков, которыми его задаривали то и дело подбегающие три девочки, сразу заливающиеся румянцем и заразительным смехом. И перехватив пронзительный прищур, Тэйт скоропостижно отвернулся. Харли же, сменив караул, оседлала напротив него лавку, взявшись лепить оригами из желтых салфеток. Поправка: сперва выбросив недоделанный бумажный ананас, который словно кто-то пожевал и выплюнул и над которым больше часа корпел Стивенс. — «Мак»? — Не понимая теперь, почему Кензи торчит тут, а не на седьмом небе от счастья. — Если человек хочет, чтоб его называли определенной формой, значит, так надо. «Харли» тоже не моё урожденное имя. — Тэйт заинтриговано выгнул бровь. — Когда-то меня звали Кейтлин. «Когда-то» прозвучало с интонацией, прогнавшей по телу табун мурашек. При условии двадцатипятиградусной жары в наседающих на багрово-оранжевый закат сумерках. — Понимаешь ведь, что я не отпустила бы тебя с Ривером, если бы хоть раз почуяла, что он желает тебе зла? — Отставив на стол, застеленный скатертью в красно-белую клетку, готовый «нераспустившийся бутон» и уже принявшись за следующий. В то время как мелкая моторика Тэйта явно давала сбои. Ты вообще ничего не делаешь искусно, Тэйт. Спасибо, не дающей, когда надо, сбои памяти. — Меня… если откровенно, — стараясь продеть упрямый уголок в складку и при этом случайно не взорвать Техас, — …это, — больше, — не парит. — Тэйт… — Но ты знала, кто он и что у него есть стая? — шустро перевёл он стрелки. — Вы же там типа «читаете» друг друга, — типа сгладив поворот. — Не всё так просто, — типа сделав вид, что не заметила крутого съезда с темы. — Возьмём к примеру Мак, — почти расправившись со вторым украшением, присмотрелась Харли к крыльцу за его плечом, — она человек, но… я ума не приложу, что у неё в голове. Через такой кавардак хрен пробьёшься. — Это точно. — У Рива наоборот слишком прибрано, всё педантично спрятано по ящикам. Скорее, я смутно догадывалась, что его корни берутся из магической элиты и про прошлое рейнджера, ну а про стаю… — склонив голову, посмотрела она уже прямо на него, — конечно, знала. У неприкаянных не бывает такой силы. Ему нужно было к кому-то прибиться, чтобы научиться контролировать себя и элементарно переживать полнолуния. Как я поняла, эту стаю они с Маккензи нашли ещё «при погонах». — И не повязали? — Похоже, у них был свой кодекс. Они не были какими-то линчевателями. Все эти оборотни никому не причинили вреда, дети родились и выросли здесь, а места для полнолуний Холдем тщательно ограждает от маглов, то есть не-магов, — поправила она сама себя. — Не сомневаюсь, что это стоило ему непомерных сил, — зачем-то Тэйт вспомнил исполосованные чуть ли не в мясо предплечья, — …так что неудивительно, что Ривера приняли тепло и без вопросов, когда он заразился. — Тогда что значит условный вожак? — А ты попробуй этому парню отдать хоть один приказ, — поиграла бровями Харли. М-да... шутка смешная, ситуация страшная, как говорится. Тэйт, не удержавшись, украдкой обернулся и застал картину, как к Риверу вновь подбежала фанатка примерно семи лет и, раскручивая юбку зеленого платья в белый горошек, протянула тому ещё одну розу. Предоставленный для его глаз профиль по классике гласил «за что мне всё это», однако что-то навевало подозрение, будто не видный ему уголок губ был приподнят. Тем не менее, тот не спешил принимать комплимент, а девчонка так и вовсе вдруг повернулась к ним с Харли и, насупившись, вопросительно оглянулась на Ривера. Тот странно моргнул, словно в замедленной съемке, и маленькая волчица с двумя хвостиками, недовольная и обиженная, двинулась в их сторону. — На! — Возникла перед ним, без преувеличений, безупречно сложенная из салфеток розочка. И моська с надутыми щеками в придачу. — Спасибо, — отмерев, бережно и аккуратно взялся он за «стебелёк» под её хрупкими пальцами. Девчушка спрятала руки за спину, почему-то оставшись на месте и начав покачиваться. — Очень красиво. — Та угрожающе свела русые бровки. Тэйт, уже не понимая, что должен сделать, поднёс розочку к носу и вдохнул запах целлюлозы. — Дурак, она же ненастоящая! — Вдруг заулыбалась та, шлёпнув его по плечу. И ещё-более-вдруг пропустив сквозь пальцы прядь его спадавших ниже плеч волос, зарделась и убежала к пищащему в другом конце длинной лавки детскому кружку «очумелые ручки». А Ривер, очень незаметно давящийся смехом, со своим букетом и манипуляциями пошёл в задницу! — Какая прелесть, — отвлекла его от ментальной кремации Харли, — вот и «цветочки» на первом свидании подоспели. — Ага, ну, — отбил он на автомате, чуть не взвыв от ненароком позаимствованной фразы и положив подарочек к горстке своих никудышных поделок. Рядом с уже тремя ровными рядами шедевров. — У тебя тоже есть своя стая… — «и вожак-небожитель» оставил при себе Тэйт, возвращаясь к теме и к поистине волнующему его вопросу. — Зачем тебе всё это сдалось, Харли? Ты же можешь просто вернуться в Англию. — Вернуться в Англию, — монохромным тоном повторила та, уткнув взгляд на лавку и огладив себя по ладони, надавив большим пальцем в центр, — …там не осталось ничего, что не напоминало бы о том, что я потеряла и кем была. — О том, кого потеряла?.. — аккуратно уточнил Тэйт, забросив потуги сотворить своими руками что-то хрупкое и красивое. Да и Харли как бы сделала всю работу, пока он хернёй страдал. — Ты любила этого человека? — Не в том смысле, в котором ты подумал, — сдув чёлку. Тэйт, следя за её блуждающими по последним приготовлениям к празднику и мерцающими в свете гирлянды глазами, притаился. — «Любовь» как-то всегда и у всех была вокруг меня, но да... как брата, даже как близнеца. Мы обещали друг другу быть вместе до конца, были по обе стороны войны… в итоге, он пожертвовал собой во имя высшей цели и всеобщего блага. Чтобы я, очевидно, могла сидеть тут с тобой и мастерить украшения из салфеток, — рвано усмехнулась Харли, покачав головой. — Я… я всё ещё его не простила… и тебе не прощу, если вдруг удумаешь выкинуть нечто подобное, — вонзился в него заискрившийся укор. Как мелодичный голос набрал знакомых утробных ноток. — Мне насрать в размере драконьей кучи на количество прав и свобод, отцеживаемых правительством, Тэйт. Пусть хоть на говно исходят, подписывая свои бумажонки. Никто не ограничит мою свободу. Я воспользовалась случаем осесть и открыть бар, потому что сама так захотела, и сейчас сижу тут с тобой, мастеря чертовы бутончики, потому что тоже – сама так захотела. Как и эти люди. Просто оглядись, — подмахнула она точеным подбородком, — …да самое страшное, с чем сталкивалась эта ребятня – местное гаспачо! — Кто-то позади задохнулся от возмущения, и Харли, с глянцевой улыбкой игриво помахав пальчиками видимо-повару, вернулась к нему со всей серьёзностью. — Мне «сдалось всё это», потому что я по себе знаю, каково это – когда тебя истязают с детства. И мне было бы глубоко плевать, если б дело было лишь в политических играх. Но я просто не прощу сама себе, если останусь в стороне и не натяну глаз на жопу каждому приложившему руку к пыткам над детьми. — Знала бы она, к чему он сам приложил руку… — Мне было тогда плевать на всеобщее благо, а сейчас и подавно, но я порву любого тронувшего мою семью. И хочешь, Тэйт, не хочешь… — взяв его за окантованное запястье и крепко сжав, — ты моя семья. Ну, и этот оболтус, — вздохнув на стремительно надвигающийся топот, смазавшийся в поднявший дорожную пыль тормозной путь. — Вы не поверите!.. — облокотившись на его коленку, вполголоса затараторил Кит на корточках. — Холдем предложил мне присоединиться к стае и лично научить всем штучкам-дрючкам! Я буду в стае вместе с Ривером! А ты знал, что его волк иссиня-чёрный? — Вперившись в него. — Было подозрение. — Это же редкость, вот бы посмотреть! Тэйту и оборачиваться не было нужды, чтоб отчетливо представить боль вселенских масштабов на лице Ривера в этот волшебный момент. — Что с твоей мыслью? — Отвесила Харли тому отрезвляющий подзатыльник, всё ещё недобро щурясь на ворующего прямо из-под носа членов её семьи именинника. — Маккензи сказала, что это очень-очень интересно! — Код красный. — Кажись, мои мозги не такие уж и бесполезные… ой, ты ж не в теме, — спохватившись, обратился тот к нему, перейдя на шпионский шёпот. — В общем, я накануне долго-долго думал и надумал, что наш Амарок вполне может не быть оборотнем. Помнишь же, как засветились его глаза на балконе? У нас ведь не бывает фиолетовых глаз. — Никаких догадок?.. — уклончиво поинтересовалась Харли. Вместо «нет, я не припоминаю, чтобы при мне обсуждались такие подробности в перерывах между разрядами электрического тока» Тэйт просто пожал плечом. — Ладно, — поднялась та с лавочки, потрепав их обоих по макушкам, — имитируйте бурную деятельность, как и в баре. Стивенс, не пытаясь имитировать ни работу, ни угрызения совести, уселся на землю, вытянув ноги и закинув локти на лавку. Как мимо Харли промчались три девчушки и, вручив Тэйту аж три розочки, захихикали в ладошки и умчались обратно. — Ну ёмаё!.. — взвыл обделённый цветами друг, — мне что, тоже волосы надо отрастить, чтоб пользоваться успехом у женщин? — Кит, им, блядь, по десять. — Ну и что? Эм… в смысле, вдруг одна из них будущая миссис Стивенс! — Тогда вот твоя единственная и неповторимая «миссис Стивенс», — шлёпнул Тэйт по свисающей рядом с его коленкой ладони. — На ближайшие лет восемь. Минимум. И Кит, потупив на свою правую ладонь с растопыренными пальцами, вздохнул ещё заунывнее и захныкал. Ну-ну, — ободряюще похлопал Тэйт по ссутулившейся спине, не ожидая, что надавит на больное. — Прикинь, я был уверен, что нам всем кранты, но теперь более чем уверен, что мы не пропадём, — смирившись со своей участью, опять откинулся тот на борт лавки, — с такой-то суперкомандой! «Суперкоманда» за спиной Тэйта тем часом — одолев неполадки с гирляндой — уткнув руки в боки, теперь окучивала столб возле того же крыльца и с рупором на самом верху. Ривер, удерживающий губами тонкую сигарету и утомленно почёсывающий лоб, естественно, и с места не сдвинулся. — И, знаешь, что ещё было бы здорово? — Мечтательно выдохнул тот в усыпанное звёздами небо. — Может быть, когда мы разберемся со всеми злодеями, этот мир наконец нас примет, и мы сможем вернуться в «Альбинос» все вместе? Я буду готовить коктейли Маккензи, а ты помогать Риверу чистить картошку, а ещё было б здорово освободить тех ребят и, как Харли и говорила, всегда держать для них столик. Может, даже Дин согласился бы на подработку!.. с его скоростью разноски заказов мы стали бы первым баром во всей Америке! Я на самом деле считаю, что он хороший парень и вы бы подружились… снова, получается, — поджал Стивенс губы в печальной полуулыбке, пока Тэйт проталкивал поднявшийся по горлу солёный ком, — … кстати, ты замечал, что Маккензи слегка неуклюжая?.. — Ну кто там тележится?! — Разразился на весь двор Холдем. — Где музыка?! — Не включается!! — Донесся откуда-то не менее жесткий женский голос. — Да господи… — закатив глаза, фыркнул Ривер и, спрыгнув с перил, слегка вдарил по пошатнувшемуся столбу. И из рупорного громкоговорителя в тот же миг как миленький полился веселый — кто бы сомневался — кантри-мотив, поставивший на уши весь городок. К банкету друг за другом устремились парящие аппетитные блюда с кувшинами. Молодняк, подбежав к ним, забрал украшения, распределяя их по всей длине стола. И стая принялась потихонечку рассаживаться по своим местам. Никто уже не косился на него ни с неодобрением, ни с опаской. Но перекидывая вторую ногу над лавочкой, чтобы сесть ровно в самом конце стола, Тэйт сам скосил взгляд на уводящий в тёмную пустошь конец дороги и отгородился волосами от всё это время стоящего там белого волка. Сверлившего его алыми глазами поверх плеча Кита, а затем и Харли. С которыми он просто не мог выдать себя и хоть раз посмотреть чуть вправо.

Country roads, take me home To the place I belong, West Virginia, Mountain mamma, Take me home, сountry roads. (Приведите меня домой, сельские дороги, В то место, которому я принадлежу. К Западной Вирджинии, горной маме, Приведите меня домой, сельские дороги)

Никто не ограничит мою свободу, — разве это правда? Тэйт без особого аппетита имитировал участие в бушующем вокруг празднике. Наблюдал над сплоченностью наслаждающихся застольем оборотней. Один общий разговор за счет обостренного слуха витал между всеми членами стаи, как и летающие туда-сюда хлебницы, солонки, кувшины с соком. Кто-то периодически вставал танцевать, а вокруг Ривера так и вилась женская половина молодняка, вытягивающая его, чуть ли не вцепившегося ногтями в стол, на сымпровизированный танцпол. Дважды одна из них подбежала к Тэйту, но он отмазался третьей степенью инвалидности, и тогда его решили допытать вопросами, какой у него волк. — А ты останешься с нами на полнолуние? Никогда не видела белых волков! И сколько бы сил Тэйт ни приложил, чтобы удержать в тот момент лицо, что-то на нём всё равно оглушительно разошлось по швам. От единственно-возможного честного ответа: Не дай бог тебе придётся увидеть моего волка. Тэйт наблюдал, и держать лицо удавалось всё сложнее. Потому что эта беззаботность — иллюзия. Её доказывало то, что в стаканах Ривера и Кензи не плескалось ничего крепче яблочного сока. Как и у большинства взрослых, создающих впечатление главных защитников стаи. Они все были настороже. Даже в такой, казалось бы, беззаботный вечер. Даже при всех предпринятых мерах, оберегающих их дом не одно десятилетие. Это тот же мираж счастливой жизни, в котором пребывал Тэйт два года. И сам факт, что часть их «суперкоманды» уже спланировала ночную вылазку в Бостон после завершения пиршества, это подтверждал, буквально тыча доказательства в рожу. Отстаивать своё право на существование — не свобода. Прятаться, бежать, метаться с места на место, не иметь возможности вернуться в свой дом — всё это — не свобода. Но он всё бы отдал, чтоб добиться её. И нет, не ради всеобщего блага. Ради того, чтоб они могли вернуться домой, и на этот раз никто бы уже не имел над ними власти. Может быть, когда мы разберемся со всеми злодеями, этот мир наконец нас примет, и мы сможем вернуться в «Альбинос» все вместе? Хорошо бы все вместе, друг, — так и не произнёс он, усмиряя душащий горло по чернильным кольцам спазм. — Но этот мир никогда нас не примет. И Тэйт — по методу Кензи — отлучившись в уборную, проскользнул меж домиков, выйдя в замыкающуюся пустынной дорогой степь, от которой поднималось переливающееся мириадами звёзд, словно светящимся планктоном, тяжелое небо. Шаг за шагом. К ожидающему его точно напротив зверю. Взмах ресниц, и перед ним стоял он сам. А глаза, пусть и налились кровью выстроившихся за ним десятков безликих детей, но не грозили сжечь его заживо. Это твой волк, Тэйт. Он всегда рядом, потому как не может существовать без тебя. Он держится на расстоянии, но вы неразрывны. Ещё один шаг за поглотивший оставшийся позади шум барьер, и слуха коснулся фантомный перезвон цепи, протянувшейся от его горла к ошейнику под развевающимися белоснежными волосами. Ему нечего бояться. Он просто узнает уже наконец всю правду, от которой так бежал. Ведь всем известно — благодаря той же любимой книжонке Кита — первый шаг к контролю: полностью принять то, кем ты являешься. — А ну, замер на месте, — огрел по затылку стальной приказ. Интересно, если он повторит то же самое, как тому это понравится? — Зачем? — Всё же остановившись из одолжения, но продолжая смотреть в тут же распалившиеся алые глаза на расстоянии чуть больше руки. — У тебя был шанс уйти, Тэйт, ты им не воспользовался. С какой стати ты теперь решил сбежать? Когда рядом твои самые близкие люди, желающие тебе грёбаного добра! В чем проблема? Ты, блядь, можешь хоть кому-то довериться?! Слабо верится, чтоб ты к кому-либо мог проникнуться искренней привязанностью. — Ты так и не назвал причину, зачем мне «замирать на месте», — перебив, усмехнулся он. Как прямо за спиной раздался глухой хлопок, и Ривер резко развернул его на сто восемьдесят градусов. Но ещё до хлестнувшего по периферии серебряного отблеска он сам дёрнул того на себя за рубашку, сократив последнюю дистанцию, а колени ударились о землю одновременно с запрокинувшейся головой. К распахнувшимся до предела испуганным глазам. — Что т-ты… — Давай, — сам приставил он горло к несомненно лишь по рабочей привычке обнажившемуся лезвию. — Перережь, пока у тебя есть шанс. — Что ты вспомнил? — дрогнул голос Ривера вместе с вцепившимися в рукоять фарфоровыми пальцами, и веки неподвластно опустились, оставив перед ним те же, но желающие уберечь серо-голубые глаза человека, укрывающего его полами мантии. Которому он не доверился десять лет назад. Я вытащу тебя отсюда… Которому он не поверил. Он никому уже не верил. В шелесте ласкающего жухлую траву суховея разразился детский плач, и бесперебойно сменяющиеся исхудалые лица вновь забрались под защипавшие веки. Столько боли… столько криков полной беспомощности… они все были слабыми… они все просто сдались… покорно позволяли решать за них свою собственную судьбу… Хватит уже плакать! — Тэйт?? — Встряхнули его за плечо, переместив лихорадочный захват на ворот футболки. И он открыл глаза под лязг буквально утягивающей его назад цепи. Под разъяренно дышащее в затылок рычание и пронизывающий его с каких-то пяти дюймов разгорячённый янтарный взгляд. Под исступленно выбивающее словно путь к нему сердце, которое он так легко мог бы просто выгрызть. А левую скулу внезапно ошпарила спавшая вниз капля. За нещадный миг до того, как в потухшей радужке Ривера отразился алый всполох. — Я вспомнил, что ненавижу всех, кто… …смеет указывать, как я должен жить!! — застрял в сведённой глотке нарастающий из груди трескучий рёв. Потому что, не успел он закончить предложение, Ривер рванул его на себя за тот же ворот и со сверкнувшим в наполняющейся луне совсем близко лезвием перекрыл доступ к кислороду, вжавшись в него своими губами. Вынеся ударной волной подчистую все надрывающиеся крики, гулкое животное рычание и вернув его в бесконечную стрекочущую степь. Вернув его к практически касающимся его лица угольным ресницам и умело сминающим его рот горячим сухим губам… А?! — «Б», блядь. Глаза хоть закрывай, когда тебя целуют, — отстранившись, порывисто выдохнул Ривер, взявшись за его шею. И всё нутро снова совершило кувырок. Настоящий кувырок в пространстве, приземливший его на край кровати. А?!! Огляделся он, краем сознания определив полумрак комнаты, из которой он вышел утром, и уставился на отстёгивающего ремни с предплечья Ривера. А?!! — Когда ты уже поймешь, Тэйт, — поглотив его одним царапающим хрипотцой нервы голосом так, что он опять забыл о необходимости дышать. — Ты был ребёнком. Ребёнком, которого оставил, предал весь этот блядский мир. Взрослые. Все те, кто был обязан защищать, заботиться, — ремни полетели на стол, и пальцы принялись планомерно высвобождать пуговицы белой рубашки, вынудив его вцепиться в простыню — …они бросили вас, обманули, использовали. Всё, что тогда случилось, вина взрослых, — рывком стянул Ривер перед ним рубашку, приковав взгляд к словно вырезанному из молочного кварца рельефному торсу, — …вина тех, кто отвечал за вас, тех, кто был способен осознавать свои действия, тех, кто не предотвратил всё, что с вами делали. — И Ривер с врезавшим по поджаривающемуся сознанию звоном пряжки шагнул к нему, воткнув колено меж его бёдер, и властно задрал голову, оторвав его глаза от расписывающих кубики пресса шрамов к сожравшим всю радужку широким зрачкам. — Ты не виноват в том, что тогда случилось. Ты знал только самую гадкую сторону этого мира, но теперь ты познал и другую. Теперь ты двадцатилетний конь, у которого встаёт от одного поцелуя. И теперь ты лично несёшь ответственность за все свои действия, — одним движением стянул тот с него футболку, не глядя швырнув её в сторону, и… И — господи-боже! — Тэйт очухался, попытавшись собрать свой растёкшийся мозг, который отчаянно размывался под окатывающими его волнами жара, исходящего от толкнувшего его на постель тела. Как Ривер навис сверху, упершись ладонями по бокам от его головы, и вдавил бедром в пульсирующий пах так, что у него подогнулись колени. — Ты встретил людей, которые волнуются за тебя, которым ты небезразличен, которые впустили тебя в свою жизнь. Ты обязан им хотя бы тем, что должен хотеть жить, — вконец понизился голос Ривера, а затем рука с самым ярким шрамом на предплечье чувствительно ухватила его за челюсть, вновь концентрируя внимание на пробивающих его насквозь жадных глазах. — Ещё раз подставишься под нож сам, я выбью из твоей отбитой напрочь башки всё дерьмо, в котором ты увязаешь целый день. Ясно? — Тэйт, сглотнув, двукратно кивнул, насколько позволил обездвиживающий захват. — Что бы ты ни вдолбил в неё, это не единственный выход. Попробуй ради прикола положиться уже на людей вокруг себя... — коснулся языка терпкий аромат ментола, оттого как Ривер, навалившись всем немалым весом, прижавшись раскалённой кожей к коже и приблизившись к его лицу, выдохнул последние слова практически в губы. Но в следующую показавшуюся микросном долю секунды пальцы сместились под подбородок, заставив выгнуть шею, а следом и всё тело от оставленного на ней с утробным рычанием и сразу зализанного укуса. И если раньше Тэйт попусту не мог дышать, то теперь он просто задохнулся, насильно закусив губу и зажмурив глаза, заслезившиеся из-за переизбытка колотящих его ощущений. Жалящих сильнее любых разрядов тока. Захлёстывающих мускусным ароматом чужого тела, придавливающего его к постели. Завладевающих каждым нервным окончанием в местах соприкосновения. И когда Ривер, истерзывая его шею, откровенно толкнулся в сдавленный тканью джинсов пах своим, спутавшиеся в месиво мысли переварили отрывки услышанного. Правда, похоже, не в том порядке… — …ты считаешь меня ребёнком?.. — пальцы без его ведома, оказывается, зарывшиеся во всё-таки жесткие, но невероятно гладкие черные волосы застыли. Как и отпрянувший от него Ривер, вскинувший бровь и посмотревший на него как на особо одаренного. — Ты в своём уме? Я собираюсь тебя трахнуть. — Прямолинейно… скакнул кадык Тэйта так, что щёлкнули барабанные перепонки. — Нехер тут краснеть, сам мечтал раздвинуть передо мной ноги. — А… — ошалело выпучился Тэйт на усевшегося между его ног Ривера, уже расстегивающего молнию, — ...а не наоборот? — Ещё чего. И джинсы полетели куда-то туда же, где валялась его футболка, дерзость и, очевидно, решимость. Так что Тэйт, не вынеся смущения, зажал лицо одной ладонью, когда туда же полетели его боксеры, и чуть не сгорел со стыда от шлёпка своего изнывающего члена об низ живота, рефлекторно накрыв его другой. — Руки убрал. — Но мне надо в душ!.. — Не надо, — бескомпромиссно подхватив под коленкой, поднял тот его таз, опустив на уже подложенную под бёдра подушку. — Но… — Тэйт, заткнись и наслаждайся жизнью, — аж прорычав, силой убрал Ривер его ладонь. А затем, заменив её своей, вырвал из него первый ни в коей мере не протестующий невольный стон. Наслаждайся жизнью… У него имелся только один опыт близости с другим человеком, которым была какая-то подвернувшаяся легкомысленная девушка. Но Тэйт даже в свои тогда семнадцать лет не считал непонятную возню на автостоянке за свой первый раз. Да он даже не особо понял, что тогда произошло! Он ничего не распробовал и не получил ничего кроме мерзкого осадка на душе, от которого хотелось лишь отмыться. Однако эти расходящиеся сейчас шквалами землетрясения требовательные прикосновения он бы в жизни не захотел смыть. И насколько бы ни был груб этот осевший голос, насколько бы сильно настойчивые пальцы ни сжимали его плавящуюся кожу, Ривер ни разу не причинил ему боль, при этом подвергая самой сладкой пытке, существующей на свете. Тэйт сам забыл, что он вообще когда-либо существовал, полностью растворившись в окутывающей его невыносимой неге. В заглушающем весь мир и бьющемся в унисон об рёбра набате. В действительно сводящем рассудок и тело ритме. В самом настоящем его первом разе, разделенном с тем, кого он желал всем сердцем. И сейчас ему было совершенно наплевать на истинные причины, зародившие это желание. Поэтому, пока была возможность, Тэйт, забив на стеснение, вновь зарылся в спадающие на коротко стриженный затылок удлиненные пряди и сам притянул явно не любящего телячьи нежности Ривера к себе. — Что ещё? — Остановившись, фирменно прищурился тот. — Поцелуй меня. И Ривер претенциозно цокнул. — Началось, блядь... Цокнул, выдохнул и впился в его приоткрытые искусанные губы второй раз. Вот только на этот раз Тэйт закрыл глаза. Впитывая в память каждое влажное движение. Каждое глубокое проникновение. Каждый одурманивающий гортанный стон, забирающийся прямо под кожу. Всё, что ему сейчас хотелось — это распробовать момент до самой последней капли.