By the savage river

Светло-зеленая дверца холодильника противно скрипнула, и он еле удержался, чтоб не закатить глаза на практически пустые решетчатые полки. Пара отживающих свой срок соусов в боковой панели, пара куриных яиц в специальной подложке, и в самом низу почивала прикрытая алюминиевой крышечкой тарелка. Естественно, крышечкой в цветочек. Что ж за фетиш такой? Очень сомневаясь, что припрятанное на черный день добро будет выглядеть привлекательно, Дин всё-таки наклонился и приподнял крышку. Тут же закрыв обратно, едва не снеся верхние полки и ощетинившись. Никаких сомнений, этот кусок недоеденной котлеты — пожалуйста, пусть это будет котлета — лежал здесь с мезозоя. Либо бог за шесть дней создал мир, а на седьмой не доел свой обед и оставил его в этом холодильнике. По тактике «не трогать ничего, дабы не воняло» Дин, встряхнув головой, убрал с лица мешающие пряди и принялся быстро заполнять холодильник принесёнными с собой продуктами. На кой хрен? Он даже сам себя не спрашивал. Просто от него не убудет. В отличие от старой карги, которая не удосужилась выставить хотя бы одну колдографию родного внука среди обилия снимков на грозящих обвалиться под весом ностальгии стеллажах. Интересно, она хоть заметила, что тот не появлялся дома с момента, как вышел из него два дня назад? — …Кит? — зашаркали в комнате по левую руку маленькие шажки. — …Кит, это ты? Дин, как пойманный с поличным взломщик, захлопнул холодильник и, подавив инстинкт эвакуироваться в окно, молниеносно ретировался за дверь, перепрыгнув через перила сразу на первый этаж. Одно дело — проследить, чтобы бабка не окочурилась с голода в отсутствие ухаживающего за ней парня, которого он сам и выпроводил из города, будто это поможет успокоить ноющую совесть. Другое — объяснять свой визит и, собственно, всё вышеперечисленное ближайшему родственнику. Класс, Дин. Так держать. Ты только что сам себе ответил, на кой ты это сделал. — С чего вдруг такой аттракцион невиданной щедрости? — привалил вопрос в спину, едва он ступил из обшарпанного подъезда. Дин, просканировав бредущих на работу в блаженном неведении прохожих, в два шага обернулся к поджидающему у входа смотрителю, подпирающему стенку лопатками и согнутой ногой с рваной прорезью на коленке. Тёмные кудри, спадая как всегда на правую скулу, выглядывали из-под развёрнутой назад кепки. А на руке, спрятанной в кармане, красовался широкий кожаный браслет с клёпками. Новые джинсы, кепка, браслет... очевидно, какой-нибудь продавец в этом месяце лишится премии. По крайней мере, им это не возбраняется. В любом приказе можно найти микроскопическую лазейку. Почти в любом. — А тебя приставили следить за мной? — скопировав полуулыбку. Франко, пожевав щёку — ту, что с родинкой под глазом — перехватил закинутую на плечо кожаную куртку и отвёл взгляд. Потому что ответ: нет. Потому что за Оскаром был закреплён Квинс, и не похоже, что тот, патрулируя свой район и между делом совершая набеги на магазины, абсолютно случайно забрёл в Бруклин под обострением топографического кретинизма. За это уже можно и огрести. — От Сэвиджа всё равно никакой активности. Пока он не объявится, остаётся только ждать. «Аттракционы невиданной щедрости» не перечат ни одному приказу, чего не скажешь о твоей инициативе, так что… — Дин, устав трепать языком, просто пожал плечом и прошёл мимо. Так что расходимся? Так что давай делать, что от нас требуют? Все эти разговоры попахивали той «миной» в холодильнике Стивенса. — Сэвидж… — прыснул позади Оскар, — ты меня за круглого дегенерата держишь? — Как его жестко схватили за локоть, впихнув в едва не соскочившую с петель тёмно-зеленую дверь какого-то ещё даже не открывшегося бутика. — Тебе от подруги Арджента больше досталось, чем от Него! Схерали ли ты стал таким кротким? — Приложив его за грудки о колонну. — Перед чем тебя поставили, Дин? Здесь только ты и я, — обежав стойки с выглаженной одеждой и безразличные манекены, впились в него песочные глаза. — Выкладывай. И он едва сдержался, чтобы не мотнуть головой. Не мог он ничего выложить. Особенно Оскару. Только не Оскару. Который всегда был самым проницательным и наблюдательным из них. Сказать, что его старшего брата отправят в утиль, если Дин ещё хоть раз ослушается приказа? Сказать, что цена Оскара давно перевесила из-за когда-то вровень развивающихся сил, пока у младшего магия не отклонилась в своём направлении. Намного более смертоносном. И полезном. Даже припри его к стенке Эддисон со своими извечно печальными глазами на мокром месте — он бы не смог об этом рассказать. Никому не мог. — Тебе известно, к каким последствиям ведут подобные разговоры, — ровно произнёс он, убрав от себя чужие ладони, хотя они и сами уже разжали сцепленные на свитшоте пальцы. — Сам себя не компрометируй, — двинулся он к выходу. — Да какого черта... — почти прошипел тот. И следующие слова всё же не дали схватиться за вертикальную металлическую ручку. Слова, что были под семью печатями. Они держались друг за друга намертво. Но некоторые слова произносить опасно даже среди самых близких людей. Даже шёпотом. И тем более так громко. — Да! Я считаю, от нас могут так же избавиться, когда мы исполним свою роль! Кому ты собрался помогать? Волшебникам? Оборотням? Пусть они хоть все сдохнут в своих войнах! Считаешь, когда мы в этом поможем, от нас так же не избавятся? — Но куда бы нас ни посылали и что бы нас ни ждало, значение имеет только то, что сейчас мы вместе, — послышался «торг» в решительном голосе. — Это не означает, что я прекрасно сплю и меня не рвёт от воспоминаний об изувеченных телах. Как и остальных! Наши силы заточены только на разрушения, и нам ничего не остаётся, кроме как делать вид, будто мы ничего не видим, не слышим и не чувствуем!.. но если мы начнём притворяться друг с другом, в ту же секунду всё будет кончено. — Всё уже кончено. — Поэтому ещё раз спрашиваю, Дин. Перед чем тебя поставили? И он всё же мотнул головой. — Что изменится, если я скажу? — Оглянувшись через плечо. — Мы упустили свой шанс, когда нам предлагали помощь. А как только Арджент поймёт, что мы сделали с его командиром, он больше никого не пощадит. Поэтому, если хочешь остаться вместе подольше, ради хрен-уже-знает-кого, Оскар, — потому что бог об их существовании явно давно забыл, — не взывай к моим грёбаным чувствам, чтоб я не колебался, когда мне придётся расправляться с единственными людьми, которые были к нам в этой жизни добры. И протест в наседающем взгляде окончательно погас, шлёпнувшись на пол. — Ты прав, — два раза подряд кивнул тот, — не стоило… Говорить больше половины озвученного. Давать спуск собственным чувствам. Да. Ничего из этого не стоило. И после стольких лет «подготовки» к наступившему для них будущему больнее всего осознавать, что лучше бы им прочистили мозги или хирургически изъяли человечность. Наказания — даже профилактические — именно так и действовали. Ни с чем несравнимая боль — разве что, словно тебя свежуют заживо — на какое-то время притупляла саму способность мыслить. Избавляла от всех ненужных безмозглым животным чувств. Помех. Так было бы значительно проще. Но им нарочно её оставили. Нарочно никогда не разлучали надолго. С перехода в подростковый период им даже дали возможность самовыражаться, предоставив видимость свободы в такой мелочи, как внешний вид. Раз в полгода им дарили то, что можно было назвать хорошим днём, и ежедневные тренировки до полного изнеможения уступали настоящему выходному, в который они могли почувствовать себя простыми подростками, дурачащимися на берегу озера и передающими по кругу бутылку ликёра. Правила же главной игры гласили: не замечать окружающего барьера, который спалит слой кожи, если ты переступишь границу вольера. Время от времени им нарочно давали почувствовать себя живыми людьми. Чтобы, когда физические пытки потеряли бы былую эффективность, в противовес можно было б поставить самую дорогую и хрупкую ценность. Но хера с два Оскар услышит это от него лично, и реальность, в которой его жизнь взвесили на весах и нашли важней родного брата, разрубит его пополам. С них предостаточно той реальности, в которой их лица орошены кровью множества людей. В которой их лица стали олицетворением страха. В которой они обязаны содействовать предсмертной агонии, распространяющейся чумой по отказавшемуся от них миру. Миру, который им так и не довелось увидеть не омраченным отброшенной на него тенью. Миру, который однажды почти удалось представить в отражении глаз, смеющихся с найденной во внутреннем кармане окровавленной мантии колдографии. Именно Франко-младший взял её с собой в тот день. Когда они вновь увидели солнце, но… наверное, лучше б они его не видели. И до тех пор пока снимок не забрали, практически оторвав от сердца, восемь улыбающихся с него людей заменяли Оскару плюшевого мишку. Кто-то обнимает ночью мягкие игрушки, кто-то — колдографию людей, погибших в попытке их спасти. Пока остальные скорбят по тем, кому на самом деле повезло больше. Чьи имена уже практически стёрлись из памяти, оставшись голыми порядковыми номерами. Спустя целых десять лет Оскару в итоге хватило одного взгляда, чтобы признать человека с неё посередине. Но в итоге спустя целых десять лет от мальчика, проливающего слёзы из-за павшей надежды в восьми счастливых лицах, сохранилось так ничтожно мало. И всё равно достаточно, чтобы от одной мысли, чем они вынуждены отплатить тем людям, стягивало в груди, словно к перикарду подвесили неподъемную гирю. Даже сейчас. А Дин не мог раскошелиться и на такую дешёвку, как «всё будет в порядке». Только отпустить ручку дверцы, сделать шаг навстречу и притянуть того к себе, подставив плечо. — Я чуть не рехнулся, когда Тэйт сыграл тобой в боулинг, — обдало шею горячим дыханием. Пальцы с проступающих под «ошейником» позвонков невольно скользнули в мягкие волосы под козырьком, и цепляющаяся хватка на спине сместилась ниже, обвив его и сжав ещё болезненней. — Ну, я не такой хрустальный, как ты, так что… — и Дин опять не смог закончить это стоящее поперек горла «так что». Так что Тэйту можно и не так швырять меня в бетонные здания? Так что будь сам в следующий раз осторожней и не позволяй свернуть себе шею? Единственное подходящее: так что пора возвращаться к патрулю в качестве держащих в страхе и мракоборцев, и мирных жителей кардиналов. Однако самой бесчеловечной вещью из всех, что с ними когда-либо творили, было дать им почувствовать себя людьми. А не смог закончить предложение Дин, потому что Оскар, отпрянув, но не отшагнув, поднял на него почерневшие глаза. — …не стоило, да? — На придушенном выдохе и оставив приманившие взгляд губы приоткрытыми. Да. Не стоило. И Дин, поддавшись воскресшей на языке жажде с привкусом кофейного ликёра, подхватил парня за бедра, врезавшись в ближайшую стену так, что выбил из того весь воздух. Ты будешь в порядке. Всё пройдет. Им нечем было подкрепить эти бесценные слова. У них отобрали всё, оставив их с вывернутыми пустыми карманами. Отняли всё, кроме последнего способа выразить без слов: ты всё ещё жив. Им нечем было поделиться друг с другом. Только теплом своих тел, хотя они тоже им не принадлежали. Сначала это были объятия, когда они пробирались в постели друг друга, чтобы было легче уснуть. И казалось, вытравленные с корнем естественные желания никогда не должны были пробудиться. Но они взошли, словно их исцелила та же регенерация. Просто в какой-то момент одного тепла стало мало. Когда уткнувшийся в шею кончик носа мог задеть чувствительную точку за ухом, и сердцебиение почему-то ускорялось. Когда лишь оглаживая гладкую кожу, начинаешь подмечать насколько она гладкая, и что-то подсказывало надавить сильнее. Сжать. Коснуться уже покалывающими губами. Когда от насыщающегося аромата прижимающегося тела рот наполнялся слюной. Им пришлось самим выяснять, как разжечь тепло до опаляющего жара. Изучая друг друга. Доставляя то, для чего в их жизни настолько не было места, что они и слова такого не знали. Удовольствие. Иногда. Когда сознание шло на обман, выдавая их жизнь за нечто совершенно обыденное, чтобы сохранить рассудок, они могли его себе позволить. Но не более. И… — …не сейчас, — разорвал он поцелуй, поставив того на пол и с силой зажмурившись. Однако ядовитый смешок вместе с ударом затылка о стену остудил пыл быстрее глубокого вдоха, несмотря на то, что Оскар так и не отпустил пряжку ремня, удерживая его на месте и не давая отстраниться. — И кто в этом лучше? — Искривились припухшие губы в чём угодно, но никак не в улыбке. Зато возбуждения как не бывало. — Я или Эдди? — На миг вспыхнула алая радужка. — Серьёзно? — Вполне, — беспечно пожал тот плечом, лишне вскинув брови, — или на этот вопрос ты тоже боишься мне ответить? — Блядь, Ос… — не без грубости отцепил он от своих джинсов длинные пальцы, приманив с пола куртку и всучив её выбравшему максимально неудачное время для ревностных загонов манипулятору, — не будь такой дрянью. — Да нет, я побуду. — Дин, отмахнувшись, мол, твоё право, уже отвернулся к двери, за которой поднялся прогнавший солнце свистящий ветер, как… — Потенциально мёртвый брат-близнец считается уважительной причиной? — И подошвы ботинок примёрзли к полу. — Брось, Картер. Ты всерьез думал, я не сращу, почему ты вышел из комнаты допроса на своих двоих? — Раз так, — предательски перекрыло дыхание, — ты знаешь, что я не допущу этого. — Вот как? Не допустишь? — Вышел Франко перед ним, отрезав выход. — Обособляйся, называй Тэйта по фамилии, но ты тот парень, что приносит продукты оставшейся без сиделки старушенции. А откуда эта улизнувшая сиделка с друзьями знали про мост Вашингтона, надо спрашивать, м? — Исказились от боли заостренные черты. От отвращения ко всем душащим их тисками обстоятельств. — Даже не смей обещать мне то, что не сможешь выполнить. Как и беречь мои нежные чувства, будто я не в курсе, что мне неровня собственный брат, — дрогнул подбородок, который сразу спрятала так же задрожавшая ладонь, и слепо убежавшие в сторону глаза, как ни противились, покрылись пеленой. Никто не говорил, что проницательность облегчает жизнь. Можно было начать утешать или оправдываться. Сказать, что всё устроится, изменится. Да только он понятия не имел, как всё изменить или что делать дальше. Ни планов, ни представлений. Но какой-то же смысл в их борьбе за каждый день должен ведь быть?.. а Оскар усмехнулся настолько вымученно, словно прочел его мысли. — Жаль, Тэйт не убил нас ещё тогда, как и хотел, да? Наверное, но... хоть какой-то смысл. — Нет. И притворная защитная ухмылка враз исчезла, открыв ему полностью обезоруженное выражение, которое он не видел у Оскара столько же, сколько и искреннюю улыбку. Слишком давно. Но в следующую секунду в ноздри забрался просочившийся с улицы прогорклый смрад, натянувший жилы и заставивший поморщиться. И оттуда же донёсся отдалённый разнобой автомобильных гудков, визга тормозов и грохота. — Авария?.. — нахмурился тот. Прозвучало с ноткой заранее обреченной надежды, и они одновременно выбежали наружу, на слух определив источник шума и трансгрессировав к Бруклинскому мосту. Точно к скопившемуся столпотворению из десятков машин, в которые врезались всё новые и новые по обе стороны двойной возвышающейся арки, а лязг металла перемешивался с криками давки на пешеходной дорожке в сбивающую с толку оглушающую какофонию. Сильный ветер разносил поднятые в воздух какие-то обрывки газет, но этот же ветер разносил такую концентрированную вонь, что они оба первым делом закрыли нижние половины лиц ладонями. Подобная вонь неизбежно выворачивала наизнанку независимо от обстоятельств. Именно поэтому они были вынуждены надеть наглухо не пропускающие запахи маски, разнося здание Конгресса. Сейчас же масок с собой не было. И им нужно было нехило переламывать себя, чтобы просто поднять щиплющие глаза. Мельком. Туда, где находилась причина массовой паники, в которой не-маги, выбегая из машин, сшибали друг друга с ног. На этот случай приказа у них точно не было… — Пойду-ка блевану, — мудро отвернулся Франко к виду на Ист-Ривер. Но как бы ни хотелось последовать примеру, Дин с приличным усилием воли заставил-таки себя рассмотреть шесть «украсивших» ворота на Манхеттен «причин паники». Шесть вздёрнутых тел. По три на каждую огражденную магическим барьером арку. Каждое было облито стекающей вниз протухшей кровью. Каждое болталось выпотрошенной тушей на пробившем грудную клетку крюке. У каждого лицо было изуродовано до неузнаваемости. Узнаваемым свиным рылом. И каждое было в форме мракоборца. — Твою мать… — зажала рот уголком красной куртки саппарировавшая на крышу ближайшей машины Эдди. — Я со Стейтен-Айленда учуяла! Это вы сделали?! — Конечно, мы! — Так же машинально перекрикивая гул, вернул себе лицо Франко. — Всё утро тебе сюрприз готовили! Эдди, постаравшись состроить гримасу, махнула рукой и, резко вскинув её вверх, перехватила хаотично летающий вокруг мусор. Которому они и значения-то не придали. Повсюду уже слышались множественные хлопки аппарации подоспевших стражей, в чьи обязанности входит разбираться с толпой перепуганных не-магов. Однако любые посторонние факторы померкли от вытянувшегося лица обомлевшей Эддисон. И Дин, повторив за ней, приманил ещё один обрывок — потом ещё один — и ещё — надеясь, что у него всё-таки галлюцинации. Но нет. Все летающие по воздуху страницы оказались вырванной из «Нью-Йоркского призрака» колдографией Тэйта, обведенной в двойной круг. Выведенный смердящей один в один, как шесть подвешенных тел, кровью. — Это не человеческая кровь, — провёл Оскар по размазавшейся границе внешнего круга, — свиная?.. — Эй, вы это видите?! — Призвала Эдди, указав пальцем на висельников, пять из которых сейчас провернулись к ним спинами, где густые подтеки словно обегали выписанные на плащах белые буквы. Складывающиеся в угадываемую фамилию даже с учетом пробела посередине второй арки.

«SAV» «A…E»

— Пиздец, — выдохнул Оскар, — этого только не хватало… Как на самом верху башни появилась совсем молоденькая девушка с развевающимися алыми волосами, и её явно зачарованный громоподобный бас разнёсся ветром, подобно обрывкам страниц, в каждый доступный уголок по обе стороны моста.

КРИЧИ! КРИЧИ!! ВЫПУСТИ ВСЁ, АМЕРИКА!! НАШИ ГОЛОСА СОЛЬЮТСЯ В ЕГО ЗВЕРИНЫЙ РЁВ!!! ЗА СПАСИТЕЛЯ, УКАЗАВШЕГО НАМ ПУТЬ В НОВУЮ ЭРУ!!!

И только она раскинула руки, обнажившиеся запястья вместе с запрокинутой шеей рассекло невидимым лезвием в точности по трафарету их татуировок. Вмиг залив хлынувшей кровью всю белоснежную мантию. А затем та птицей с перерезанными крыльями и горлом полетела вниз. Повергнув всё вокруг в литую тишину последним характерным шлепком. Осёкшим их троих, как от публичной, лично предназначающейся пощёчины.