By the savage river

Я просидел на крыльце дома в горах несколько дней, пока не осознал, что никто за мной не придёт. Только не оставляй этого мальчика. Ему нужен хоть кто-то. С какого перепуга мне с тобой уходить? Этот кто-то — точно не я. Я тебе даже не доверяю! Сейчас я правда хочу довериться и помочь вам. Это не ребенок, не забитый, отчаявшийся волчонок, это дикий неуправляемый зверь! Ты впустил его в своё сердце, ещё когда привёл сюда. Ты не виноват в том, что тогда случилось. Здесь твоё сердце. Я не хочу умирать. Что ты видишь во мне? Давай. Перережь, пока у тебя есть шанс. Какого хрена после встречи с тем стариком ты выглядел так, будто сбылись все твои мечты?! Ты сам забыл о нашем главном правиле. Ты должен научиться прощать людям их пороки. Искать правду. Если бы ты ответил иначе, я бы отозвал приказ. Я не отпущу тебя, Рив! Я давал обещание не подвести тебя. Немедленно возьми себя в руки!! Ты всё, что у меня есть. Хватит уже руководствоваться одной только местью. Будь Амарок вампиром, он смог бы их просто замораживать во времени. Ты же своими глазами видел его разорванное тело! Может, в памяти Тэйта хранится то, что даст нам ответы? Ты нужен мне там. На все вопросы.

Пульсирующая в висках — перебивающая сокрушительные залпы отголосков — кровь отступила, и передавившее предплечье до белых следов кольцо собственных пальцев разжалось. Но он всё равно не наскрёб в себе сил ни отойти от подпираемой двери, ни вернуться к Тэйту, ни просто встать на ноги. Все остатки были пущены на поддержание уравновешенного облика на протяжении чрезмерно долгой ночи. Он нацелено отрёкся от разума, сбросив его связанным на дно колодца и вдобавок засунув в пасть жирный кляп, через который не прорвётся ни одна мысль. Чтобы сейчас позорно сбежать и проталкивать обратно по слёзным железам солёный кипяток. Усиленно дыша через нос, потому что, если он разомкнёт сотрясающиеся губы, из них вырвется не то всхлип, не то беспричинный истеричный смех. И в обоих случаях — и тем, и другим — Ривер сразу же удавится. Какая же ты тряпка. Встань, зайди в чертову дверь и признайся, что тем, кто его на самом деле бросил, был ты. Встань и признай, что ты сам кусок дерьма, который мало чем отличается от всех тех тварей, державших его под землей. Потому что ты тоже его оставил. Тоже предал. Похоронил его на столько лет. Как и…

…это не может быть он!

И зубы перестали стучать друг об друга, стоило под веками опять воскреснуть мертвой синеве. Пустой взгляд. Царапающий крышу Его дома меч. Это был Его меч. Никто другой им просто не смог бы воспользоваться. Серебряный меч в левой руке. А Ривер даже не мог вспомнить, какую руку он видел оторванной от погребенного тела. На ней не было часов. Значит, правую? Либо они слетели… Но может, не может, возможно, невозможно — это был не Он. Когда Ривер пришёл к Кензи — спустя три года со скудного некролога — она сделала для них обоих новое оружие, заменив в сплаве серебро на платину. По очевиднейшим причинам. По тем же причинам, что этот ночной, надругавшийся над его памятью морок обрушил на них штаб-квартиру, а затем направлялся к ним с обнаженным лезвием. И все эти причины Ривер был не в состоянии произнести даже про себя. Как и признать, кого он видел. Как и признать вслух то, что Тэйт заслуживал знать. Правду. Единственную правду, которой Ривер владел. На свой счет. Ведь всё остальное — всё, чем он жил — чем он упивался — оказалось блядской фикцией. Однако только он снял заглушающий барьер, по ту сторону засвистело мерное дыхание. Подлое облегчение с противоречащим возмущением — нормальный вообще, засыпать в такой ситуации?! — поделили между собой первое место. И от какой именно реакции ему сильнее захотелось ударить себя по лицу — тот ещё вопрос. Ривер потерял счет, сколько так просидел после своего жалкого побега. После своего жалкого «прости». За что? Прости, я должен смыться, пока окончательно не прошибло на слезу в твоём присутствии? Прости, что одна часть меня пожелала тебе сдохнуть от голода на том самом крыльце? Он принял решение прекратить винить ребенка. По сути, разделив два слитых образа. Того остававшегося для него безымянным мальчишки и того Тэйта, чьё лицо он больше никогда не желал видеть заплаканным и искаженным от боли. Он намеренно прочертил между ними эту чёткую грань, которая позволит двигаться дальше. А теперь… Прости, я должен смыться, потому что не могу сейчас думать только о тебе. И выпрямившись, он не стал заходить в свои простаивающие месяцами хоромы на отшибе. Даже под влиянием шёпота, науськивающего вернуться в постель, обнять со спины горячее тело и зарыться в густые волосы. Даже под предлогом оставленных в мантии сигарет. Потому что подойди он к мантии, брось он лишь один взгляд на валяющееся там же снаряжение — без раздумий сгребет его, трансгрессирует к парадному входу Конгресса и искромсает всех, кто вздумает помешать ему пройти без предварительной записи на приватную аудиенцию. Чтобы наконец получить все ответы на все вопросы. Без посредников. Без откровенного использования Тэйта. Но вроде бы это называется «рубить с плеча». Ривер оглянулся на начинающую потягиваться улицу. Совсем скоро на неё повалят члены стаи, толком и не подозревающие о надвигающейся угрозе. Скорее всего, им в кратчайшие сроки предрешено покинуть это захолустье. Холдем из той породы, что благоразумно перестраховывается дважды, и он ни за что не подвергнет своих людей даже эфемерному риску. Это были действительно хорошие люди, заслуживающие такой опеки и тихого спокойного уголка. Хорошие, но не его люди. И пересекаться ради пары приветливых слов Риверу не хотелось сейчас абсолютно ни с кем. Только если… Сторожащий своё крыльцо в другом конце ряда домов и упорно игнорирующий его ковбой красноречиво опустил шляпу с макушки на лицо. Будто если он не видит Ривера, то это работает и в обратку. Ривер молча выгнул бровь. И Холдем, съежившись, сполз по складному стулу, проклял его на шумном выдохе и, рывком поднявшись, двинулся в сторону салуна. Это называется «хрен с тобой». — Не спится? — прикрыв за собой дверь. — Да какой там, — фыркнул тот из-под стойкой, рыща по ящикам и грохоча задвижками. — Уже сплю и вижу ещё одну встречу с этим упырём. Спасибо, хоть на нейтральной территории. Мой дом, мой дом! Терпеть ненавижу. Ривер, забравшись на высокий стул, облокотился на неотесанную стойку и просто ждал, когда тот закончит обыск, плюясь на любимую песенку Калеба. И не замечая лесопилки в своём глазу, очевидно. Излишне же громкое сопровождение всех движений не предназначалось ни ему, ни косвенно упомянутому всуе вампиру. Просто здесь тот же тяжелый случай, что и с Ривером. Грубая и резкая манера поведения, речи воспринимается как озлобленность, хотя это целиком и полностью стандартные заводские настройки. Наконец Холдем распрямился и отправил ему по стойке бутылку с бодрящим напитком. — Если тебе нужно крепкое мужское плечо, — выдул тот разом половину своего завтрака и, утерев рот, обшарил его дотошным рентгеном, — …то вали к Маккензи. — За твою деликатность, — отсалютовал он, сделав один глоток. Холдем, привалившись к небогатой барной установке, причмокнул и напряженно заводил нижней челюстью из стороны в сторону. — Есть что сказать – говори. Тебе же следует меня отчитать, — пожал Ривер плечом, — для проформы. — Следует. И есть, не сомневайся. О шести месяцах, на которые ты в воду канул. О шлаке, который ты в себя заливал, хотя знаешь мою позицию. О неконтролируемом шпингалете, которого ты притащил в мою стаю, где живёт моя дочь. О том, как ты проявил несдержанность при Маккензи, хотя знаешь мою позицию, — метко засадил тот по штырю на каждую графу краткого содержания в его непреклонную башку. Ривер стоически гипнотизировал загнувшуюся этикетку «Джонни Уокера» напротив. — Ты у меня в печёнках уже, Арджент. Ты сраный всадник апокалипсиса! И я не собираюсь говорить тебе ни слова… — и Ривер недоверчиво скосил взгляд на клюкающего бодрящее зелье, будто это тёмное пиво, и сегодня особо непоследовательного вожака. — Не в моих злободневных привычках судить кого-то, не пожив в его шкуре, — так и не посмотрев на него. — Что собираешься делать? — Подмахнул тот подбородком. — Кроме как явиться в Конгресс и пустить там всех на заготовки на зиму. Ещё один глоток за деликатность Холдема. Которому, к обоюдному сожалению, на правах вожака было известно о нём абсолютно всё. — Спроси что попроще, — чистосердечно признал он. — Вопрос уже стоит о нарушении мирового порядка, Рив. А у тебя в постели сейчас валяется хренов черный ящик. Всё, что надо сделать, это его вскрыть. Ни ваши амурные дела, ни твои потуги охранять его от трудного детства теперь не играют роли. — Играют. Для меня, — выдержал он прямой пронизывающий его зрительный контакт. — Ты сам сказал, что этот выбор за мной. — Для проформы, — вернул издёвку Холдем. — Тебе на выбор предложены лишь варианты, как именно достать из него нужную информацию. И магия кровососов самая безболе… — Нет, — сжались пальцы на зеленой бутылке, — никто его и пальцем не тронет. — Это говорит твой мозг, твой шрам или твой хер? — У нас консенсус, — натянул Ривер уголок губ. Не без усилия из-за пресловутой субординации. Мэнсон никогда не подавлял его напрямую, но это ни разу не значило, что они были на равных. — Блядь, Холдем, нет. Сколько надо повторять? Тэйт небезосновательно заблокировал свои же воспоминания. Сейчас он наконец-то стабилен. Если его снова пропустить через те годы... — То что? — С вызовом перехватил тот. — Ривер, мозги мне не еби, а. Рано или поздно этот день всё равно бы настал. Но ты повидался с тем, кого, не просыхая, оплакивал на этом самом стуле, и вот уже неизбежная процедура стала эксплуатацией. Хочешь поступить по совести – расскажи Тэйту всё и предоставь ему самому принять решение. Только расскажи абсолютно всё. Каким ты был по тем временам заливающимся мудозвоном, не способным позаботиться даже о себе. Не то что о мальчишке. Аж воротит, но большее, что ты тогда сделал для Тэйта – это оставил его. Ему хоть не пришлось наблюдать за тем отбросом, которым ты стал, пока Маккензи не вернула тебя к жизни. Пока Холдем не попёр его отсюда — буквально с этого стула — велев валить к Кензи. После трёх лет, в которые он не мог набраться храбрости и показаться ей на глаза, жалея, что не сдох в тот день. Так было бы точнее. Но опять-таки: Холдем сегодня бил все рекорды деликатности. Мудозвон. Отброс. Определился б хоть… — Всем претит, как это звучит, — нагнулся тот, выставив на стойку ещё две бутылки, — и тем не менее, Тэйт наше преимущество. Завязывай с ним миндальничать, — с полу-повелительной интонацией. И в локоть прибыла скользнувшая по деревянной поверхности пачка Кэмела. — Перебьёшься без ментола. Ривер, цокнув, взял сигареты. — Ты сегодня просто в ударе. — С тобой по-другому никак. И не отталкивай Маккензи. Вряд ли ещё хоть кто-то сможет так долго терпеть… всё вот это, — обвёл Холдем горлышком накрененной бутылки всего его, направившись к двери, за которой уже пробудилась жизнь. — Холдем, вызывал? — Да, общий сбор. И Ривер, допив свой напиток бодрости с мерзотным вкусом проповеди, от которой сводило скулы, потупил на два выставленных зелья. Затем на пачку. Как дверь снова распахнулась… — Не спится? — В голос. — Да какой там, — надавил он на веки так, словно пытался выдавить себе глаза, и вскрыл защитную плёнку. — А Тэйт? — Пушкой не разбудишь, — вобрав полные лёгкие чересчур крепкого дыма, подпёр он голову, осмотрев пристроившуюся через два стула Кензи и зашедшую, видимо, по рабочей привычке за стойку Харли. Щурящуюся на него как на пришедшего за отцовским благословением отморозка. Но Ривер не солгал. Какого-то лада он знал, что тот крепко и сладко спит. Пушащиеся же волосы Кензи вышли из траура, окрасившись в грязно-болотный цвет. Уже что-то… — Сбор тебя не касается? — Отвлеченно поинтересовалась та, едва поведя тёмной бровью в его сторону. Всё же слегка выгнувшейся на лежащую рядом пачку бровью. — Холдем объявит о переезде. Прежде всего, нужно обезопасить стаю, — стряхнул он пепел в осушенный сосуд. — Разумно, — кивнула Кензи, поднеся горлышко к губам. — Ожидаемо. — Угу. — Нижайше прошу прощения, но вы неимоверно бесите, — скрестила руки на груди Харли, — у меня уже есть два подростка-переростка. Обсудите, какого наргла стряслось в Бостоне, и всё! Или мне выйти? — «Наргла»? — Переспросила Кензи, смутно и вскользь глянув на него. Ривер и сам не понял. — Хрена, черта, фига, дьявола, рожна, лешего! — Взъерепенилась волчица. — Видимо, что-то на британском, — прокомментировал он. И встретившись с посмотревшими уже прямо на него карими глазами, будто запрашивающими разрешения, не сдержал вздох. Пусть Харли и явно подзабыла, что она теперь не его начальница, в конце концов, она впутана в этот переплёт не меньше их. Хер с ним.— «Наш бывший командир» стряслось. — Мы думали, он мёртв, а он не мёртв и вроде как возжелал, чтоб мертвы были мы… — присыпала подробностей Кензи, от которых уже не выйдет избавиться, и чуть развернула корпус, — …ты как? — Хочу убивать, — затянувшись, вновь чистосердечно признал он. Кензи до тошноты понимающе поджала губы. Хотя, возможно, дело было в отвратительных сигаретах. В чём угодно, но не в омывающей гортань желчи от собственного скотства, доведенного до автоматизма. — А ты? — И поджатые губы дрогнули в полуулыбке. Аналогично. — Стоять-бояться, — выпучилась на них Харли. — Бывший командир с вашей квалификацией на стороне Амарока?? — Пока что мы ни в чем не уверены, — качнула головой Кензи. — Может, он под Империусом? — Я свечку не держал, — по-скотски буркнул он. — Не знаю, — уже мягче, — …не спрашивай. Особенно с такой жидкой надеждой. Империус можно снять одной левой. — Ладно, — уступила Кензи. — Будем исходить из того, в чём мы уверены, — проявились ноты возрождающегося душевного подъема стараниями бодрящего зелья. — Нельзя терять время, и я уже всё продумала!.. А то как же. Подкрепленных фактов им кот наплакал, но Кензи зачастую имела дело и с меньшим количеством вводных, из коих оперативно взрастали эффективные планы. Без навыка быстро принимать решения в их деле не выжить, и уже давно четко ясно, что здесь Кензи его обскакивала. Даже в элементарном выборе перебросить его — черт с ним в Вермонт — как можно дальше от неминуемой ошибки. Порой стратегическое отступление — лучшее решение из всех возможных. Ведь спрыгни он с крыши, столкнись он лицом к ни-на-день-не-постаревшему лицу — высока вероятность, что в результате его бы ждало поражение от серебряного клинка. Когда-то отлитого ради защиты и сражения бок о бок. Потому что Кензи снова была права — она всегда права — в той стеклянной синеве крылась лишь одна враз считываемая цель. И что бы ни произошло за десять лет, даже если их квалификация была выше — никто изначально не маневрировал в воздухе искуснее Кензи, а Риверу даровала преумноженную во всех отношениях мощь ликантропия — человеческий фактор этой ночью прибил бы их обоих. Они не были готовы. И на то и был расчет. Да какого хрена? Я никогда не буду готов сразиться с тобой. Что бы они с тобой ни сотворили за эти десять лет…

…Арманд.

Ты повидался с тем, кого, не просыхая, оплакивал на этом самом стуле, и вот уже неизбежная процедура стала эксплуатацией… Если мои воспоминания помогут найти ответы, я не возражаю… Рано или поздно этот день всё равно бы настал. Всё-таки Ривер обманчиво надеялся, что он наступит намного позже. Никогда. — Чего шкеришься? — Застопорился он, возвращаясь к себе мимо скромных лачуг. — О, ну… — забормотал субтильный мастер скрытности, чей торчащий из проёма между домами любопытный нос Ривер заметил, как только вышел на улицу. — Сон ни в одном глазу, и я подумал проведать Тэйта, а тут собрание, — махнул ему за плечо Стивенс на шумное сборище, — …а к нам переезд не относится? — Ривер с расстановкой покачал головой. — Хорошо, а то, знаешь же, мне нельзя покидать Америку, у меня ведь есть… дом. Мне, вообще-то, как раз наоборот надо бы в Нью-Йорк прошмыгнуть… Осознание, что их разговоры никогда не выходили за рамки обсуждения меню, через три... два... один... — …ой. — Ага. Стивенс, скалясь, отчаянно бросился спасать беседу, видимо, не слыхав про выражение «спасать утопающего». — Но всё это так волнующе, да? — Непринужденно облокотился тот на торец частной собственности. Ривер просто глянул на локоть, и Стивенс спешно убрал мандражную конечность в карман. — …столько перемен! И Холдем позвал меня в вашу стаю... — Холдему этого «вашу» лучше не слышать. — …а я даже не думал, что ты был рейнджером и… блин, — запнулся балабол, — соболезную. — Не надо. — Почему? — насупившись, выпятил тот нижнюю губу. — Ты ведь из тех самых Арджентов, разве нет? — Да. И всё. Стивенс сломался, начав издавать звуки заглохшего трактора. Как это так: он не горюет по растерзанному папаше? Как это так: наследник знатного рода вообще работал в баре? А также тот неприлично громко задавался вопросом: что в нём «таком несговорчивом и холодном» нашёл Тэйт? — Закрой воображалку и дуй к Харли, — кинул он, сам вспомнив куда шёл, — тебе всё изложат. Правда, вряд ли его обрадует так скоро представившаяся возможность «прошмыгнуть» в Нью-Йорк. Но если уж Кензи посчитала этого шебутного простофилю — годящегося только в качестве талисмана на удачу — полезным, то переубеждать не было смысла. — Эм… — блядь, это не лечится, — Ривер, слушай, — и всю улицу заглушил плотный звуковой барьер, — …это не моё дело, но Тэйт ведь одиночка. — Ривер обернулся, честно постаравшись не показать виду, насколько его поразила эта сенсация, лишь из соображений не казаться мудозвоном. Ну и потому, что Стивенс теперь тоже являлся частью команды. Зачем-то. — Я к тому, что он не чувствует твоих глубоко запрятанных эмоций, — не прибегая к изматывающим намёкам выпалил тот, — …если они у тебя есть, конечно, то есть... блин!.. — да, это диагноз, — я пытаюсь сказать, что Тэйт переживает! — Он так сказал? — Укротив мимику. Стивенс разинул рот. Перемотал не предназначающийся для «ушей» Ривера личный разговор в Вермонте. Закрыл обратно. — Нет, но… — аж вспотев, — но наверняка так и есть! Я бы переживал. — Ты постоянно «переживаешь», Кит. Спокойнее будь, жить проще станет, — снова отвернулся он, впитав чары, — и на будущее: шушукаться за барьерами в стае – дурной тон. — А, хорошо, спасибо! Это просто чтоб Тэйт не слышал… — Тэйт спит. — Да нет. — Что? — Я ж к нему и собирался, пока ну… собрание… — бестолково завертел Кит головой в рассинхрон с хаотично указывающим во всех направлениях пальцем и, оставив взгляд на его лице, сглотнул. — Я опять что-то не то сморозил?.. Однако риторический вопрос до Ривера уже не добрался. Затылок опалило порывистое дыхание бесплотного присутствия, и забившаяся в жилах кровь заглушила все звуки хлеще любого барьера. Смешав все ощущения. Разбудив помутнённые инстинкты. И словно сорвав с подсознания защитную прозрачную плёнку. Ривер даже не осознал свой уместившийся в пару мгновений путь, за которые смущенная физиономия Стивенса сменилась рьяно захлопнувшейся за спиной дверью. И что выражало его собственное лицо, он не имел и понятия. Но рассевшийся на кровати Тэйт, отскочив к изголовью, вжался в спинку. — Ты. Что. Со мной. Сделал? — Утробно процедил он в дюймах от недоуменно заметавшихся по нему зелёных глаз. Явственно не спавших ни секунды. — Отвечай. — Ривер, — вскинул тот ладони, — я не понимаю, о чем ты. — Да неужели, — резанул по гудящим барабанным перепонкам скрип зубов. — О том, что ты мне мозги запудрил! — Встряхнув за ворот футболки, наплевав с колокольни на тот факт, что стоит в ботинках прямо на кровати, и на периферии подметив разжимающее кулак чужеродное воздействие. — Почему я свято верил, что ты дрыхнешь, а?! И опустившийся на его предплечье взгляд налился подлинным ужасом. — Я… — Тэйт. — Не знаю! — Зажмурившись, как перед ударом, когда пальцы через силу сжали ткань до треска. — Но ты ушёл, и я подумал, что ты не обязан возвращаться, если не хочешь, — какого… — подумал, лучше б ты решил, что я уснул, — блядь… — тогда тебе не пришлось бы заставлять себя оставаться со мной и… — …хера? — Прости, я не специально, — упираясь, замотал Тэйт головой, — Ривер, клянусь! Я бы никогда не использовал это против тебя. Никогда, — едва различимым полушёпотом и вновь уставившись на его скрытый рубашкой шрам. Адреналин, подпитываемый оттеняющим злобой шоком, поумерился, и — как бы руки ни чесались приложить того об спинку — Ривер без импульсивных жестов, о которых потом пожалеет, просто отпустил хватку, выпрямившись и уведя взгляд на дверь ванной. — Когда ты понял? — С начала тренировок… когда увидел шрам. — Я не об этом. — А… — вынудил прикрыть веки раздавленный голос, — когда очнулся здесь. — Как?? — Просто почувствовал. Мой волк будто душил тебя и… И Ривер на проверку взглянул вниз. Не отметив ни прикрытого упоения, ни особого счастья. Лишь тщетные старания не пялиться на располагающийся точно напротив лица пах. Никогда бы не использовал, да? «Подумал» он. Ривер даже не поставил под сомнение охватившую мысли уверенность, что Тэйт уснул. Вот только выбор: возвращаться или нет — он сделал сам. И как теперь понять, сколько ещё его выводов вытекали из того, что «подумал» Тэйт? Ты ведь не просто так никогда не спал с другими оборотнями. Для вас это всегда нечто большее, а вы с Тэйтом и так созависимы… Это говорит твой мозг, твой шрам или... — Ну и как много ты уже вспомнил? — Исказился тон молниеносно запрокинувшим внизу голову пренебрежением. Пренебрежением к своему безволию. Ко всей опротивевшей ему уже фальши. К правоте, черт возьми, всех вокруг и связывающему по рукам и ногам расположению приоритетов. У тебя в постели валяется хренов черный ящик… Тэйт наше преимущество... Тебе на выбор предложены лишь варианты, как достать и него нужную информацию. Но Тэйт воспринял его интонацию иначе. — Да почти ничего, честно! — Как обвинение. — Лишь какие-то намётки и силуэты. Я помню отчетливо только тебя… как ты пытался помочь, как поцарапал тебя… если бы я знал что-то важное, я бы обязательно рассказал, Ривер! Я потому и хотел уйти, чтобы всё вспомнить! — Чтобы «помочь нам, чем можешь»? — Опустившись и уперев одно колено в бедренный сустав. Тэйт, словно боясь его, подался назад, но кивнул. — А оно тебе самому надо? — Ещё раз. — Зачем?? — болезненно прикусил он собственный язык, концентрируясь на физическом ощущении, чтобы не увязнуть в зыбучей покрывшейся росой зелени. Ему было трудно дышать, отстраняться даже на такой малой дистанции, охлаждать раскаляющийся разум, исходящий слюной от нужды коснуться загорелой матовой кожи. Ему было уже не до очищения совести. Если Тэйт сам рвётся вернуть себе память, он сделает это в любом случае. Признание только рискует лишить их и этого «преимущества», выравнивающего шансы против шести оставшихся питомцев Амарока. Ему было необходимо сейчас смотреть на Тэйта именно с этого ракурса. Но Ривер всё равно пытался уловить в набирающемся решимости взгляде, зачем Тэйту упало возвращаться туда, откуда не будет возврата. И если тот сейчас опять зальёт ему в уши альтруистические отходы, Ривер — хоть руку себе перекусывай — возьмёт Тэйта за шкварник и перенесёт куда-нибудь в недра Сибири. Прочь от всех желающих использовать его в своих целях. И от себя в том числе. — Потому что мне «зашла речь», — наглядно храбрясь, вскинулся овальный подбородок. И бровь от неожиданности уползла вверх. Тебе ведь зашла его речь, да, Тэйт? — Каждое слово. — Не отводя глаз. — Меня колбасит от всего этого мира. От его устройства. Выводит сам факт, что нами заправляют волшебники. В сговоре они с Амароком, не в сговоре – без разницы. Меня бесила эта конвенция, и я даже обрадовался, что её не подписали. Что всё полетело к чертям, — ссутулившись, склонил тот голову, отчего длинные пряди скрыли лицо. — Но при этом я ненавижу и всё, что олицетворяет Амарок. Кем бы он себя ни мнил, он не имеет права повелевать другими. Никто не имеет права повелевать другим человеком. Подавлять чужую волю. Я бы разорвал всех, кто сделал этот мир таким, но я… — дрогнул уголок губ, обличив озноб, прячущийся в непоколебимом тоне, — не понимаю, мои ли это мысли. Они меня самого пугают. Мне нужно вернуться, чтобы разобраться во всём. Узнать, что мне внушили. Волк хотел мне это показать. Я знаю, что будет невыносимо, но я уверен, что обязан это сделать, и в том, что по-другому не пойму, как себя контролировать… — растратив всю напускную решимость и совершенно точно страшась даже посмотреть теперь на него. Будто он не способен понять. Будто этой откровенностью Тэйт опять вверяет свою судьбу на его усмотрение. Ответь Тэйт таким образом в той подворотне, когда остриё меча было приставлено к его артерии… наверное, рукоять бы стала весом в тонну. Но сейчас Ривер мог думать лишь о том, как убрать спадающие на лицо волосы. И окупить хотя бы залог предоставленного доверия. Прислушаться. Возможно, это единственный способ минимизировать вред… — И как волк хотел тебе это показать? — Вполголоса и кивнув, мол, да тебе не послышалось, когда Тэйт мигом поднял сомневающийся в уме их обоих взгляд. На секунду забежавший за его плечо. Переставший с опаской изучать черты его лица спустя провисшую минуту. Почему-то Ривер уже знал ответ. — Железный забор с зелёной равниной. — Ты помнишь её зелёной?.. — Волк бы отвел меня туда, — снова зыркнув в угол комнаты так, что по загривку пробежали мурашки, — но ты тоже знаешь, где это место, так? — Однозначно машинально потянулся тот к его бедру... — Тэйт, — ...тут же одёрнув руку. — Нет, забудь! Я могу всё сделать сам, — неугомонно перебил тот, затараторив и смотря куда угодно, но не в упор. — Ты не должен идти со мной, ты вообще ничего мне не должен. Я забрал у тебя дорогих людей и не могу ни о чем просить, а ты встретил того, кто гораздо важнее, и это п-правильно. То, что произошло между нами – это ведь всего-навсего инстинкты, всё из-за связи, я осознаю, что у тебя ничего нет ко мне… — и у Ривера впервые отпала челюсть. «Преимущество». «Человек». «Зверь». Да перед ним сейчас рассыпается пожирающий сам себя заживо пацан. Я пытаюсь сказать, что Тэйт переживает! — Поэтому, спасибо, правда… — Тэйт, ты идиот. «Спасибо»? — Ебануться… поднявшись, шагнул он с кровати, приземлившись на край и выравнивая сердцебиение, взбесившееся от прорвавшегося с лихвой бессвязного лепета. — В первую очередь ты сам затрудняешься ответить, если ли у тебя «что-то» ко мне, чтобы выставлять мне счет за оказание «всего-навсего» сексуальных услуг, ясно? — На самом деле не очень. — Я не трахаюсь с кем попало!! — Ладно! — Похоже, опять вскинул Тэйт ладони на его рык. — Так немного яснее… — судя по шороху, обхватил тот колени. — А во вторую очередь? — И Ривер, бесполезно зачесав волосы назад, направился к амуниции. — Ривер?.. — Я отведу тебя, — накинув мантию, подобрал он обвившие предплечье ремни. — Возможно, потому что именно этого ты от меня и хочешь. Но если этого не избежать, пусть будет, как хочешь ты. Добровольно-принудительное вмешательство со стороны однохренственно опасно и непредсказуемо, — закрепив гарпун на поясе. — Говоришь как мракоборец, — раздался натянувший позвоночник скрип за спиной. — Не в плохом смысле! В смысле, так даже спокойнее… — и снова этот ублюдский подтекст в натужно-смиренном смешке, который Тэйт выдавил из себя и замер, не успев встать на ноги, стоило ему развернуться. — Что спокойнее? — Сощурился он, подойдя обратно и зафиксировав пальцы под подбородком. — Ты задрал уже. Я не твоя страховка на «чрезвычайный» случай. Не спаситель, не ангел-хранитель, не сраная крёстная фея, которая всегда готова примчаться и избавить тебя от мучений. Я, блядь, тоже живой человек! Уверяешь, что я ничего тебе не должен, что могу прирезать тебя, если захочу, когда сам смотришь со слезами и мольбой об обратном в глазах? У меня чердак протекает из-за тебя, Тэйт, — опасно приблизившись, запрокинул он продуваемую сквозняком башку ещё сильнее, стянув волосы на затылке, — вот что у меня к тебе. — И выделяющийся острый кадык гулко съездил вверх-вниз. Под второй ладонью. Самовольно лёгшей на вспыхнувшую шею. — Заруби уже на носу; если память как у рыбы, напиши раз десять на листочке, прилепи его ко лбу и чаще смотрись в зеркало: ни при каких условиях я не хочу и никогда не хотел быть твоим палачом. Тэйт, не сумев кивнуть, моргнул с еле заметно дрожащими ресницами. Всё равно в одно ухо влетело, в другое – вылетело... — Но можно всего один личный вопрос? — Ривер, выдохнув, подкинул бровь. Однако на место она не вернулась. — Ты любил этого человека? И он непроизвольно выпрямился, едва не шатнувшись, как от лобового столкновения. С локомотивом. Нахрена такое спрашивать, если я «ничего тебе не должен»?! Он сам себе его не задавал. Зачем? Как и тогда, этот бесполезный ответ ни на что не повлияет. Уважение, восхищение, привязанность — их Ривер мог выявить, подобно причине болезни, по сопутствующим симптомам. Но «любил»? Все эти неполадки с сердцем, описанные в песнях, книгах и наскальной живописи на туалетных кабинках, существовали для него только в завывающих голосах, высокопарных строках и облупившейся краске. Я умру без тебя. Я умру за тебя. Я убью за тебя. Повальное помешательство, не имеющее для Ривера ничего общего с любовью. Любовь не должна вообще быть связана со смертью. — Нет, — отрезал он, не вызвав никакой бурной реакции, хоть и на окаменевшем лице запоздало пробежала безутешная тень. — Сосредоточься сейчас на себе. И Ривер, дав пространство им обоим, дождался, пока тот завяжет шнурки, а затем, как только Тэйт сделал попытку встать, ухватился поверх «браслета» и сделал кувырок. Сосредоточившись на месте, куда возвращался уже бессметное количество раз. В мыслях. Снах. Не по своей воле. Ему не пришлось даже прикладывать усилий, чтобы представить его в деталях. Но все усилия, потраченные на то, чтобы просто расцепить веки, когда под ногами вновь появилась твёрдая земля, прошли бы даром, если б не шипение и провернувшееся в его сжавшихся сверх меры пальцах запястье. — Всё нормально, — размял Тэйт кисть, стоило ему разомкнуть губы. Хотя извинению ещё предстояло пробиться через пересохшее горло, и Ривер поднял глаза на не особо заинтересованно осматривающего непроходимый лес парня. Закончившего экскурсию и опустившего взгляд в ожидании следующего аппарационного прыжка. — Не вздумай пропасть там. Это прошлое. Оно уже случилось, — надавил он, пригнув того к себе за затылок. — Обещай мне изо всех сил держаться за настоящее. — Х-хорошо. — Как-то не убедил. — Обещаю, — уже уверенней. Если б эта уверенность чего-то только стоила… И он, заглушив сомнения и любимый животрепещущий вопрос: хер ли я делаю? — отпустил, отвернулся в сторону и взмахнул скользнувшим из ножен клинком в противоположном направлении. Распоров защитную, испещрившуюся расползающимися до неба брешами завесу. Проходящую точно по кромке примыкающего к голой равнине леса, в котором ему десять лет назад пришлось прятаться от явившихся «чистильщиков», пока он не набрался сил трансгрессировать. В заснеженном лесу. Равнина тогда вовсе не была зеленой. Она не была зеленой и сейчас. В конце лета. Не было и никакого забора. И когда последний треск растворившейся магии канул в мёртвую тишину, Ривер повернулся к отдалившемуся от порога леса силуэту. Застывшему на краю гигантского, подобного незажившей глубокой ране кратера. До сих пор источающего пробирающий до костей ужас, просочившийся на сотни футов в землю. А Тэйт остановился ровно там, где когда-то стоял он сам. Ривер, собираясь сделать шаг, лишь надеялся, что вернув их обоих сюда, сделал правильный выбор... Как под локоть пришёлся невесомый толчок, словно его кто-то боднул, и он, мимолётно задев лезвие взметнувшегося ножа, столкнулся с двумя рубиновыми всполохами. Всего на миг. А за спиной не оказалось ничего кроме леса. Загривок вновь ошпарило бестелесным дыханием. Кровь оглушительно запульсировала в висках. И когда он рефлекторно крутанулся ещё раз, разделяющие их с Тэйтом десять метров просто испарились, и тот рухнул на колени прямо перед ним. Стоящим уже спиной к кратеру. — Тэйт?.. — непроизвольно позвал он уставившегося сквозь него парня. — Эй?.. — обхватив сотрясающиеся плечи. Без толку. И судорожно переместив ладони на шею, попытался перехватить остекленевший взгляд. — Тэйт, взгляни на меня!! Ничего. Полный ноль. Как в долбанном дежавю… А затем на его предплечье сомкнулась жесткая хватка, запросто убравшая руку в сторону. От концов пропущенных сквозь пальцы развевающихся каштановых волос поползла белоснежная седина. И зеленую радужку окаймила подбирающаяся к зрачкам алая полоса. Несмотря на градом стекающие вниз слёзы.