By the savage river

Зеленеющий луг стелился вплоть до края света, как заправленное подобающе всем правилам покрывало. Без складок, но с малюсенькими катышками из рассыпанных кустов. Неохотно поднимающееся точь-в-точь, как он после сигнала подъема, солнце больно слепило в глаза через стекло, которое, сколько ни натирай, оставалось в разводах, но даже оно не могло украсть у него эту любимую вещь. Вид, рассекающийся железной решёткой. Она была у́же, чем ограждающая Дом, под окнами, и не замечать её было сложнее. Однако если стоять долго под забором, к тебе обязательно кто-нибудь пристанет. А так, он мог мечтать о том, что гуляет по этому лугу, доходит до края и исчезает за ним. Ну, и притворяться, что усердно натирает окно. — Всё равно не отмоется… — пробурчал он, подперев щёку вонючей тряпкой и балансируя на расшатанной табуретке. На решётку вновь приземлился здоровый жук. Блестящий. Коричневый. С рожками. Он протянул к нему руку и… — Тэйт!.. — …стукнулся костяшками об стекло. Жук спорхнул с решётки и улетел куда глаза глядят. Перелетев забор. Так легко… — Тэйт! — Ну чего?! — С досадой плюхнулся он на качнувшуюся табуретку. — Скорее сюда, — замахал Оскар с подоконника окна, выходившего на жуткий лес и собравшего вокруг себя всю комнату, — тут новичок! И Тэйт, забыв о досаде и тряпке, рванул с табуретки так, что она с грохотом завалилась на бок. Протолкнувшись через пятнадцать голов, он ухватился за протягивающуюся руку и запрыгнул на застолбленное рядом с соседом местечко. — Ничего не вижу! — Заныл сидящий по другую сторону от Оскара брат. — Тэйт, ты своими слюнями окна моешь? — Твоими соплями, Гаспар! — дотянувшись, пихнул он старшего близнеца в ответ. — Ах ты!.. — Да тише вы, — разнял их Оскар, — Усатый услышит, — прилипнув к стеклу и сделав «шторки» из ладошек. Гаспар скорчил рожу, Тэйт – рожу получше, и они повторили за Оскаром. — Ну что там? — Слегка подёргали его за штанину. Тэйт прищурился, пытаясь разглядеть мутную русую макушку за провожающими новичка к входу взрослыми. Но они уже зашли под козырёк. — Ничего… и правда, почти ничего не видно, — развернулся он спиной к окну. Эдди, прильнув виском к швабре в два раза выше, вздохнула. Девчонки вечно вздыхают. — Вроде пацан нашего возраста, — спустил друг ноги с подоконника. Тэйт посмотрел на опустевшую три месяца назад кровать слева от его. У того самого окна. — Он плакал?.. — Прошептала Эдди, переведя зелено-голубые глаза на поджавшего губы Оскара. Они всегда плакали, когда появлялись здесь впервые. — После беседы с миссис Грин не будет… — Усатый идёт! — Просигналил Бен у двери. И все тотчас бросились по своим местам, хватая швабры, тряпки и тазики. У всех была своя «зона ответственности». Забитый пылью дощатый пол, изгаженные стены, плинтуса, железные кровати, выстроенные в два ряда, окна. Им нужно было драить их каждый день сразу после завтрака. В конце выделенного для уборки часа всегда приходил Усатый. В хороший день он, держась за пряжку ремня, важно вышагивал мимо них, построившихся у кроватей, туда-сюда и отпускал их на «свободное время». В плохой — его похожие на щётку для чистки пола усы дрыгались, как живые, и он мог подойти к любой «зоне ответственности» и провести по ней ладонью. Ладонь никогда не оставалось чистой. В Доме ничего не отмывалось до блеска. А затем Усатый проводил этой ладонью по лицу ответственного, брал вымоченную в грязной воде тряпку и умывал ею «чумазую рожу». Или выливал таз сразу на голову. Сегодня был хороший день. Усатому не было до них дела. В плохие дни ему тоже не было до них дела. Просто в хорошие — ему не требовалось кровь из носу кого-то унижать, чтоб не чувствовать себя таким ничтожеством. Это Тэйту объяснил Райан в прошлый раз, когда ему пришлось до отбоя ходить, воняя, как чулан со швабрами. Хороший день. Плохой день. Свободное время. Благодатный. Взрослые думают, что дети совсем ничего не понимают. Используют слова, перевирая смысл. Здесь не бывает ни хороших, ни плохих дней. Они все одинаковы. Подъем, завтрак, уборка, свободное время, обед, свободное время, ужин, подготовка ко сну, отбой. В «свободное» время они шляются сами по себе во дворе или сидят в игровой. Там есть на выбор две настольные игры, которые после обеда отбирают старшаки, и куча возможностей дать им или Усатому не чувствовать себя такими ничтожествами. И нет никакой свободы. Взрослые думают, что они не понимают, почему после выхода из кабинета миссис Грин все перестают плакать. Или почему чья-нибудь кровать на какое-нибудь утро вдруг пустеет, а если спросить о том, кто на ней спал, вместо ответа ты получаешь пряжкой ремня по мягкому месту. Как и при любом нарушении правил. Их не так много. Не жаловаться на еду, жажду, расписание, натирающие сандалии, боль в животе, в мягком месте. Получается… всего одно правило. Не открывать рот. — А, ну и никогда не смотри кротам в глаза, — раскачиваясь взад-вперёд, подмахнул он подбородком на болтающих на углу Дома надзирателей, — их это бесит. Новенький выглянул из-под волос, напоминающих шапку гриба. Ровных, в отличие от торчащих перьями во все стороны Тэйта и коротких тёмных «ёжиков» близнецов. Нос ещё был розовый и припухший, как и голубые глаза, но он уже не плакал. У прошлого соседа глаза были тёмно-карие... — Почему «кроты»? — Тихо-тихо спросил новенький, обнимая себя за плечи. — Потому что, когда тебя метелят старшаки, они становятся слепыми, как кроты, — пожёвывая травинку, ответил Оскар, подпирающий внизу балку. — Зачем старшакам меня метелить? — Чтобы поржать, — перехватился он поудобнее, — им не нужна причина. Ты тоже её не ищи и просто держись рядом со мной. — Тэйт, да тебе чаще всех попадает! — Потому что я их не боюсь! — И как это связано?! — Запищал висящий рядом и уже красный, как рак, Гаспар. — Я сам любого отметелю! — Высунул он язык со смешным звуком. Близнец запыхтел, вот-вот готовый потерпеть поражение. — Не обращай внимания, они всегда обезьянничают, — отмахнулся внизу Оскар. И новенький, оглядывая задний двор, повернул к младшему близнецу голову, переглянувшись на секундочку с ним. Тэйт уже видел этот взгляд. «Всегда?» — А вы как давно сюда попали? — Мы с Гаспаром зимой, а Тэйт здесь уже… — Три лета! — Подтянулся он на руках. — Поэтому я самый высокий! — Ну и как это связано?! — И Тэйт со смешком «вот как!» пнул старшего близнеца, скинув того с колец. — Эй, так нечестно! — Слова проигравшего! — Ловко отбившись от тянущихся к его лодыжке потных ручонок, спрыгнул он на землю. Ни разу не побежденным в игре «кто дольше провисит на руках». Никому здесь не удавалось его победить, хотя силы были равны. Нулю в смысле. Все, как один, кожа да кости, даже если вначале кто-то и мог похвастаться пухлыми щёчками. Новенькому, правда, похвастаться уже было нечем — он был ниже почти на целую голову. Такие задохлики сразу притягивают к себе много внимания и… долго не протягивают. Если нет чего-то внутри, что Райан называет «стержнем» или «силой духа». Тэйт, оттряхнув ладошки, закинул на того руку. — Так ты скажешь, как тебя зовут? Мальчишка, поморщившись, сжал свои плечи через весеннюю коричневую куртяшку. Ранней весной в ней было холодно, поздней — жарко, а снимать её строго запрещалось. В некоторых запретах Тэйт, сколько ни старался, не мог найти смысла. Но он знал, почему у всех новеньких вызывает сложности всего-то произнести своё имя. Оскар и Гаспар, например, сделали это на второй день. Некоторым нужна была неделя. Одна девчонка из их комнаты не произнесла ни слова до сих пор, хотя её привели ещё до первого снега. Назвать своё имя значило принести сюда личную вещь. А где твои вещи, там и дом. На огражденном высоким забором заднем дворе с перекладиной, на которой болтались ржавые кольца. Ещё здесь было бревно, на котором легко посадить занозу. И карусель смерти. Она страшно скрипела, если её раскрутить, а последний раз, когда её раскручивали, одна девочка поскользнулась на слякоти, и её нога попала под погнутое дно, почти отрезавшее ногу. Кровища была везде, а Лекси на следующий день нигде не было… теперь на ней собираются другие девчонки, плетя травяных человечков и часто вздыхая. Назвать своё имя значило признать себя частью Благодатного Дома. Миссис Грин перед каждым приёмом пищи скрипела, как карусель смерти, о даре, ниспосланном каким-то богом, по чьей милости они оказались здесь и которому они должны быть благодарны. За пищу, напоминающую по вкусу пережеванную бумагу. И по виду тоже. Тэйт как-то съел свой случайно утащенный из игровой рисунок перед обходом Усатого, так что он точно знал, о чем говорит. За крышу, в которую иногда смотришь до первого лучика солнца, потому что пружина под тонюсеньким матрасом впивается в лопатки. Что не так сильно мешает, как шмыгающие звуки с какой-нибудь кровати. Днём ни в коем случае нельзя плакать. Ночью так-то тоже… За заботу, но тут Тэйт подозревал, что это ещё одно слово, которое взрослые используют в неправильном значении. Хотя, когда у них завелись вши и всех поголовно побрили налысо, Райан пошутил, что вот она — настоящая забота. Теперь ведь перестало чесаться, да? На этом ниспосланные вещи, за которые им надо быть благодарными, кончались. Да и вещей как таковых не было. Чистая одежда выдавалась два раза в неделю, и каждый раз с новыми приметами, оставленными тем, кто носил её раньше. Постельное бельё и полотенце с блеклыми пятнами в разных местах — два раза в месяц. Цветные карандаши были общими, и за любой цвет, кроме черного, приходилось бороться. Столовые приборы пересчитывались в конце завтрака, обеда, ужина. Здесь из «твоего» были только неудобная железная кровать — будто упрочненная однажды украденными столовыми приборами, после чего их стали пересчитывать — и имя. До поры до времени. Пока не заберут и то, и другое. Тэйт помнил все имена, когда-то «стоявшие» рядом с кроватями. Раньше слева от него была кровать Тетсу — немного не похожего на них мальчика — теперь она стала кроватью Дина. Этот новенький назвал имя в свой первый день. У него был стержень. И не заплакал ночью. Просто лежал на боку с закрытыми глазами, иногда открывая и встречаясь с его. — Тшш, — приложив палец к губам, медленно сполз он с матраса и так же медленно забрался на соседний, натянув с головой просвечивающее лунные лучики одеяло. Дин, подсунув под себя коленки, юркнул в «домик» и спрятал шею в плечи. — О чём думаешь? — Нам же нельзя вылезать из постели до подъема. — Ты и не вылезал, а я ничего не боюсь, — хитро улыбнулся Тэйт. Еле проглядываемое в полумраке лицо вроде стало менее напуганным. — Так о чём думаешь? — Не знаю… мысли путаются. — О том месте, где ты жил раньше? — Подсказал Тэйт. Дин начал покусывать губу. — Что ты помнишь? — Стараясь не елозить от щекочущего интереса, подался он вперед. Но Дин, надув губы, сник так, что одеяло теперь держалось только на макушке Тэйта. — Ладно, — ободряюще похлопал он по голой коленке, — это нормально, никто почти ничего не помнит о мире за забором. Просто иногда они остаются. — Они?.. — Картинки, которые ты видел своими глазами. У меня их совсем нет, поэтому и интересно послушать. У близнецов были кролики. У Марка какая-то игра, где надо было складывать четыре кругляшка в ряд. У Бена мягкий лягушонок с веревочными лапами. Люк помнит озеро… — Велосипед, — вдруг перебил тот, теребя край зеленой футболки, — у меня был велосипед. — У Лекси тоже, — чуть не повысил он голос, схватившись за горячую ладонь, — трёхколёсный? — Дин мотнул головой. — Двух? — Кивнул. — Кру-у-уть… — сел он ровно, тужась представить, как выглядит двухколёсный велосипед по кривому рисунку Лекси. Рисунок был тёмно-зеленый, но она говорила, что велосипед был розовым. Интересно, какое колесо из трёх надо убрать? То, что спереди? Он не завидовал ребятам. Наоборот. Эти «картинки» помогали ему, рассказывая, что за краем света, есть целый мир. Само собой, Тэйт понимал, что это не «край света», а горизонт. А картинки — клочки воспоминаний. Он многое понимал, прожив тут три года… многое, но не как выглядит двухколесный велосипед. Надо будет попросить Дина нарисовать. — А почему никто не помнит о том, что за забором? — Нахмурился тот. — Чтобы мы больше не плакали, — честно ответил он. Дин прожил здесь один день и ещё ничего не понимал, продолжая хмуриться. Тэйт пододвинулся поближе. Кровать всё же скрипнула, «снаружи» кто-то хрюкнул, поэтому пришлось перейти на ещё более тихий шёпот. — Видел у кротов такие странные палки на поясах? — Новенький угукнул. — Из них могут вылетать светящиеся вспышки, от которых очень-очень больно, но все чаще пользуются ремнями. У миссис Грин тоже такая есть в рукаве, когда она взмахивает ею, ты успокаиваешься. Это волшебство. Старшаки тоже умеют делать странные вещи, поэтому до обеда их уводят на четвёртый этаж, а игровая вся наша. Райан говорит, оно есть во всех нас... просто мы пока мелкие. — Кто такой Райан? — Спросил Дин с такой серьезностью, что Тэйт зажал губы. Когда он рассказывал об этом близнецам, те назвали его чудиком, и не верили ему, пока сами не увидели, как один парень взбесился в игровой, без рук перевернув стол. Однако Дин не обозвал его и, внимательно выслушав, лишь спросил: кто такой Райан? И после слов о волшебстве именно этот простой вопрос показался Тэйту настолько забавным, что будь они во дворе, он бы завалился на траву и рассмеялся. — Старшак, но он крутой. Ему тринадцать… — Тэйт оглянувшись, хотя они сидели под одеялом, поколебался. Странно, его ещё ни разу не спрашивали об этом. Дин тихонечко ждал. — …он приходит только ночью, когда я сплю. Иногда мы болтаем во сне. — Во сне? То есть его нет? — Нет, он есть! — черт, всё-таки повысил, — и он здесь дольше меня. Только не здесь, — прислонился Тэйт к протертому участку одеяла, рассматривая сквозь сетку ближние кровати, — под Домом. Райан никогда не говорит, что там. На самом деле больше говорю я, а он слушает и даёт советы. — Лекси тоже под Домом? — Угу. — И твой бывший сосед? — Угу. — Почему?.. Тэйт, проверив обстановку, снова развернулся лицом к лицу. — Потому что они плохо себя вели, — пожав плечами, — или наоборот хорошо. Или ломали ногу. Или мучились от головной боли. Тут не угадаешь, причина может быть любой. Райан лишь как-то сказал, что мы — крысы под наблюдением, но это всё равно не повод сдаваться. Хочешь секрет? — Подумал он взбодрить новичка. — Только никому не рассказывай. — Никому. — Я сбегу отсюда, — прошептал он на ушко. Так, как положено делиться самыми важными секретами. Обязательно закрываясь округлённой ладошкой. — Ого... — удивился тот, — у тебя есть план? — Ну, — почесав затылок, — я работаю над ним. У миссис Грин в кабинете есть фотографии на стенах и некоторые даже шевелятся. С их помощью я пойму, куда идти. И когда смогу делать необычные вещи, обязательно перелечу забор. — Дин восторженно открыл рот. — Да. Надо только ещё немного подрасти… — и Тэйт важно расправил плечи. — Хочешь со мной? — Дин восторженно закивал. — Тогда делай, как я, — плюнул он на руку, протянув её вперёд. Новенький поморщил нос, но через секунду скромно плюнул на свою руку, и они скрепили клятву. — Всё, теперь ты мой лучший друг. Главное, не сдавайся, и мы обязательно выберемся отсюда. — Вместе?.. — Вместе, — уверенно произнёс Тэйт. Так уверенно, как надо говорить при клятве. И всё ещё раскачивая мокрое рукопожатие. — У тебя ладонь вся в мозолях, — хмыкнул Дин. — Да-а, — вытерев об себя руку, — они от колец во дворе. Райан говорит, что это признак мужества. — Что это значит? — Выпучился на него новый лучший друг. Будто у Тэйта были ответы на все вопросы. — Вообще-то… — подковырял он грубую кожу в основании пальцев, — да. Понятия не имею. И они оба широкой-широко улыбнулись, прикрыв смешки ладонями. Теперь у них был общий секрет, светящийся в голубых глазах наконец вспомнившего, как улыбаться мальчишки, сумевшего уснуть в свою первую ночь. Однако... Этот же секрет у Тэйта был с прошлым соседом. И с позапрошлым. Они тоже обещали не сдаваться, а затем исчезали без следа на заправленной постели. Они менялись — секрет продолжал жить. В каждом смоченном слюной рукопожатии. В каждых восторженно устремленных на него глазах. Этот секрет был его блестящими коричневыми крыльями, как у жука с рожками, что часто присаживался на окно. Каждый раз это ведь был новый, другой жук — у них были разные размеры, длина рожек, а иногда и окраска. Но Тэйт принимал его за одного и того же. Он прилетал, чтобы исчезнуть. Чтобы Тэйт сам не забывал о данном себе обещании. С этим секретом он мог перетерпеть всё. Наказания, издевательства, холодную воду в душевых, стекающую на макушку вялой струйкой. Тэйт держался за него изо всех сил, как за кольца. Не показывал виду, даже когда обжигало резью ладони. Оттряхивал их и смеялся. Он смеялся, и другие повторяли за ним. Он не вздыхал, не плакал, не жаловался, показывая пример. И лишь иногда — очень-очень редко — когда никто не смотрит — сжимая спрятанный за спиной кулак. Когда видел наутро очередную застеленную кровать. Его дыхание пыталось участиться, и он сжимал кулак ещё сильнее, загоняя в него всю дрожь. Он ни за что не проиграет. Он будет держаться до последнего. Будет терпеть с улыбкой на лице, и его подбородок не дрогнет. Все вокруг в итоге срывались вниз. Все кровати в комнате пустели уже не по одному разу, но… Не две сразу. В то утро его подбородок впервые дрогнул. От вида двух голых постелей. Близнецов. Поначалу он играл с ними, потому что никогда не видел таких похожих друг на друга людей. Это было необычно и интересно. Это был ещё один проникший в застенки Дома кусочек пазла о мире. Как и непохожий ни на кого из них Тетсу. Он не планировал с ними дружить, однако порой с ними было по-настоящему весело. Особенно с наступления лета, когда разрешалось гулять во дворе. Болтаться на кольцах, шарахаться по бревну на спор «кто первым упадёт», играть в пятнашки под приятным солнцем — это было так… легко. Как-то так, что он привык, хоть и обещал. Обещал себе не сдаваться. Ведь привыкнуть, значит, смириться, а смириться, значит, сдаться. Удивиться тоже можно, только если ты к чему-то привык. И Тэйт не должен был удивиться, но… Сразу двоих? Почему? Что они сделали? Они не ввязывались в драки, как Тэйт. Не сачковали во время уборки… Ему не следовало спрашивать об этом. Искать причину. Ему следовало двигаться вперёд. Идти умываться. Потом на завтрак. И приниматься за уборку. Ему нужно было подыгрывать взрослым, думающим, что он ничего не понимает. Отчего старшакам сходит с рук издеваться над ними. Отчего за помощь другому может достаться больше, чем от бездействия. Отчего в день пропажи рядом с тарелкой появляется маленькая шоколадка или мороженое. Отчего его никогда не покидает чувство, будто за ними следят, даже если кроты заняты своей болтовнёй. Они просто жуки в банке. Крысы под наблюдением. Но ему нужно всего лишь ещё немного подрасти, стать сильным, и тогда он разберется с любым, кто помешает ему улететь отсюда. Он обязательно улетит. Туда, куда не дотягивается ещё маленькая рука, если вытянуть её за забор и попытаться схватить горизонт. Туда, где не будет указывающих ему, что он должен делать, людей. Правил. Запретов. Туда, где находится мост с фотографии, которую он украл из кабинета миссис Грин. Усатый отмутузил его ремнём, но Тэйт ни разу не вскрикнул, думая о том, какими восторженными были лица ребят, когда он показал им снимок. Это он понимал, что здесь не бывает ни хороших, ни плохих дней, но ребятам нужны были «хорошие» дни. Им нужен был свой «улетающий за горизонт жук». Кажется, Тэйт теперь догадывался, почему Райан не говорит о том, что происходит внизу… Теперь рядом остались только Дин и Эдди — она, конечно, девчонка, но он пустил её под одеяло, потому что она не побоялась покинуть постель после отбоя — и Тэйт должен был во что бы то ни стало продолжать охранять свой секрет. Стоять на своём. Не отступать. Не бояться. Никого… — …отдай! — Вскочил он из-за столика. — Это не твоё!! — Не вижу тут и твоего имени, — встряхнул кривозубый старшак рисунок Дина, оттягивающего его назад за футболку и шепчущего «не надо», «пусть забирают», «не стоит» и прочее. — Ой, да ладно, мы же просто хотим рассмотреть повнимательнее вашу мазню, — передал тот листок прыщавому, — Билл, как тебе? — Сгодится. В сортире как раз туалетная бумага закончилась, — заржала вся банда. Тэйт, сжав кулаки, посмотрел на лизнувшего палец и перелистнувшего газету тощего крота. Говнюки. Уроды. Все они. — Дайте сюда, я сказал!! — Подпрыгнул он так высоко, как мог. И снова. Ржач перерос в гогот. — Достали! — Толкнул он что было сил кривозубого, и тот резко дернул его на себя, растянув ворот футболки. — Знай своё место, мелкий дикарь. — Да кем вы себя возомнили? — не отодвинулся он от гнилого дыхания. — Хозяевами горы?! Думаете, вам всё можно?! — И от удара лбом отлетел на пол. От собственного удара. Кривозубый, взвыв, схватился за нос, и он, мигом поднявшись, кинулся на опустившего рисунок Прыщавого. — Держите его!! Скомкавшая листок рука зажала его шею, развернув к вытирающему кровь из носа старшаку, вторая — схватив за волосы выше лба, дернула их вверх. Ливень, загнавший их после обеда в обшарпанную игровую, барабанил по окну. Его соседи, замерев, скучковались у стены. Эдди держала Дина за запястье. Четверо отбросов стояли по бокам между ним и нытиком, не держащим удар. Остальные старшаки, у другой стены, злобно лыбились. Ненавижу... Рука передавила горло ещё сильнее. А теперь-ещё-и-кривоносый выпрямился, перекосив свою мерзкую рожу. — Это было зря, — оскалился тот, обернувшись на крота, который, обслюнявив костлявый палец, перевернул новую страницу. — Теперь так просто не отделаешься. Тэйт уже было приготовился пнуть держащего его старшака прямо в кость, и плевать, что будет. Как перед ним приподнялся край футболки, открыв блеснувший за резинкой шортов ножик для масла. — Стойте!! — Вскрикнул Дин. — Смотрите, он украл прибор! Один из старшаков ударил друга в живот так, что тот упал на пол. И зажимающие Тэйта руки пропали. Нет, они всё ещё не давали дышать, лоб всё ещё саднил, корни волос трещали, будто их вот-вот вырвут, но он вообще ничего из этого не чувствовал. И ничего уже не слышал, смотря на скрючившегося друга. На бросившуюся к тому Эдди. На глумящиеся рожи. Крот поднял газету на уровень глаз. Почему?.. Они ведь молча сидели и рисовали, никому не мешая. Почему одни имеют право причинять кому-то боль? Почему одни забирают то, что им не принадлежит? Почему другие закрывают глаза? Почему опять всё так? Сколько можно? Сколько ему ещё надо терпеть, чтобы вырасти и стать сильным? Сколько бы он ни боролся, всё повторяется... побои, унижения. Достало. Достало быть таким слабым. Позволять кому-то решать, что он должен делать. Так это никогда не закончится. Здесь всегда будет кто-то выше. Сильнее. С ремнями. Светящимися палками. Ненавижу.... Ненавижу их всех! И только кривозубый, ухмыльнувшись, потянулся к ножу, взгляд задел угол стола, и Тэйт со всей силы наступил пяткой на стоящую позади ногу. На этот раз захват с шеи действительно исчез. И он, не думая ни секунды, бросился вперёд, схватив лежащий на углу карандаш. А затем… Затем он оказался в каком-то тумане. Всё тело двигалось будто само по себе. В ушах гудел неразборчивый визг. Никак не останавливающаяся рука поднималась и опускалась, раз за разом протыкая что-то упругое. А в лицо брызгало что-то горячее. Он слышал только свой собственный голос. Повторявший одно единственное слово. Сдохни. Сдохни. Сдохни! Сдохни!! И когда «что-то» под ним перестало двигаться, рука застыла, пальцы разжались и, едва подрагивая, скользнули с торчащего вверх карандаша. Оставшегося в мясной каше, что раньше была глазом. Второй — залитый кровью — косил вбок. — Достаточно, — проскрипел ржавый голос, на который он вскинул голову к расступившейся толпе. Всего на миг, уличив в ней страх, с которым никто и никогда не смотрел на него. Но следующим, что Тэйт увидел — была направившаяся на него палочка, вытащенная из длинного рукава платья и выпустившая ослепивший всё вокруг свет. Сменившийся глухой чернотой.

*** *** ***

Колыхнувшийся в черноте размытый отблеск рассеялся с шорохом перевёрнутой страницы, и Тэйт уставился на свое бесформенное отражение в сверкающей металлической поверхности какой-то огромной масленки. Мысли плавали в голове, как лопающиеся пузыри в тазике с грязной водой. И он не мог понять, где находится. Это не был кабинет миссис Грин, где было намного светлее, пусть и окна в нём всегда были зашторены. В этой комнате не насчитывалось ни одного окна. Только голые кирпичные стены. Это не был и чулан со швабрами, где его запирал Усатый на час-два. Здесь не воняло, а пахло чем-то незнакомым, отчего рот наполнялся слюной. Он сидел на самом мягком стуле, на котором когда-либо сидел. И сидел он за прямоугольным столом, заставленным греющейся в свете трёх свечей едой. Он не опознал ни одно из блюд, кроме горы фруктов. Блестящих. Без тёмных дырок и вмятин. Скопившаяся слюна скатилась по горлу, и Тэйт перевёл взгляд меж длинных свечей, где в полутени сидел ещё один человек. Полубоком. Подпирая двумя пальцами висок. Второй рукой, лениво перелистывая парящую в воздухе папку. Не касаясь её. Взрослый. Не миссис Грин. Усов вроде не было… — Стэнли Гилмор. Шестнадцать лет. Двойное преднамеренное убийство. Ему оставался один год до вступления в силу приговора и начала долгого пожизненного заключения. — Папка захлопнулась и улетела на круглый столик в углу рядом с пустым креслом с изогнутыми ножками. — Не потеря, однако очень даже достойный соперник... — повернув голову, опустил мужчина перелившиеся в огоньках светлые глаза. Прямо на него. — Впечатляющее достижение, согласен? Он никогда не встречал этого человека в Доме. В Доме никто и не смотрел им в глаза. Полутень почти прятала лицо, и Тэйт не мог разглядеть какие-либо приметы. Однако голос не бесил, а наоборот — успокаивал. Кожа не была натянута на кости и не напоминала старые обои. Она была гладкой и светлой. Лишь возле глаз рисовались тонкие морщинки, которые собираются при широкой улыбке, хотя улыбка едва затрагивала тонкие губы. Светлые волосы смотрелись, будто их прилизали по неровному пробору. Он не был одет в белую мешковатую форму надзирателей. Тэйт вообще не видел такой одежды, но длинные без мятых складок рукава выглядывали из надетой зачем-то сверху широкой майки, в которую от острого воротника спускалась полоска ткани. В полоску… — Это называется «галстук», Тэйт, — чуть шире улыбнулся мужчина. Всё так же мягко. И одернул плотную майку. — А это «жилет». — В-вы, — запершило в горле, — кто?.. — получилось ещё более хрипло. — Выпей, станет легче, — указал тот двумя подпиравшими висок пальцами на странный стакан рядом с маслёнкой. Стакан переместился ближе к краю. — Не стесняйся. — Тэйт настороженно обхватил пузатую верхушку. Мужчина, не отводя взгляда и вернув пальцы к виску, качнул головой. Тэйт опустил пальцы на узкую ножку. Мужчина кивнул. И он поднёс его ко рту, сделав небольшой глоток желтой жидкости. Сладко. Слишком… — Это сок. Добывается из фруктов. Конкретно твой – из яблок. — Кто вы? — Вернул он стеклянный стакан на стол. — Где миссис Грин?? — Мой вопрос был первым, Тэйт. — Согласен? — Ты проткнул глазницу Стэна Гилмора карандашом шестнадцать раз, что примечательно, получается, по одному удару на каждый год его пропащей жизни. — И на секунду вместо накрытого стола перед ним появился торчащий из чужого глаза карандаш. — Будь вместо карандаша коктейльная трубочка – через неё можно было легко испить его добросовестно взболтанный мозг. Ну, — сел мужчина ровно, подставив под свет лицо… — что чувствуешь? Лицо, отличающееся от всех, которые он видел. Не тощее, не болезненное, не отвратительное. Отличающееся так же, как блестящие яблоки отличались от помятых и подгнивших. «Что чувствуешь?» Взрослые о таком не спрашивают. — Не знаю… — почесал он шею и, посмотрев на свою руку, не увидел крови. Она же была в крови. И лицо тоже. Он смог проткнуть глаз старшака шестнадцать раз? Смог постоять за себя? А затем те взгляды… так смотрят на того, кто сильнее? — Это наказание? — Нахмурился он, не зная, куда деть руки, и взявшись теребить край шортов. Всё та же одежда, только чистая. И вроде по размеру… Мужчина почему-то усмехнулся, взяв свой странный стакан. За мутным стеклом плескалась тёмно-красная жидкость. — Не претендую на пост всевидящего, но есть у меня подозрение, что изысканно сервированный стол, ломящийся от изобилия питательных блюд, не похож на наказание. — Тэйт ничего не понял. Опять незнакомые слова. — Это награда, Тэйт. Поощрение. А также птичка нашептала, что у тебя день рождения. — День, — вскинул он голову, — …чего? Мужчина, по-доброму улыбаясь одной половиной лица, посмотрел вниз и без спешки взялся за вилку и нож. Тэйту не было видно за горами блюд и тремя стоящими посередине свечами, что у того в тарелке. Справа же и слева от его «маслёнки» были разложены несколько приборов. Все похожи на вилки и ложки, но все разные. — Ровно девять лет назад, двадцать девятого августа, ты пришёл в этот мир. — А? — А сегодня, давай будем считать, родишься заново. Я буду счастлив, если ты согласишься разделить со мной этот праздничный ужин. — Это всё мне? — Именно. Бери всё, что приглянется. Только не спеши, время у нас не ограничено, — обвёл тот плавным жестом стол, и круглая крышка «маслёнки» улетучилась, открыв оказавшуюся под ней тарелку. С блюдом, которое Тэйт не узнавал. Разве что по отдельности... — Все дети любят хот-доги. Мужчина принялся что-то нарезать, теперь не смотря на него, наверное, чтобы не смущать. А ещё тот вроде ответил на вопрос, который он не задавал вслух?.. Тэйт подался вперед, принюхавшись к невероятно пахнущему хот-догу и, сжав шорты, отодвинулся. Прищурился. — Слишком сладко. Нам дают сладкое, когда кто-то пропадает. — Вот как? — Отправил тот в рот кусочек чего-то темного и, медленно пережевывая, прищурился в ответ. — Догадываешься, почему? Он вообще не догадывался, почему этот человек так с ним разговаривает. Отвечает на его вопросы. Задаёт свои. Как будто ему есть до него дело. Живот уже начал издавать урчащие звуки от ярких аппетитных запахов, но что-то не давало Тэйту так просто приступить к еде. — Чтобы мы радовались подачке, — со всей уверенностью в голосе, — они считают, что так мы забудем о плохом. И мужчина широко улыбнулся, показав ряд красивых ровных зубов. — Совсем за дураков вас держат, да? — Да! — Вдруг аж подпрыгнул он, и приятный смех мужчины утонул в странном стакане. — Можешь не беспокоиться, Тэйт. Никто из твоих соседей не пропал. Теперь ничего не мешало ему приступить к еде, а от первого укуса — после подсказки, что вилка ему не нужна — у него закрылись глаза. Он знал, какие на вкус хлеб и сосиски, но это был не тот вкус. Всё буквально таяло на языке, а красно-желтая косичка, намазанная сверху, немного пощипывала во рту. После второго укуса к нему подлетела тканевая салфетка, и мужчина, будто показав пример, приложил такую же к своим уголкам губ. И не отругал, когда уже его салфетка запачкалась. Разве взрослые бывают такими добрыми? — Вы волшебник? — Пришёл им в этот мир, как и ты. — Так это правда! — Правда, рос я в несколько иных декорациях… и всё же суть везде одна, — непонятно закончил отвечать тот. — Вкусно? — Очень, — закивал Тэйт. За такую пищу можно быть действительно благодарным. И его липкие пальцы застыли. — Вы… не назвали своё имя. — А оно ведь столь важно, да? Что ж, у меня несколько имён. В твоём возрасте меня звали Аарон, но мне по душе то, которое я выбрал себе сам. — Разве так можно? — Ввиду ряда причин, который тебе быстро наскучит, я попрошу называть меня просто «сэр». — «Сэр», — повторил Тэйт. Вроде, и правда, просто, пожал он плечом, доев последний кусочек и допив сок. На самом деле полностью наевшись. Так, что захотелось спать. И осмотрев комнату ещё раз, не нашёл нигде часов. И выхода... — а я не опоздаю на подготовку ко сну?.. — мужчина приподнял причесанную, прям как волосы, бровь. Полуулыбка осталась на месте, но взгляд отчего-то показался холоднее. — Сэр?.. — Об этом не волнуйся, — снова поднёс тот сложенную в треугольник салфетку к губам и откинулся на высокую спинку стула, снова спрятавшись в полутени. — Нас с тобой ещё ждёт пара процедур. Как я и сказал, — разведя ладонями, — здесь время не ограничено. — Здесь?.. — Теперь у тебя будет личное расписание и, ручаюсь, не такое однообразное, как наверху. — Наверху?.. — «Никто из твоих соседей», помнишь, Тэйт? — Значит… это з-значит… — Да. Хочу быть с тобой предельно откровенным, — вроде закинул тот ногу на ногу в расслабленной позе. — Мы могли бы забрать тебя из постели посреди ночи, однако после учинённого беспорядка, за который я тебя ни в коем роде не осуждаю, дожидаться отбоя было бы... нескладно. Подчистить инцидент из памяти, отправить вас на ужин и по кроваткам? Нет. Со свидетелями так и поступили, конечно, но в твоём уникальном случае — это было бы непростительным расточительством. Не понимаю… — мотнул он головой, смотря на стекающие по оплывшей свече капли воска. — Это потому что я… — Убил обижающего вас малолетнего преступника? — Усмехнулся мужчина. — Вовсе нет, Тэйт. Мы с тобой, так или иначе, встретились бы. Сегодня. Двадцать девятого августа. Всего-то подошла твоя очередь. Я и так с нетерпением ждал, когда ты достаточно подрастёшь. Тебя забрали совсем уж щеночком. Казалось, три года в созданных вам условиях должны были давно тебя сломить, а ты пророс, как цветок сквозь асфальт. Осталось лишь раскрыть бутон. И не люблю забегать вперёд, но уж слишком теперь сильна надежда, что работа над тобой будет плодотворной. «Нескладно». «Инцидент». «Уникальном». «Расточительством». «Раскрыть бутон». «Плодотворной». Что? — встретился он со своими глазами в рябящем отражении ножика. Причиной всегда была всего лишь «очередь»? Что бы он ни делал, как бы он себя ни вёл, он всё равно попал бы под Дом? — Давай, не стесняйся, — подначил голос из полутени, притянувший его взгляд к поглаживающему подбородок мужчине. — Нож ведь гораздо надежнее карандаша. И стоило освещенному уголку губ насмешливо колыхнуться, Тэйт спрыгнул со стула, схватив сверкающий прибор. Показавшийся слишком тяжелым. В пальцах, в ногах — во всём теле ощущалась вялость, но нельзя было показывать виду. Как стул чуть развернулся, скребнув ножками по ковру, и мужчина важно приосанился, положив руки на подлокотники. — Отлично. Какие предпримешь дальнейшие действия? Бросишься на врага, не зная его силы, или попробуешь сбежать, не зная, открыта ли дверь? — Кивнув за плечо. За которым раздался щёлкающий звук, и Тэйт уставился на возникшую в стене прямо позади него тёмную дверь. — А что за ней? Литой холодный лабиринт или лестница, ведущая наверх? Сразу за забор. Насколько ты уверен в своих силах, Тэйт? И этот вопрос прозвучал уже совсем близко. Тэйт тут же обернулся, вскинув голову и заметив, как мужчина в шаге от него всего лишь согнул руку в локте, но его тело оторвалось от пола, поднявшись вслед за двумя не касающимися подбородка пальцами. И хоть нож всё ещё оставался в ладони, он не мог ею пошевелить. Он ничем не мог пошевелить, несмотря на все усилия. Будто его связали и подвесили на невидимой веревке. А светлые, почти прозрачные глаза оказались на уровне его. — Этот мир принадлежит сильным, Тэйт, — стал вязким, как воск, голос. — Но ты это уже знаешь. Ты жил в его имитации так долго. Есть стадо послушных овечек, есть гоняющая их свора псов и есть решающие, куда стаду идти, пастухи. Правила, которым тебя заставляли следовать, ничем не отличаются от законов внешнего мира. — Неправда!.. — Правда. Я лишь хочу дать тебе именно то, о чем ты так мечтал. Силу. Разумеется, ради её достижения придётся натерпеться, но и это ты уже знаешь. Ты далеко не дурак, и даже пока не представляешь, насколько ты хорош. Манипулировал соседями, добивался их доверия. Они были для тебя не более чем жучками. Ты не их защищал, Тэйт, ты защищал себя. Того, кого видел в их благоговейных взглядах. Ведь тебе поистине никто не нужен. Согласись же, сколь приятнее было видеть в них страх. — Нет!.. — Сейчас ты слишком юн, чтоб понять хоть одно моё слово. Мои действия могут тебе не понравиться, придётся подстраиваться под новые правила, и я не прошу тебя отказываться от своего потаённого секрета. Как знать, может, тебе удастся перелететь забор? — Вздёрнув его задрожавший подбородок. Не касаясь. — И всё-таки, однажды, ты убедишься в правоте каждого моего слова, — с ухмылкой наклонил тот голову. Бледные глаза пугающе окрасились в темно-фиолетовый цвет, и он изо всех сил зажмурился. Зажмурился, чтобы не пропустить навернувшихся слёз от полного бессилия, ещё никогда так не сдавливавшего собственный голос. Он же должен что-то сделать. Должен пытаться. Должен хотя бы что-то сказать, чтобы не быть таким жалким. Однако, зажмурившись, он сразу будто провалился в глубокую яму. На дне которой оказалась смягчившая приземление трава, щекочущая кожу. Солнце припекало сквозь веки. Легко приподнявшись на локтях, Тэйт приставил ладонь ко лбу и, выглянув из-под «козырька», увидел… Бескрайнюю зеленую равнину. Стелющуюся до горизонта во все стороны. Тихо. Спокойно. Лишь тёплый ветерок развевал волосы и подгонял никуда не спешащие облака. По одной травинке, совсем рядом, неуклюже взбирался блестящий коричневый жук, и Тэйт, упав обратно на лопатки, поднес к нему свою ладошку. Внутри разливалось такое приятное чувство, шепчущее, что ему никуда не надо идти, ничего не надо делать. Что он может лежать тут вечно, греться на солнышке, и наблюдать за уже ползающим по тыльной стороне ладони жучком. Будто всё правильно и так, как должно быть. Но… Откуда он сюда пришёл? И когда?.. Как вдруг жук встрепенулся, раскрыв большущие крылья, и взмыл ввысь так резво, что Тэйт вытянул руку к облакам и захотел окликнуть своего друга, попросить остаться с ним, но его голос так и не прорезался. Поверхность под ним стала на порядок холоднее и, внезапно резко изменив наклон, вмиг поставила его на ноги. По сторонам от вытянутой руки тотчас вонзились толстые черные прутья. И не успел он опомниться, земля ушла из-под ног, заставив его вцепиться в железный забор, чтобы не сорваться вниз. Тебе надо успокоиться, Тэйт, — разнёсся в гулком ветре знакомый голос. — Уже нет смысла сопротивляться. Нет! — Выкрикнул он, сжимая со всех сил прутья и вытягивая себя наверх. Перед тем как жесткий порыв хлестнул его в последний раз. И он упал в закрывшуюся над головой пропасть, проглотившую небо. — Нет!! — Разжмурившись, дернулся он всем телом, и ещё до того как понял, что его запястья, щиколотки и горло накрепко стягивают ремни, опешил от первого увиденного лица. Парня, нависающего над ним и несильно удерживающего голову. Он быстро пробежался по рыжим волосам, веснушкам на бледной коже и будто нарисованным двум полосам на шее. Их же не было?.. — Откат назад, Райан? — Повис между ними вызвавший мурашки вопрос. Горячие ладони с висков исчезли, и Райан — это точно он! — отшагнул от него, заведя руки за спину. — Простите, сэр. Тэйт сопротивлялся, — поднял тот глаза с глубокими синяками на ту часть помещения, в которую Тэйт пока не хотел смотреть. — Я не удержал контроль. — Ну, что сказать... — раздался металлический лязг одновременно с холодным смешком, — он у нас бойкий. Можешь идти. Тэйт, запрокидывая голову, несмотря на удушающий ремень, постарался выдавить из себя хоть слово или хотя бы поймать взгляд наконец-то встреченного в реальности парня ещё раз. Однако Райан, почему-то опустив глаза в пол, будто намеренно не пересекся с ним, развернувшись к металлической двери в отделанной белой плиткой стене. Когда тот переступал порог, длинная лампа над дверью чуть мигнула. И в узкой щёлке тёмного проёма Тэйт увидел уведшего того куда-то налево ещё одного человека. — Поразительно... — ещё один лязг. Тэйт, сжав кулачки, выровнял голову, уставившись в белый потолок. — Райан создал тебе прекрасный сон. Мне показалось, это приятнее прозябания в кромешной тьме. Ты мог нежиться на лугу всю процедуру, но сам же вывернул мой подарок в свой худший кошмар. Вы ведь уже знакомы? Тэйт с трудом сглотнул, уложив взгляд на свои привязанные к металлическому столу ноги и обнаружив на себе какую-то белую футболку, длиной почти до колен. В отличие от прошлой комнаты, здесь было чересчур светло. Чисто. Холодно. У стен стояли стеклянные шкафы с множеством банок. А поднявший его в воздух двумя пальцами мужчина закатывал рукава, рассматривая неизвестные ему приборы, разложенные на железном подносе. Похожие на ножи и вилки, но все разные. Возле подноса лежала белая папка.

«Рекрут №7⁸»

— На мои вопросы, Тэйт, надо отвечать. Вы ведь уже знакомы? — Да, — снова в потолок. К правому уху скатилась противная слеза. Это от удушения. Ему не страшно. Не страшно… — …сэр. — Мне известно, что он тебя навещал. Не имею ничего против и скажу больше, я был даже счастлив, что ему удалось наладить контакт. Он мой первый успех. Собственно, — придвинулся к нему поближе мужчина, подкатив следом столик с подносом и папкой, — перед тобой был живой пример долгой плодотворной работы. — А когда мне… — позорно плаксиво выдавил он, — разрешат выйти наверх? — Будешь столь же послушным и, верь мне, твоё терпение окупится. Есть стадо послушных овечек… Так вот кто он. — Райан умеет «создавать сны» благодаря вам? — Теперь тебе интересно? — Насмешливо вильнул на него полупрозрачный взгляд, вернувшись к подносу. И мужчина взял лежащий справа прибор с острым длинным наконечником и наполненный какой-то темной жидкостью. Лампа справа замигала. — Это шприц, Тэйт. Я собираюсь преподнести тебе настоящий дар. Но как его использовать – зависит только от тебя. От твоего содержимого... — От силы духа? Причесанная бровь на отвёрнутом профиле чуток приподнялась. — В том числе. Со своей стороны я предоставил тебе все шансы на лучшие показатели. Идеально вычисленный возраст, соотношение магической и не-магической крови. И твоя воля – верить мне или нет, но никто не болеет за твой успех сильнее меня. Думаю, на сегодня мы с тобой достаточно набеседовались, — выдохнув, развернулся всем телом мужчина, держа в руке шприц, — по правде, больше чем с кем-либо. Во время занятий тебе подробно разъяснят, кем ты являешься и кем станешь после этого укола. А сейчас… — огладили висок оказавшиеся просто ледяными пальцы, — тебе пора переродиться, — и веки, постепенно отяжелев, опустились сами по себе. …девять лет назад… ты пришёл в этот мир… тебя забрали совсем уж щеночком… вы волшебник?.. пришёл им в этот мир, как и ты… мир принадлежит сильным… ты жил в его имитации… согласись, сколь приятнее было видеть в них страх… будешь столь же послушным… верь мне… твоё терпение окупится… твоя воля – верить мне или нет... Перебирая ногами, он продвигался по голому коридору, периодически щурясь от режущих спросонья по глазам тут и там мигающих лампочек и неразборчивого гула смазывающихся в мешанину голосов, воющих прямо на ухо. Хотя рядом с ним шёл всего один человек. Как всегда не говорящий ни слова и время от времени подпихивающий его в какой-нибудь поворот. Тэйт уже давно перестал считать, сколько шагов он сделал и сколько осталось позади поворотов. Забыл считать, как только прошёл по железному мостику над столовой. Почти сразу, как вышел из спальной комнаты. А ведь должен был. Должен был считать. Попробуешь сбежать, не зная, открыта ли дверь?.. А что за ней?.. Бесконечный холодный лабиринт? Но холодно не было. Было жарко. Особенно в груди. На занятиях ему объяснили отчего. Тэйт внимательно вслушивался в обретающие всё больше смысла в стенах класса с одной партой слова о внешнем мире, населённом не только людьми, но и волшебниками, оборотнями, гоблинами, другими магическими существами. Перед ним разворачивались живые картинки, пляшущие по натянутой на стене простыне. Ни на одной из них никто не катался на велосипедах. На них не было и счастливых лиц. На них были следы повторяющихся раз за разом разрушений. Сожженные дотла дома. Целые уничтоженные города. Выстроенные в ряд и закованные в цепи люди. Казни. Повешенья. Расстрелы. На всех них отображались только чьи-то страдания. Скорбь. Плачущие лица. Тэйт не хотел верить ни одной из них. Если бы мир снаружи был таким, никто бы не плакал, когда их приводили в Дом. Никто бы не сожалел о том, чего они лишились. Никто бы не плакал, если бы мир за забором состоял из одних только войн. Где одни вершат суд над другими. Где наделенные властью пастухи контролируют бесформенную массу других. Где кто-то ни с того ни с сего посягает на чужое. Смысл тогда вообще плакать по такому миру? Сопровождавший его теперь всюду оборотень спрашивал: всё понял? — и Тэйт из раза в раз попросту кивал. Белобрысому не было дела, действительно ли он что-то понял. Тот фыркал, водил изнутри языком по щеке и вставлял в проектор следующий слайд, переходя к новому этапу истории. Он был всего лишь одним из своры гоняющих послушных овец псов. За каждым рекрутом «приглядывал» свой пёс. И обращался Белобрысый к нему только так. Рекрут номер семь. Иногда просто: номер семь. А иногда и вовсе никак не обращался. Белобрысый появлялся на пороге спальной комнаты, и становилось ясно, что Тэйту пора на выход. Ведь зона ответственности Белобрысого — рекрут номер семь. Тэйт являлся его восьмым подопечным. Возможно, до первого ему ещё было дело. Потому что иногда Тэйт видел во впалых глазах не такую уж охоту обращаться с ним как с пустым «номером», написанным на всегда имеющейся при себе папке. И всё же обращался тот с ним именно так. Голос был сухим и сдержанным, будто тот нарочно не позволял по отношению к нему лишних эмоций. Ответы на вопросы — краткими. Да Тэйт, честно говоря, и не особо его о чем-то расспрашивал. Всё равно поистине нужные ответы ему никто здесь не даст. Последний раз с ним «беседовали» в Чистой комнате и, если верить словам, «больше чем с кем-либо». Собственно, с того дня ничего вкусного он больше не ел и видел единственного не носящего здесь белый халат, интересующегося его чувствами и обращающегося к нему по имени человека всего дважды. За полтора года. Пастухам незачем лично возиться с овцами. Для этого есть псы. А у псов нет к овцам ничего «личного». Хотя один раз у них с Белобрысым почти получился разговор. Во время лекции про оборотней на первом полугодии. Она длилась несколько недель и, можно было подумать, что особое внимание многовековой травле одних из самых опасных магических существ — одним из которых его сделали — уделялось неспроста. Можно было подумать, но в присутствии читающих мысли взрослых Тэйт старался не думать. Они не проявляли эмоций. Он — тоже. Даже часами смотря на сплошные гонения, убийства, мучения. Лишь сжимая под столом кулак. На стене сменялись изображения корчащихся от боли обычных людей. И вот — видимо, для разнообразия — на одном, черно-белом, таки появились обнимающие друг друга за плечи четыре человека в одинаковой одежде. Мантиях. В их ногах валялась обезглавленная туша большого белого волка. Это были волшебники, которые — Белобрысый повторял это по пять раз за урок — замучили и истребили немыслимое количество оборотней. Притом слово «оборотней» звучало так, словно к тому оно не относится. Когда тот оговорился в третий раз, Тэйт и спросил: — А зачем волшебникам желать истреблять «наших собратьев»? Чтобы поржать, им не нужна причина. Собственный беззаботный ответ всплыл всего на миг, но Тэйт его подавил. Должна быть причина. Белобрысый же, кажется, удивился не столько вопросу, сколько его способности составлять предложения длиннее двух слов. Тот явно склонялся к варианту проигнорировать его и продолжить монотонную лекцию. По привычке теребил свою косу. Его волосы всегда были заплетены в косу, лежащую на левом плече. Всегда на левом, но как-то — Тэйт подметил — она очутилась на правом. Возможно, в тот день у Белобрысого было игривое настроение. Слайд с обезглавленной тушей в ногах улыбающихся волшебников всё ещё маячил на фоне, а Тэйт, держа руки под партой и не отводя взгляда от изучающих его впалых глаз, моргал с четко выверенным перерывом в пять секунд. — Страх. При обращении в волка оборотни не поддаются контролю. А что невозможно контролировать, желательно уничтожить. — Но никто из нас не обращается в полнолуние, — теперь не моргая. Белобрысый опять провёл языком по щеке. — Ну, считай, вам повезло чуть больше, чем тому парню, — отмахнувшись на изображение. Как вдруг тот, пошатнувшись, опёрся на стол, и после пары глубоких вдохов и выдохов вспыхнувшие желтым впалые глаза вернулись к тусклому цвету. Голос тоже высох. — Мы не обращаемся благодаря татуировкам. Они удерживают в узде наших волков, — пробубнив под нос, завозился тот с проектором. Однако что-то пошло не так — слайд застрял, и четверо охотников продолжали лыбиться Тэйту в лицо. У старшаков были такие же довольные рожи, когда они издевались над ними. И всегда нападали скопом. По несколько человек на одного. Неужели, из-за страха? В лабиринте в общей сложности на одного рекрута тоже приходилось несколько взрослых… — А тебе, моему собрату, повезло больше? Белобрысый, уже нервно шипя на заевший проектор, застыл, выпрямившись в полный рост. — К чему вопрос? — Даже не заметив обращение на «ты». — Ни к чему, — отвернулся Тэйт к омерзительному кадру. — Я понял. Ничего не изменилось. Над землёй, под ней — от него требовалось лишь подыгрывать и подчиняться более сильным. Ведь, казалось, с обретёнными физическими способностями, он сбежал бы в два счета. Наверху. Однако здесь он оставался таким же слабаком по сравнению с остальными. С псами. Которые, как выяснилось, тоже подчиняются пастухам. У них были такие же татуировки. Только вместо двух тонких полос была одна сплошная. Вот и вся разница. А значит дело не только в различиях между расами, магами и не-магами, видами существ. Даже если они пришли в этот мир на равных, в итоге кто-то ставит себя выше, потому что… потому что просто… может? Может запереть их в подземном лабиринте, пометить, контролировать, держать в узде. Ничего не изменилось. Но теперь Тэйт осознавал, для чего конкретно он всё это терпит. «Всё это» — то, о чем он старался забывать сразу, как только оказывался в постели. Всё то, что называли «процедурами». Раньше его лупили ремнями, либо заставляли корчиться от выламывающих тело вспышек. Заклинаний. При этом лица взрослых были перекошенными от злости. Либо они упивались своим высоким положением. Теперь же лица, уставленные в свои журналы, старательно выражали абсолютное ни-че-го. Как и голоса, велящие раздеваться и залезать в резервуар с ледяной водой — первая назначенная ему процедура. Ему всего-то следовало продержаться под ней как можно дольше. Самое неприятное же было — прилипающее к мокрой коже чувство жалости, проступающее за каменными лицами «собратьев», когда он отхаркивал воду из лёгких. Они болели, но недолго. Его тело исцеляло само себя. Это всё неважно. Спустя полгода ему назначили другую процедуру: приковывали к двум скрещенным балкам, чтобы он не мог закрыть лицо руками, и оставляли в комнате — пол, стены и потолок которой светились так, что глаза прожигало через тонкую кожу век. Он слеп, но через сутки-двое зрение восстанавливалось. Это всё можно перетерпеть. Ещё спустя полгода ему снова сменили процедуру. Она стала худшей из всех предыдущих. Его заставляли парить в полной темноте, когда без разницы открыты глаза или нет. Без единого окружающего звука. Время? Времени он тоже не чувствовал. Секунды? Минуты? Часы? Времени просто не существовало... он не чувствовал вообще ничего. Будто не существовало его самого... не было ни одного ощущения, доказывающего обратное. А затем, после завершения, они обрушивались на него ужасающим катаклизмом. Но, если глубоко выдохнуть и чуть успокоить сердце, он на доли мгновения обнаруживал себя подвешенным за растянутые в четыре стороны руки и ноги. Цепи вырастали прямо из его татуировок. Протягивались к потолку. К полу. Были частью его отражения. И тогда, прямо перед усыплением — прежде чем проснуться в постели — он чувствовал на себе пристальный взгляд, источающийся из-за не пропускающего его собственный взгляд зеркала. Иногда после этой процедуры ему казалось, что просыпался он с какими-то догорающими в нём, как свечи, слайдами. Которые никогда не видел. Маленькие города. Бескрайние дороги. Высоченные здания. Горы... улица с выстроенными по бокам одноэтажными домиками... бурная река… однако только глаза открывались, от них оставалась лишь застывшая лужа воска. Его ждал всё тот же бетонный потолок. И затем ещё одна неизбежная процедура. Это всё нужно было, чтобы стать сильным. Раз взрослые могут использовать его, то он тоже может. Пусть делают, что хотят. Когда он вырастет и обретет настоящую силу, никто больше не посмотрит на него свысока. Когда-нибудь «всё это» закончится... Тэйт очень хотел в это верить... Но сколько бы он ни терпел, это терпение не окупалось. А в зеркале отражался худощавый ненавистный сопляк. У него не было никакой силы духа. Никаких успехов. Никаких сил дать кому-либо отпор. Он абсолютно ничего не мог сделать. Только лежать, смотря в литой бетонный потолок и слушать чужой плачущий скулёж. Длительность процедур у каждого была своя, так что в спальной комнате всегда кого-то недосчитывалось. После же процедур было уже не до секретных разговоров под простынями. А ведь теперь им не запрещали покидать постели. Наверное, в этом не было смысла, потому что никто из них так и так не хотел или просто не мог ходить, добравшись до подушки. Близнецы то и дело подрывались с криком, когда им снилось, что они снова похоронены заживо. Тетсу рвало в поставленную у постели ёмкость ядом фиолетового цвета. Дин без конца ворочался под звук десятков срастающихся костей. Многим мерещилось, что у них до сих пор под кожей ползают черви. Другие ныли, что хотят обратно в Дом. Эдди плакала больше всех, пока её покрытое отвратительными ожогами тело исцелялось на протяжении всей ночи. Крепко спал только Райан, но это скорее потому, что пропадая из спальной комнаты на десяток дней, ни один из них он не спал вообще. А ещё тот больше его не навещал. Ни разу не заговорил с ним с первой встречи лицом к лицу. Конечно, они почти всё время находились под присмотром псов, которые не дают даже помыться в одиночестве. У них просто не было возможности поговорить — только переглянуться при встречах в коридорах лабиринта, в столовой, душевых... но Райан даже этого не делал... а если их глаза случайно пересекались, отводил свои первым, будто… будто... Осуждал его. Побаивался. Из-за того, что, проникнув в его голову, узнал, что он сделал перед тем, как попасть сюда? Но он же всего лишь постоял за себя. Тот старшак заслужил… давать же отпор тому, кто делает тебе больно — это нормально. Ему точно кто-то это говорил… «Что ты чувствуешь?» Тэйт до сих пор не нашёл ответа на этот вопрос. Единственный раз в жизни он смог одолеть кого-то более сильного. В тот момент он впервые почувствовал... уверенность в себе? Когда увидел страх в переставших насмехаться над ним глазах. Однако этот же страх переливался в глазах друзей. Тех, за кого он заступился. И вспоминая уже их взгляды, Тэйт сглатывал противную горькую слюну. Будто, став всего на один раз сильнее, он в тот же миг остался совсем один. И чувствовал себя так до сих пор. Несмотря на то, что все, кого он знал, в свою очередь таки оказались здесь. Без исключений. И, разумеется, никаких радостных лиц при встрече. Того страха тоже не было. Ведь им стёрли память. Но, почему-то, когда Дина завели в спальную комнату, спустя девять месяцев, Тэйт уже сам отвёл свой взгляд. Первым. И опять же: ничего не изменилось. Если кровать пустела, её занимал другой рекрут под тем же закрепленным за кроватью номером. Хотя вряд ли под этим лабиринтом существует место ещё ниже, куда их переправляют… Это происходило после контрольных дней — проводимых раз в полгода проверок достижений. В том самом Мраморном зале с высоченными потолками, куда его вели прямо сейчас и где погружали в «ничто». За зеркалом же пристальных взглядов прибавлялось, как и просачивающихся незнакомых запахов, голосов. Они мерзко посмеивались, переговаривались, будто специально используя десятки неизвестных слов, пока в итоге не звучало «приступим к презентации», и находящиеся по одну сторону с ними псы вызывали в центр зала каждый своего рекрута. Для «презентации» успехов. Даже испарение одной капельки воды или быстро потухший огонёк, выплюнутый из ладони — были удовлетворительным результатом. Их обладателям полагался вкусный ужин и можно было спать спокойно. Ведь они заслуживали поощрение. Награду. Тем, кто результатов не давал, на первый раз полагалось наказание. Прямо на месте. Прилюдно. Выставляя их на посмешище. Никогда Тэйт не позволял себе так позориться, крича во всё горло. Он пытался смыкать зубы. Терпеть. Но это невозможно было вытерпеть… боль от расползающихся из татуировок червей, прогрызающих себе путь под кожей. А самым отвратительным было то, что других заставляли стоять смирно и смотреть на это унижение. После чего Тэйт уже сам не хотел смотреть никому в глаза. Страх. Сочувствие. Уж лучше пускай никак не смотрят. Ему никто не нужен... На второй же раз полагалось освободить койку. Спустя две проваленные проверки. Спустя два превращения в того же извивающегося от боли червяка, Тэйт таки понял, почему ему меняли процедуры, но до сих пор не совсем понимал, почему ему дали третий шанс. Последний шанс. За который он, конечно же, должен был быть благодарен. За возможность проявить себя. За трату на него времени и средств. За позволение занимать койку ещё полгода. Оказалось, намного хуже: знать, когда именно подойдёт «твоя очередь», и догадываться, к чему именно. Очень же вряд ли, что предыдущие семь «рекрутов номер семь» отпустили на свободу? Поэтому единственное, за что он уже был благодарен — это возможность побыть в полной темноте без времени, звуков и ощущений. Там хотя бы никто не ныл. Ибо слушая непрекращающиеся жалобные завывания ночь от ночи, Тэйт уже зарывался в подушку, чтобы не пропустить рвущегося наружу крика. Хватит уже плакать!! Он чувствовал, как им больно. Ему тоже не давал дышать сливающийся с их плачем скулёж. И с каждой приближающейся к третьей проверке ночью, этот скулёж всё больше напоминал стоящий в горле рык. Из-за их слёз и жалости к себе его самого скручивало от желания разрыдаться от обиды. Кричать от злости. Будто всё, на что они способны — это только лить слёзы. Хотя, в отличие от него, многим было, чем похвастаться. А даже если не было… Пусть взрослые измываются над ними, пусть считают себя самыми умными и всемогущими, пусть смеются, прячась от их глаз за зеркалом, пусть думают, что имеют власть над ними — всё равно нельзя сдаваться. Даже если здесь ничего не изменить, нельзя просто смириться. Надо помнить. О том мире за забором, где остались велосипеды, игры, лягушата с веревочными лапками. Вот только все вокруг будто о нём позабыли. Некоторые даже — свои имена. Они смирились. Жалели себя. Друг друга. Его. Тэйту не нужна была ничья жалость. И он уже ни о чем не жалел. Кроме двух вещей. О том, что не «бросился на врага, не зная его силы», и об одном так и не заданном вопросе, который крутил по ночам, смотря в бетонный потолок и слушая бесконечные всхлипы. Как мир вообще может кому-то принадлежать, если они все пришли в него? Он не задал его тогда, но задавал его себе. Постоянно. Чтобы не забыть. Даже сейчас. Паря в полной темноте, убеждающей, что его не существует. Тому, кого не существует, нет смысла задавать вопросы, куда-то идти. Ему некуда идти. Всё как тогда, когда Тэйт в последний раз беззаботно валялся на траве, но оказалось, что это был всего лишь сон. Тэйт не «выворачивал его в свой худший кошмар». Он усомнился в происходящем вокруг. Возникший тогда забор не был его кошмаром. Как и улетевший жук, он был напоминанием о необходимости бороться. О том, что это всё обман. Потому что ему нужно было идти. Ему было куда идти. Ему нужно было увидеть мир за забором. Потому что он существовал. И никто и ничто не убедит его в обратном. Ни пустой номер на папке. Ни указывающие на его место старшаки. Ни слепота. Ни избиения. Ни ледяная вода. Ни отводящиеся взгляды. Ни кромешная тьма. Ни чужие, проникающие в голову слова. Что бы они ни говорили. Потому что это его воля — верить им или нет! И Тэйт почувствовал болезненное давление в растянутых в стороны запястьях и щиколотках. Впервые почувствовав что-то во время процедуры. — … скачок в показателях… сэр… — донесся голос белобрысого совсем-совсем издалека. Из непроглядной черноты. Черноты, которой никогда не было. Его просто убедили в том, что она есть. Всё верно. Это всё ложь. — …опасно участилось… если он продолжит… — …не вырвется… дадим чуть-чуть поверить в свои силы…

Насколько ты уверен в своих силах, Тэйт?

Вот она. Главная ложь. У него никогда не было уверенности в своих силах. Он мчался на всех парах, видя прижимающих его соседей старшаков, прекрасно зная, что гораздо слабее. Он вскочил тогда из-за стола, не зная, удастся ли ему победить. Он запрыгивал на кольца, даже не думая, удержится он или сорвётся… он просто держался за них изо всех сил. Неважно сколько их у него. Неважно сколько их у врага. Кто бы им ни был. Ему никогда не была нужна никакая уверенность. Он срывался с места, потому что мог. Потому что это был его выбор. Его решение. Бороться. Если ты проиграл — ты не слаб. Ты слаб, если даже не пытаешься что-то сделать. На том снимке слабым был не обезглавленный — проигравший — волк. Слабыми были те четверо скалящихся охотников. Настоящие слабаки — это те, кто не способен сражаться в одиночку. Те, кому нужно доказывать свою силу, используя её против тех, кто просто не способен им противостоять. Те, кому надо держать кого-то в узде. Уроды. Ничтожества. Те, кто присвоил этот мир себе.

Правила, которым тебя заставляли следовать, ничем не отличаются от законов внешнего мира.

Он должен сам убедиться, что это неправда. Должен проверить. Должен выбраться. — …сэр… явно идёт не так… И пусть он проиграет, сейчас он должен вцепиться в ржавые кольца изо всех последних сил.

Потому что это решать только ему — кем быть!

Свисающие ладони, вывернувшись, нащупали во мгле что-то холодное.

Потому что он существует!!

Пальцы сжались вокруг издавшего отдалённый лязг металла.

Потому что у него столько же прав увидеть мир своими глазами, сколько и у всех пришедших в него существ!!!

И Тэйт открыл глаза навстречу своему подвешенному в воздухе посреди тускло освещённого факелами Мраморного зала отражению. С одной поправкой. Он не висел на растущих из его запястий цепях, в которые превращаются татуировки. Он цеплялся за самые обычные цепи, идущие от растягивающих его кандалов. И он понял. Понял в ту же секунду, за которую почувствовал то же отчаяние, облившее его когда-то от вида скорчившегося на полу игровой друга. Только теперь он сам был этим «корчащимся на полу мальчишкой». Ему самому нужен был тот, кто кинется на врага, не думая о соотношении сил, последствиях… просто у него никогда никого не было… кроме себя самого… Понял, что всё было обманом. Цепи. Расползающиеся под кожей черви… ничего из этого никогда не было… Татуировки нужны только, чтобы не давать им обращаться. Контролировать. Они отравляли мысли, заставляли видеть то, чего нет. Чувствовать то, чего нет. Бояться того… чего даже нет. Это же просто… Ментальная магия, — подсказал голос из-за зеркала. — Знаешь, Тэйт, — прозвучав прямо в голове, — иногда быть дурачком намного безопаснее. И по каменным стенам покатилось лающее эхо. Смеха. Звонкого детского смеха. Тэйту показалось, что он живот надорвёт, пока скрывающиеся за зеркалом наблюдатели спустятся вниз и выйдут в зал. По крайней мере, живот точно распирало. С правого крепления под потолком осыпалось немного пыли. — Что смешного, номер семь? — Цокнул Белобрысый среди прочих псов внизу, кажущимися размером с ладонь. А Тэйт всё никак не мог остановиться, мотая головой и почему-то ощущая во рту вкус соли. — Ясно, опять сбрендил, — щёлкнул тот пальцами и… Ничего не произошло. Тэйт, издав последний кашлянувший смешок, положил голову на своё саднящее от напряжения плечо. Ещё один щелчок пальцами. Ещё одна прошедшая сквозь него волна магии. Взгляд прошёлся по шести, недоумевающим, почему он не засыпает, лицам, и Тэйт вернул его на своё в зеркале. Чувствуя, что смотрит прямо в полупрозрачные глаза, наблюдающие за ним с той стороны. «Что смешного»? — А «что» желательно сделать с тем, кого невозможно контролировать? — исказился его голос от дерущей горло сухости. Как сжатые в пальцах крупные звенья затрещали. Жар в груди разбежался по всему телу. И пламя в факелах чуток колыхнулось. Колыхнулось и сразу потухло, погрузив зал в кромешную тьму. — «Уничтожить». Однако на этот раз голос полностью слился с грохотом треснувшего на потолке зеленого мрамора. Ровно напротив загорелись два красных огонька. И в следующее мгновение факелы изрыгнули пламя прямо в потолок, ослепив стоящих внизу, и его правая рука будто сама выдернула крепление с цепью, рванув её вниз точь-в-точь, как ремень с железной пряжкой, и сбив с ног несколько псов. Затем ещё раз. Ещё раз. И ещё… Его тело снова двигалось само по себе, как когда-то нанося удары карандашом. Не давая к нему подобраться и рассекая направляющиеся в него магические волны. Попутно вырвав из пола цепи, сковывающие щиколотки. Он что-то кричал. И, кажется, это было то же слово, что и когда-то. Потому что теперь он знал только одно. Если остановится — его точно убьют. Зато остальное он чувствовал чётко, как никогда. Слышал поднявшийся гул голосов далеко за дверью. Видел каждый сократившийся и тут же расслабившийся мускул на лице влетевшего от удара в треснувшую стену Белобрысого. Заранее предчувствовал каждую попытку нанести удар уже ему. Ощущал стоящую вокруг густую магию, колышущуюся от его замахов. И молниеносно разобравшись с шестерыми внизу, он раскачался на левой руке, со всей силы дёрнув цепь вниз и отправив железное крепление прямиком в разлетевшееся в мерцающую крошку зеркало. За которым стоял обладатель смеющего лезть в его голову голоса. Пастух. Тэйт, вскинув голову, попытался отдышаться после жесткого приземления и хотел уже вытереть лоб от пота, но сразу сжал кулаки, увидев, как тот поднимает ладони. Сжал кулаки до боли, чтобы помнить. Даже если его вновь парализует кромешная тьма, он может шевелиться. Это всё только в голове. Как вдруг тот… Просто захлопал? — Да ты сама ярость, Тэйт, — покачав головой. — Настоящее чудовище… — с одобрительной улыбкой, отозвавшейся в груди протестным рыком. И прозрачные глаза обвели сверху вниз разбросанные шесть тел, от запаха которых засвербело в переносице. Потолок всё ещё крошился, как и стены, покрывшиеся трещинами. А враз отяжелевшие цепи всё ещё свисали с кандалов на его руках и ногах. — Неужели думаешь, что после такого блестящего успеха мне есть прок от тебя избавляться? — Думаю, после такого блестящего успеха, тебя ждёт троекратное пожизненное заключение, — внезапно ворвался в зал третий тяжелый, как металл, голос, развернувший их головы к открывшейся слева от Тэйта двустворчатой двери, в которую вошёл направившийся к нему высокий силуэт. Совершенно незнакомое, но сосредоточенное лицо мужчины под скинутым капюшоном в чем-то показалось узнаваемым. Тёмно-серая мантия слегка развевалась от разносящих давящее эхо шагов. Тот обошёл сначала одно тело. Следом второе. Попутно осмотрев цепкими глазами полуразрушенный зал. И пройдясь по цепям, вонзил их точно в его — оторвавшиеся от сверкающего, чуть ли не касающегося пола длинного меча. Так, что Тэйт невольно сделал шаг назад. «Пожизненное заключение»? Однако дойдя до него, мужчина развернулся лицом к стоящему наверху пастуху. Встав между ними. Загородив его. — Аарон, — хрустнули пальцы, сжимающие основание меча. Пустившего блик в его сторону, и все цепи вмиг растворились вместе с кандалами. — Арми. Какая встреча… — не очень довольно прозвучало из-за широкой, загораживающей его спины. — Смотрю, ты удивлён меньше, чем следовало бы… — У меня было время справиться с удивлением. А тебе следовало осмотрительнее выбирать псевдоним. Амарок? Серьёзно? На что ты рассчитывал?! — Что ты не запомнишь такую мелочь?.. Что ж… полагаю, снаружи вовсю шныряют твои верные пёсики? Ч-что?.. отмерев, перевёл Тэйт щиплющий взгляд с оставшейся открытой двери, где мигал разрезающий полумрак свет, на стоящего перед ним человека в мантии. Он опять ничего не понимал. Кто это? Что ему нужно? Почему он его освободил? Почему загораживает? Слова едва пробивались через стоящий в ушах собственный пульс. Перебивались другими, всплывающими в голове, трещащей от мечущихся мыслей, вопросов, картинок. Он уже видел такой меч. Видел кого-то в такой же мантии. Где он это видел? …ты такая же выдрессированная псина Амарока, как и те шесть шавок. — Сколько их?.. восемь?.. должно же быть девять?.. кстати, раз уж ты прервал воспитательный процесс… Тэйт! — Вышагнул последний показавшийся ему добрым при первой встрече человек. Из-за заслоняющего его плеча. — Счастлив представить тебе моего благородного братца, — жестом указав на человека в мантии, — …и по совместительству командира отряда первоклассных охотников. На чудовищ. — Ч-что?.. — встретился он напрямую с обернувшимися синими глазами. Сразу зарябившими. Нет… — Тэйт?.. — мягко обратился охотник к нему по имени. И он снова шагнул назад. — Тэйт, тебе не о чем беспокоиться… Как померкшие вокруг краски слились в черно-белый снимок с четырьмя лыбящимися охотниками. С обезглавленным белым волком. Можешь не беспокоиться, Тэйт. Никто из твоих соседей не пропал. Ложь. Это всё ложь. Им нельзя верить. Никому нельзя! И он, ухватившись взглядом за дверь, рванул со всех босых ног, выбежав в мигающий полумрак лабиринта. Проверяя все попадающиеся на пути двери. За одной из них должен быть выход наверх! Ноги скользили на поворотах. Спотыкались об попадающиеся на пути тела с резаными ранами. Лампы лопались, когда он под ними пробегал. И чем дальше он удалялся от Мраморного зала, тем сильнее сдавливало шею. Выламывало запястья. Тэйт только повторял и повторял, что это ему только кажется, что это обман. Он может вырваться из них так же, как вырвался сам из кромешной тьмы. Из сна. Из лап держащего его старшака. Надо только бежать. Но глаза всё равно застилала мутная пелена, размывающая путь. Прекрати уже плакать! — на бегу зажмурился он, — так ты не сможешь никому помочь!.. никому из них!.. Харли… — ты моя семья… — Киту… — может быть, мы сможем вернуться в «Альбинос» все вместе?.. — Да откуда это?! И завернув в новый поворот, Тэйт ступил на залитый чем-то железный пол, тут же потеряв равновесие, и перевернулся через перила мостика, ведущего к последнему коридору, оставшемуся до спальной комнаты. Однако прежде чем он успел подумать, почему бежал именно к ней, в какой-то момент забыв о выходе. Прежде чем осмыслил всплывшие в голове кадры с держащими его за руку и улыбающимися незнакомцами. Прежде чем он сорвался вниз с мостика… Его кто-то схватил за локоть и рывком вытянул наверх. — …эй… ты цел?.. — пробился сквозь звенящий в ушах гул запыхавшийся голос. Тэйт, сидя на коленках, смотрел на свою намертво вцепившуюся в чужую руку ладонь. Подо лбом грохотало чужое сердцебиение. — …как тебя зовут?.. Тэйт, сжав солёные губы, мотнул головой. Он сейчас просто взорвётся. Давясь застрявшим в горле вскриком. Впервые возникшим в его уме словом. Позорным словом. Которое не мог выговорить… Помогите. — …ладно… всё, будет хорошо… надо идти… я вытащу тебя отсюда. И Тэйт резко поднял голову навстречу к проявившимся перед ним во вспыхнувших лампах серо-голубым глазам. Сразу помутневшим из-за снова и снова накатывающих слёз, не дающих четко разглядеть молодое незнакомое лицо. На миг подумав, что перед ним можно заплакать. А затем взгляд скользнул по струящейся с плеч мантии, которая секундами ранее дарила тепло, и слезы моментально высохли. Словно испарившись от закипевшей в нём крови. Свет замигал в такт его разогнавшемуся дыханию. Грудь обожгло от раздирающей боли. И вцепившиеся в предплечье пальцы зазудели. Как только они узнают, кто он… чудовище… даже если сначала кажутся добрыми… как только узнают, что он сделал… их взгляды изменятся… ему не дадут выбраться… на него не посмотрят… снова запрут… — …парень, успокойся!.. — Тебе надо успокоиться, Тэйт. — …слышишь меня?! — Запрокинули ему голову, обхватив за шею. Уже нет смысла сопротивляться. — Я ничего тебе не сделаю. Я перережу тебе глотку, даже не моргнув. И в отражении только что бегающих по его лицу взволнованных глаз вспыхнуло алое пламя, выбросившее наружу неудержимую волну, откинувшую охотника в сотрясшуюся стену и взорвавшую почти все лампы. По пальцам правой руки потекло что-то горячее… Нет… — провёл он подушечкой большого пальца по острым когтям. Как у зверя… Ты не их защищал. Ты защищал себя. Тебе поистине никто не нужен. И Тэйт враз вспомнил, почему оказался на этом мостике. Ему нужно всем рассказать. Так они все смогут выбраться. Вместе! Он ведь обещал. Это всё неправда… Но стоило, едва поднявшись, сделать первый шаг, его выгнуло в позвоночнике от прострелившей всё тело боли, и пальцы вцепились в железные перила. Внутри вновь поднялся разрывающий ураган и, не найдя выхода, вырвался из него второй неудержимой волной. Затем ещё раз. В разы сильнее. Мост содрогнулся и накренился от обвалившегося справа обломка. Отовсюду послышались верещащие крики. Грохот… нет! Он же так всех убьёт! Хватит!! Обхватил он изо всех сил голову, закрыв уши и пытаясь сдержать магию.

Тэйт, взгляни на меня!!!

— …взгляни на меня, говорю! — Вторя пронёсшемуся из ниоткуда эху, встряхнул его за плечи тот же охотник посреди образовавшегося вокруг вихря. — Прекрати, ты так всё здесь разрушишь! — Вцепились в его запястья. Будто умоляя. — Всё закончилось! Поверь же!! Тэйт опустил взгляд на залитый кровью рукав, перевел на буйствующий вокруг ураган, разгоняющий поднятые в воздух обломки, и единственное, что смог — это качнуть головой, вновь повернувшись к осветившемуся ярким пламенем и побледневшему от страха лицу. Пламенем, окрасившим всё вокруг алыми языками. Помоги м… И еле сдерживаемая новая волна разошлась громоподобным взрывом во все стороны.

Снеся всё на своём пути. ****** Это прошлое. Оно уже случилось. ****** Не вздумай пропасть там. ****** Обещай мне изо всех сил держаться за настоящее. ******

— Ну же, Тэйт!.. очнись, блядь! — снова встряхнул его Ривер свободной рукой. Его. Стоящего на коленях на краю ужасающего кратера. Намертво держащего того за запястье, как только что удержал в эпицентре взрыва. А Ривер даже не собирался браться за нож. Как и не подумал прирезать его, когда представился самый первый шанс… наверное, только из-за состояния аффекта. После полученного шрама. Его полностью поседевшие волосы развевались на ветру. Устремленные в никуда алые глаза переливались под пеленой. И вот-вот должны были потухнуть. Спустя секунду, минуту... может, час... И Тэйт обернулся туда, куда они были устремлены. Обернулся на надрывающийся плачущий рёв. Обернулся к склонившемуся на противоположном краю кратера и остервенело бьющему кулаками по постепенно засыпающейся снегом земле мальчику. В ободранной легкой одежде. Под покровом ночи. Посреди января. Перед вывернутым наизнанку и полностью стёртым из мира местом, которое ненавидел и которое только и знал. Перед десятками разорвавшихся на куски тел. Тэйт оглянулся на утро двадцать девятого августа тысяча девятьсот восемьдесят седьмого за своей спиной — с достигшим его полного отражения повзрослевшим парнем — и вернулся к десятилетнему мальчику. Мальчику, уже столько раз видевшему этот мир, но каждый раз предпочитавшему его забывать. Не веря той черноте, разворачивавшейся вне времени. — …убил!.. всех убил!.. ничтожество!.. — захлёбывающие слова, которые он уже произносил. Снова и снова. Пока истерика не дошла до стадии задыхающихся спазмов, когда начинаешь просто хватать простуженный воздух, пытаясь наполнить лёгкие. Но выходит скверно. Сознание от недостатка кислорода мутнеет. Сосуды сокращаются. И в конечном счете ты, истощённый, сваливаешься в обморок, погружающий тебя в спасительное забвение. Однако перед тем... Ты успеваешь глупо поклясться себе всё исправить. Когда подрастёшь. Успеваешь поклясться себе вернуться. Вспомнить. Когда станешь достаточно сильным, чтобы всё выдержать. И в щёлочке закрывающихся век впервые видишь на противоположном краю кратера глубиной в десять лет «своего волка». Который и не волк никакой.