Оборот Второй. Не герой
14 июля 2022 г., 13:23
Этот мир принадлежит сильным... но ты это уже знаешь... есть стадо послушных овечек… есть гоняющая их свора псов… и есть решающие, куда стаду идти, пастухи... правила, которым тебя заставляли следовать, ничем не отличаются от законов внешнего мира... сейчас ты слишком юн, чтоб понять… и всё-таки, однажды, ты убедишься в правоте каждого моего слова.
— Иди… — толкнулся он на вытянутых руках в пошедший сколами борт раковины, — …просто продолжай идти, — попытавшись разжать крошащие эмаль окоченевшие пальцы, — …вперёд. Рваный выдох. Глубокий вдох. И подбородок задрался к его дрожащему каждым лицевым мускулом отражению. Ещё один глубокий вдох. Мимика закостенела. И Тэйт, убрав прилипшую к щеке седую прядь, распахнул кроющийся за узорным зеркалом шкафчик, пробежавшись взглядом по бутылькам в четыре ряда и остановившись на обычном ополаскивателе. Достаточно ядрёном, чтобы выжечь послевкусие рвоты, но недостаточно, чтобы перекрыть смрад от остывающего на полу за дверью ванной тела. С первого этажа сюрреалистично пробирались ноты классической мелодии, струящейся вверх по винтовой лестнице и прямому коридору с фамильными портретами. По которому в такт ритму уже приближался скользящий шорох шагов. Иди. Тэйт, закрыв зеркальную дверцу, вздрогнул от никуда не исчезнувшего искаженного отражения, проморгался и двинулся к выходу. И едва ступив в слабоосвещенный коридор, сразу наткнулся на, видимо, заскучавшего без него волшебника. Чувствующего себя в загаженном чистой кровью изыске, как дома. — Слабый желудок? — Метнулись расширенные зрачки на ванную. — Острое обоняние, — и бровью не повёл Тэйт. Подведенные размазавшимися тенями глубоко посаженные глаза прищурились, сверкнули догадкой и, отведясь в последний момент, взглянули через плечо. На разлагающийся прямо в коридоре труп. — Ты знаешь, что после смерти организм начинает переваривать сам себя? — Склонив голову на бок, шагнул тот к подпирающей стену переломанной кукле. В шёлковом платье-комбинации. Уже не белом. — Ферменты, кислоты, задействованные в обеспечивающих нам жизнь процессах, поглощают сдерживавшие их стенки, стоит всего лишь забрать у них доступ к кислороду. И в самую первую очередь они разъедают мозг, — опустившись на корточки, огладил тот костяшками фарфоровую скулу, — …её кожа ещё тёплая, но мозг уже вовсю гниёт. — Кажись, имеет место быть метафора. — Прости, — вернулись на него явно одурманенные глаза, — я иногда немного увлекаюсь, — самую малость, — забываю, что ты «пушистик». Блэр, поднявшись, взмахнул выуженной из-за пояса палочкой, подчистив всю залившую ковёр кровь девушки с десятком колотых ран. — Ещё воняет? — Поморщился прямой нос. От самой формулировки. Честер предпочитал более поэтичный слог. Как правило. Но что уж поделать, да? Вонь от разложения — это, блядь, вонь от разложения. Она воняет и, мягко сажем, на любителя. — Самую малость, — не ответил Тэйт на проводивший его к лестнице въедливый взгляд. И, спустившись в парадный холл, развернулся к залу, из которого лилась утонченная мелодия. К не менее тошнотворному загляденью. Хозяин особняка сидел прямой натянутой спиной к нему за белым фортепиано. Сиреневая мантия на плечах пропиталась багряной смолью, а длинные пальцы перебирали клавиши, оставляя на них алые разводы от стекающих с подбородка капель. — А ты знаешь, — не оборачиваясь к застывшему на пару ступень выше парню, — что ты псих ёбаный? — Да, — чуть сжала его плечо прохладная ладонь и, переместившись под подбородок, задрала голову к раскачивающемуся под потолком четвертого этажа ещё одному телу. Женщины. — Мама нечто подобное упоминала. И едва в нём зародился рефлекс отстраниться от коснувшегося уха шёпота, Блэр обогнул его, двинувшись в противоположную сторону от подножья. К рассчитанному на большее количество персон, чем насчитывалось обитателей дома, обеденному залу. — Но если уж придираться!.. — повысил тот голос, вновь позабыв, что он прекрасно слышит, — то лишь к ремарке «ёбаный». Такого не было, — галантно выдвинул Честер стул с перекинутой через спинку его выходной мантией. — А в самом определении «псих» нет ничего оскорбительного, — плавной походкой направился тот вдоль прямоугольного стола. Одной рукой оглаживая позолоту фурнитуры. Другой же покачивая палочкой, словно дирижировал удушающей композиции. Тэйт опустился в предоставленное ему в изголовье местечко и перекатился затылком по обивке с вышивкой ручной работы, когда тот, подхватив с камина не вписывающиеся в антураж две бутылки пива, размеренно двинулся обратно. Ибо Честер не закончил. Тезис есть, и так просто тот этого не оставит. В каком-то мире он, возможно, даже стал бы отличным профессором, философом или политиком. В том, где не заимел привычку глотать опиаты или заявляться в дома без приглашения и потрошить жильцов. — Ведь кто такой «псих»? — Ответ Тэйта ему был не нужен. — Не более чем человек, страстно охваченный какой-либо идеей. И вот здесь мы с тобой уже можем копнуть глубже, — протянув ему пиво и формально чокнувшись, уселся тот прямо на стол. С формальной бутылкой пива, лишь занимающей руки для утрирования жестов. — К примеру. Если кто-то посвящает свою жизнь заботе о близких, его называют «прекрасным семьянином». Заботе о благополучии детишек в странах третьего мира – «альтруистом». Заботе о сохранении и накоплении наследия человечества – «меценатом». Их идеи не выступают за нормы, а потому и слова с таким приятным звучанием. Но если кто-то открыл для себя смысл существования в… — снова поднёс тот горлышко к искусанным губам, снова не сделав ни глотка, — скажем, дегустации собачьих экскрементов? То что, он сразу «псих»? — Тэйт запил очевидную риторику. — Да, так и есть! — опять подмахнув бутылкой. — Однако выбери этот же кто-то увлечением всей жизни плетение макраме или коллекционирование вин – никто бы даже косо не взглянул. Следовательно, вся проблема в нормах, а «психом» можно назвать каждого любящего своё ремесло человека. В той или иной степени, — пожал тот широкими плечами, невидяще уставившись, видимо, в своё обозримое будущее. Испещривший обе ушные раковины — сейчас открытые благодаря собранным в высокий пучок тёмно-красным волосам — серебряный пирсинг не позволял снять слой поверхностных мыслей. А также явно свидетельствовал, что Честер никогда не забывал о его природе. — И к какому ремеслу относится заставлять аристократа с проломленным черепом играть тебе на фортепиано? — Без ударений спросил Тэйт. Ритмичный стук горлышка о ряд зубов с выделяющимися клыками смолк. Пространный взгляд наконец сфокусировался и будто сам удивился зрелищу, на которое залипал в течение пары минут. — Подловил, — ухмыльнулся тот, — пожалуй, это уже надругательство. Мэделин!! Из межкомнатного проёма у камина тут же выбежала молодая девчонка, организовывавшая им ночной перекус после «мессы». Совсем молодая. Младше на десять лет своего вертящего ею как заблагорассудится брата. Ей было всего шестнадцать — подростковая припухлость, неоформленное телосложение, неухоженные волосы мышиного цвета. У неё полностью отсутствовали магическая кровь, характер, своя голова на плечах, но всё это с лихвой компенсировало неукоснительное потакание желаниям старшего родственничка. Лучше не придумаешь. — Будь так мила, окончи его лебединую песню, — размашисто указал Честер бутылкой в сторону пианиста, который даже кричать от боли не мог. Мэделин, присуще волоча взгляд по полу, просеменила мимо них. Тэйт даже не знал, какой у неё цвет глаз. За несколько недель она ни разу их не поднимала и тем более не смотрела ему в глаза. В отличие от брата, гипнотизирующего его, словно никак налюбоваться не может. Тэйт, не разрывая зрительного контакта, сделал ещё один глоток на затянувшейся — как и зрительный контакт — минорной ноте, сыгранной приложившейся об клавиши головой. Стоило вытащить из неё топор. Ещё Честер предпочитал палочке подручное холодное оружие. — Империус чуток смазал картинку, но думаю, он был рад умереть за любимым делом. За одним и за второе… — отставив бутылку, хмыкнул тот и, откупорив оранжевый пузырёк, закинул в рот две поддерживающие духовное умиротворение таблетки. — Музыка и продвижение послаблений для смертной казни. Две идеи. Две одержимости. Первая делает его эстетом, вторая – маньяком в законе. А может, он всего-навсего заботился о переполненности мест не столь отдалённых? Хотел, чтобы воздух там был… посвежее?.. маленький благородный мальчик мечтал стать тюремным завхозом… и вот оно как всё обернулось. Трагикомично… — вкрадчивым шёпотом, уволочившим того в свои сокрытые для постижения здравого ума мысли. Самое же непостижимое для Тэйта было: каким образом Блэру удавалось нести порожденный извращенным рассудком редчайший бред таким тоном, что после каждого изречения остаётся засечка «ну да, действительно». Он не говорил как сумасшедший. Его интонация не скакала, как цирковой клоун. Он словно расслабленно дрейфовал на поверхности своего же сознания, в котором любой отважившийся искупаться мгновенно пойдёт на илистое дно. Возможно, дело всё-таки в оксикодоне на аперитивчик. Тэйт же предпочитал оставаться сторонним наблюдателем на берегу. Порой не удерживаясь кинуть в водную гладь камень. — О чем же мечтал маленький Честер Блэр? — Мне нравилось плести макраме… — с ностальгией выдохнул тот. Тэйт, и не думая вестись, приподнял бровь, чем вызвал всплеск оживившегося интереса к настоящему. — Не может быть! Неужто созрел узнать меня поближе? — Не то чтобы. — Я польщён, — спрыгнул тот со стола, заняв первый по левую руку стул. Мэделин как раз явилась с двумя тарелками пасты а-ля болоньезе, поставив их перед ними и пискнув что-то невнятное и самоуничижительное про приборы. Честер с любезной улыбкой дождался, пока она прошмыгнёт обратно в кухню, обратно к ним и снова в кухню. Ведь кто она такая вкушать пищу с «богами» за одним столом. — Даже обидно, но мне совершенно нечем похвастаться, — приступил тот к трапезе. Тэйт безразлично посмотрел на фарш в тёмно-красном соусе, коему суждено полететь в помойку. — Я не был из того сорта детей, к которым никто не приходит на день рождения, а потом они идут убивать соседскую кошку. Всё было так… примитивно, что ли? Внимание, любовь, друзья – у меня было всё. В избытке. Ну а избыток – злейший враг наслаждения. Он притупляет вкус к жизни… — И вот здесь ты убил свою первую кошку? — Да нет же, Тэйт! Котяток-то за что? Они милые. Они не продвигают смертные казни. Нет… — теперь туманно повторил тот. Вздёрнутое под потолком четвертого этажа тело раскачивало поскрипывающую люстру. Кровь из десяти колотых ран вновь растеклась по ковру коридора второго этажа. О стекающем с фортепиано багряном водопаде фактически прямо за спиной и говорить нечего. — Я всего лишь решил попробовать присмотреться к своему окружению. Мне стало интересно, как далеко человек может зайти, если ему сказать, что его ничего не останавливает. Где проводится черта? Оказалось, намного важнее был вопрос, кто её проводит. Родители, правители, законодатели? Отнюдь. Её проводит внутренний голос. Он же — совесть, моральные устои и страх, и вот они уже как клавиши, которые виртуозно перебирают родители, правители, законодатели. Внутренний голос – безупречно слаженный механизм, созданный теми же людьми. И на выходе общество пронизывает симфония, подчиняющаяся классу дирижёров. Внутренний голос диктует, что можно, а что нельзя. Подсказывает, что если перейти черту, тебя выбросят как портящий общее звучание расстроенный инструмент. Мы боимся быть изгнанными из общества, быть отвергнутыми близкими людьми, боимся не вписаться, не вступить вовремя и запороть свою партию. И в то же время мы неустанно ищем одобрения. Принятия. Действуем в угоду потребности услышать похвалу, соответствовать требованиям этого внутреннего голоса, который лишь звучит как наш собственный. Хотя это далеко-далеко не так. А раз так, — звякнула вилка по опустевшей тарелке, — почему он не может звучать как мой? — Может. Запросто. Жаль, только в тех головах, где у «твоего голоса» даже эхо есть. Честер, вытерев рот салфеткой, которая стоит в разы дороже всего напяленного на том тряпья, удовлетворенно развалился, именно что уронив голову на плечо и искоса смакуя его взглядом, как придержанный напоследок десерт. — Ты бы не столь брезговал, если б я расстраивал струны населения слоем выше? — Я бы не столь брезговал, если б ты не использовал для продвижения своих анархических идей моё имя, — не усмирил он просквозивший в тоне рокот. Пламя свечей в настенных бра колыхнулось, запустив по залу пляс тени и полусвета, и Блэр, приосанившись и уложив руки на подлокотники, медитативно выдохнул. — Без тебя, Тэйт, не было бы самой идеи, — сыто развел тот ладонями. А затем поднялся, прихватив его нетронутый ужин. И обойдя со спины, направился к бежевой стене между декоративными элементами красного дерева и успокоившимися вместе с Тэйтом светильниками. — Они обращаются моим голосом, но им нужен кто-то, к кому обращаться. Так почему бы этим «кем-то» не стать тебе? — Будто для справки осведомился Честер, завороженно разглядывая пустую стену с тарелкой остывшей пасты. Это могло бы показаться странным, если бы уже не перекочевало в ранг обыденного. Поэтому хрен отличишь, где у Блэра заканчивается придурь и начинается припадок. Однако парень вдруг обмакнул два пальца в соус, и Тэйта слегка передернуло. — В тот день, когда я увидел… — два теперь измазанных пальца коснулись стены, будто кисть холста, и скользнули вверх по дуге, — как ты самозабвенно бросился навстречу устроившим филькину революцию силам, я сказал себе «вот оно»! Многие годами, иногда всю жизнь, ждут судьбоносного знака, который покажет им истинный путь. Их предназначение. А мой знак был напечатан на первой полосе «Нью-Йоркского призрака». Чтобы сподвигнуть людей действовать, недостаточно одних красивых речей. Нужен идол. Символ, — вновь обмакнув пальцы и вернувшись к настенной живописи. — А вся прелесть символизма в его эластичности. Единожды созданный он продолжает жить без ведома создателя и за счет тех, кто к нему обращается. Как произведение искусства. Каждый приходящий к картине, выставленной в художественной галерее, привносит в неё что-то своё, личное. И, в сущности, не имеет значения, какой смысл в неё заложил автор. Она откроется любому желающему в нужном именно ему свете. И вера… — конец красной полосы соединился с началом, и Честер, облизав пальцы, отошёл оценить свою скрупулёзную работу, — …вера, мой друг, величайшее из всех произведений искусства, — восхищённо покачав головой на выведенный томатным соусом двойной идеально ровный круг. — Ты дал мне символ, Тэйт… — обернулся тот, распустив вьющиеся небрежно окрашенные патлы, упавшие на плечи белой туники, и претенциозно разведя руки в стороны, — взамен я даю тебе способ добиться своей цели. «Ну да, действительно». А больше его ничего и не должно заботить. Иди. — Спагетти хоть поставь, — пресытившись этими проповедями, фыркнул Тэйт, поднявшись и стянув с помпезного стула черную мантию. Честер, приоткрыв один глаз, уставился на портящую возвышенный образ деталь, поморщился и разочарованно кинул тарелку через плечо, угодив прямо в светильник. Сбежавшее по стене масло тотчас воспламенилось, перекинувшись на драпированные занавески и в считанные минуты охватив каждую сияющую поверхность особняка в престижном райончике Вашингтона. С которым наконец-то было покончено.******
Холодный лунный свет омывал уже начинавшую приедаться степь, раскинувшуюся во все стороны. Одиноко голосующий вдоль дороги знак утверждал, что до ещё одного незатейливого городишка осталось тридцать шесть миль. В зубах был искусанный колпачок шариковой ручки, а перед носом вырванный из тетради лист, помявшийся за все исчерпавшие себя попытки пристроить его на сердцевине руля, чтобы нацарапать хоть парочку складных слов. Которые всё не шли в голову, будто ему нужно было состряпать объяснительную, сравнимую по сложности с задачей доказать ученому, что мухоморы – это дальние родичи божьих коровок. Приблизительно так же ему довелось однажды оправдываться перед репоголовым проректором, что у сбежавшего из вольера ре-эма, потоптавшего рассаду, аллергия на его новый одеколон, а вовсе не на волчий душок, спугнувший магическую тварь. К счастью, к болтологии у него был природный дар. К несчастью, завал междометий и чепухи, который человек будет разгребать ровно столько, что он успеет перевести тему, на бумаге не работал. И потому-то Кит и пялился на лист, кусая колпачок и примеряя на узкую линейку свой скромно мнущийся в углу чертогов словарный запас. Наверное, в том, что мысль никак не шла, было мало удивительного ввиду оттягивающих её за шкирку дел посущественней… — …что он там пишет? — докинув хвороста в увядающий костёр, озадаченно кивнула Эдди на пустившего корни в водительское сидение Стивенса. Нервно грызущего ручку в окружении скомканных листов бумаги. — «Дорогой дневник, почему-то от слопанного в одну харю вишнёвого пирога мышц опять не прибавилось, а ведь этикетка гарантировала, что в нём много железа. Кругом обман». Эдди, снисходительно поджав губы, надавила взглядом исподлобья, и Дин обессиленно подмахнул рукой. Стивенс оставил дверь джипа открытой, но при этом заперся в заглушающем барьере. Скорее, с целью оставить их наедине, чем из личной надобности отгородиться. Будто им необходимо посекретничать о своих нелёгких. На самом же деле они с Эдди просто пялились на костёр, подкидывая в него, помимо сухих палок, любую мысль, прежде чем она дойдёт до четко сформулированной кондиции. На самом-самом же деле, быстрей бы тот уже закончил что-бы-это-ни-было и притащил свой тощий зад вкупе с какой-нибудь ерундовой отвлекающей темой. До собрания оставался ещё целый час. Возможно, его, Дина, последний час. И как-то не хотелось проводить его в дерущем глотку молчании. — Он совсем поник… — обронила подруга, вновь обняв выглядывающие из-под черного платья голые колени и уложив на них подбородок. — Привычная жизнь разрушена. Единственному родственнику пришлось подчистить память. Лучший друг, по сути, отправил его за решётку, — со скрипом пожал Дин плечом. — Есть повод приуныть. — Поговори с ним. — Считаешь, ему станет легче от разговора с тем, кто его жизнь и разрушил? — Так считаешь только ты, — без задней мысли отметила Эдди, — и тебе станет легче. Дин, я не сломаюсь, если ты отойдешь от меня на десять минут. Я в норме, — пламя выпустило в звёздное небо опровергающий сноп искр, — …среднестатистической, — поправилась она, вытянув руку и словно коснувшись огня, залоснившегося к кремовой коже. — Охотиться, оставлять после себя выжженную землю, видеть смерть, бояться засыпать, бояться просыпаться… мы по-другому не умеем. Но, — подняв переливчатый взгляд на поедающего пластик парня, — я мечтаю о том дне, когда мы проснёмся без представления, чем бы заняться, потому что можем делать всё что захотим. И если такой день когда-нибудь настанет, нам нужен будет тот, кто научит так жить. Главное, ему самому к тому моменту не позабыть, как это делается… В ореоле костра русые локоны отливали медным согревающим оттенком, очерченные губы казались ярче, а на скулах будто бы проступал румянец. Будто бы пламя вдыхало в неё жизнь и наполняло светом, вопреки тому, что Эдди ненавидела эту уже неотъемлемую часть себя всем сердцем. Большую часть. Вся её магия без остатка ушла на подчинение стихии, слишком долго причинявшей ей столько боли, сколько не выдержит ни один человек. Эддисон была единственной из них, кто не мог наколдовать даже самые простецкие чары и кто боялся собственной силы, так и не найдя за десять лет её предел. Потому что с такой смертоносной силой этот предел исчисляется в количестве отнятых жизней. Каждая из которых отражалась для Эдди даже в хилом пламени костра. Дин не мог облегчить эту ношу. Не мог обещать ей, что вскоре этот день обязательно наступит. Не в их положении. Но, впервые за многие годы, он видел на её губах улыбку, мелькающую всё чаще со дня побега. И заслуга эта принадлежала уж точно не ему. — Вряд ли этот неврастенический комок комплексов научит чему-то путному, — смиренно осмотрел он ещё и высунувшего кончик языка от умственной натуги парня, — разве что двигать ушами. Эддисон, усмехнувшись, уложила голову на колени. — А, по-моему, звучит здорово… Кит смотрел на вконец потерявший презентабельность лист, мольбы о быстрой смерти которого окончила шариковая ручка, проткнувшая его насквозь при нанесении кривой загогулины. Да, ничего путного не рождалось. Ничего не получалось. Ничего не изменилось… Разумеется, не считая того, что изменилось всё. Он потерял дом, работу, знакомый ему мир, совершивший сальто назад с обрыва на острые скалы. Не изменился только Кит, оставшийся таким же неудачником, каким всегда являлся. А если припомнить истину, что всё познается в сравнении, то здесь вообще без шансов. По сравнению со всеми вокруг от него одного не было никакой пользы. Все владели своими силами, некоторые техникой боя, другие-некоторые невероятными особыми силами, и добавим сюда ещё статусы, влияние и стальные нервы из серии «подержи моё пиво». Харли, Мак, Ривер, Холдем, Дин, Эдди — они все без промедлений бросятся в преисподнюю, если та осмелится разверзнуться под их ногами. А что Кит? Умеет крутить баранку и попадать в неприятности, из которых его извечно приходится вытаскивать? В любой истории есть герои и те, кто думают, что они герои этой истории. И с каждым днём Кит всё прочнее убеждался, что не годится даже для вшивой массовки. Скомкав очередного павшего, он закинул листок назад и, подавшись к валяющейся на пассажирском сидении уже полулысой тетради, принялся как можно аккуратнее отрывать новую страницу. — Творческий кризис? — От резко ворвавшегося голоса, рука дёрнулась [как и весь Кит], разорвав страницу наискосок. Дин, опёршись на крышу, окинул скептичным взглядом «творческий» беспорядок и приманил валяющийся у ног бумажный шар. — Стоит спрашивать, что там за каракули? — Не стоит, — шустро забрал он комок, швырнув через плечо, — это просто… говорят, записывать мысли полезно, слышал о таком? — Картер подчеркнуто качнул головой. — В общем, типа помогает всё разложить по полочкам и упорядочить. — Ты же просто всё разбросал и намусорил. — Давай притворимся, что не видим иронии, — натянул Кит уголки губ. И завидев на заднем плане одиноко обнимающую себя у костра Эдди, построил-таки мысли по струнке и в нужном порядке. — А в чем дело? Что-то случилось? Вам плохо?? Дин угрюмо свёл брови, отчего Кит непроизвольно чуть отклонился. Мало ли. Сверчки же в антрактной паузе разошлись на полную. — Среднестатистически, — наконец изрёк тот, подмахнув подбородком, мол, двигай седалище, — …давай притворимся, что эти три вопроса я задал тебе. Пока Кит управился со своими конечностями, перелезая на пассажирское, как неказистый богомол, предложение успело пять раз добраться до мозгового центра и отвергнуться на срочном голосовании деловых нейронов в солидных очочках. Однако верящее в сказки по простоте душевной большинство организовало акцию протеста, запрыгав с транспарантами вокруг усевшегося за руль чересчур напряженного парня. — Ты… хочешь… поговорить? — С каждой секундой всё меньше. — Картер, шумно выдохнув, расслабил черты лица, немножко скользнув по сидению. — Но да. Он хочет поговорить!!! — дружно заскандировали нейроны, теперь взяв вместо транспарантов по помпону и запрыгав по Картеру, как черлидеры. — Ого… — теперь чуток расслабился и Кит, чувствуя, как запылала шея. — А ведь во вторую нашу встречу ты сказал, что я с каждой секундой всё больше тебя подбешиваю! — Притворимся, что не видим прямой пропорциональности и того, что ты нежно лелеешь в памяти все мои слова? — На этот раз поступившее предложение было горячо одобрено на всех иерархических уровнях. Дин, видимо, прочитав утвердительный ответ на подзависшей физиономии, не стал смущать его ещё больше и вновь сел ровно. — Так и? Если бы меня спросили, как выглядят терзания, я бы просто показал это, — серьезно кивнув на бумажную свалку. — Ну-у-у… — втянул Кит воздух, надув щёки и выискивая пересохшие пучки кустарников за окном в надежде услышать подсказку, будто его вызвали к доске. В итоге щёки просто сдулись с заунывным свистом. — Ну а что насчет тебя?.. — Стивенс. Я, блядь, должен пригрозить, чтоб ты заговорил?? — В принципе практика показала, что этот метод довольно эффективен, — поторговался он, постаравшись свести неловкость к шутке. Не прокатило. Всё-таки рановато ещё было смеяться на тему «а помнишь, как ты допрашивал меня о друзьях под страхом смерти? вот умора». А ведь у них неплохо получалось притворяться, мол, это было давно и неправда. — Да ну нормально всё! — Прогнулся он под тяжеловесным взглядом. — Дело движется, хоть мы обошли всего четверть реестра, — неосознанно затеребив тетрадку. — Было бы, конечно, лучше, если бы ещё не пришлось убеждать оборотней, что им нужна наша помощь. И если бы бабушке не пришлось стирать память, хотя она была так занята сожалениями о дне, когда я родился, что теперь график будет посвободнее. И ещё если бы убийства прекратились. И всё стало бы как прежде. И… — Если бы Тэйт стал прежним? — Обрушил Дин, закончив за него. Кит, через силу подняв челюсть, сглотнул, опустив взгляд на свои непослушные пальцы. — Кажется, я теперь не уверен, что вообще знал его прежнего… — дернулось плечо. — Так-то вспомнить, он всегда презирал мракоборцев. И Конгресс. Всех законников. Но не нас же… не знаю. Извини, — мотнул он головой, — наверное, тебе совсем не хочется это выслушивать. Не просто же так Дин и Эдди избегали разговоров о своих оставленных друзьях, о прошлом, о жизни в приюте. Всё, что им было известно, поведала Мак со слов [сто пудов тщательно отфильтрованных] Ривера, последним видевшего Тэйта. Который являлся больной темой для обеих сторон. И Кит, блин, нашёл, на что и кому жаловаться. Подумаешь, посидел три денька на сухом пайке в сырой темнице — это не сутки быть замурованным в неведении, найдут вас, уцелевших после взрыва, или нет. — Будь это совсем так – не спрашивал бы. — Кит аж затаил дыхание, забегав глазами по зашторенному волосами профилю. Группа поддержи с помпонами притихла, стараясь не шевелиться. — Когда-то мне тоже казалось, что я его знал. Мы недолго дружили до… начала испытаний. Просто в приюте, можно сказать, день шёл за год. Тэйт был отличным другом, вёл себя будто ему всё ни по чем, подбадривал других, его глаза всегда горели жаждой жизни. Когда пришло его время… он полностью отстранился от нас, замкнулся, но его жажда не погасла. Она распалялась всё ярче и ярче, пока, в конце концов, не спалила всё нахрен. Я к тому, — перешел тот на одновременно более резкий и будничный тон, отчего побежали полчища мурашек, — что никакого прежнего-Тэйта не существует, Стивенс. Он всегда был таким. Это то, что надо принять в первую очередь. А отрекаться от него или нет, каждый решает для себя сам. — Вы… — проведал он неподвижно сидящую на брёвнышке в той же позе Эдди, — отреклись? — Отчасти. Мы стали одиночками не из-за пыток. Наши глаза вспыхнули алым, увидев последствия того, что натворил Тэйт. Он убил всех без разбора, детей, взрослых, тех, кто однозначно заслуживал смерти и… нет. Он добился своей цели, о которой так долго мечтал, но… — Дин, вдруг замолчав, откинулся на сидении, задрав голову к крыше машины, будто разглядывая ночное небо. По суровым чертам пробежала едва заметная мелкая судорога. — Я всё равно не верю, что он никогда не сожалел о цене. Думаю, так сожалел, что предпочел всё забыть. Настолько сожалел, что теперь, всё вспомнив, не подпустит к себе ни одного близкого человека… — А для надёжности сплавит его в темницу? — Вымученно усмехнулся Кит, чуть было не поперхнувшись от моментально хлестнувшего испытывающего взгляда. — Эм, в голове звучало как-то… поудачнее. — Вот и откровениям конец. Дин, закатив глаза, развернул корпус, намереваясь отчалить, однако не отпустил в его адрес никаких издёвок. Что уже, по всей видимости, было подвигом. — Постой!.. — похоже, вдохновившись, решил попытать он счастье. Счастье, явно нехотя обернувшись, просунуло руки в карманы мотокуртки, оттянув их в стороны, мол, быстрей, мгновение, ты достало. — А вы с Эдди, ну… не жалеете, что… сбежали, чтоб спасти меня? — с горем пополам договорил Кит. И почему-то вопрос вызвал абсолютно непредсказуемую реакцию. Мучительное выражение лица, сердитое, предостерегающее, насмешливое — этот стандартный арсенал был изведан Китом вдоль и поперёк. Но Картер ни с того ни с сего комично округлил брови, кашлянул в кулак, затем неубедительно нахмурился, словно силясь вернуться в образ, и, оглянувшись на подозрительно прищурившуюся подругу, прочистил горло. — Мы сбежали не ради твоего спасения. — Вот насколько подобное заявление могло бы обидеть, настолько оно Кита успокоило. Значит, он не вынуждал никого ничем жертвовать. — Просто было не влом захватить тебя по пути, — вяло повёл тот плечом. — А… — Это всё. Больше информации не будет, — не дав вставить слова, шагнул Дин к просверливающей в том сквозную дыру девушке. Вдруг выпрямившейся и скрестившей руки. Картер, отчего-то застыв, опустил плечи, чертыхнулся и дал задний ход, всем своим весом навалившись на бочину внедорожника. — Касаемо второй встречи… — что? с трудом оторвался Кит от мельком ухмыльнувшейся ему Эдди, заправившей волнистую прядь за ухо. — Я там вроде сказал, что ты мастак подводить людей. — Вроде… — неуверенно подтвердил Кит. Будучи не очень уверенным, к чему Картер поднял эту тему. — В общем, может, ты и балда, Стивенс… — приманив ещё один скомканный лист, начал тот подбрасывать его на ладони, — …и не так уж силён. И с потоотделением проблемы. И тараторишь так, что нужны субтитры. И вообще на тебя без слёз не взглянешь. — Где-то здесь должно быть извинение, да? — Но один раз уверовав, что подвёл человека, хотя твоей вины в случившемся никогда не было… ты прилагаешь все усилия, чтобы не допустить второго раза, оставаясь верным себе там, где многие другие бы сдались. — Челюсть отвисла ещё ниже. — Это то, чему не научишься. Ты перегородил мне выход своими макаронинами, зная, что обречен на провал. Такой поступок говорит о человеке, что либо он тупой как пробка, либо не из робкого десятка. А так как твои мозги периодически выстреливают достойными идеями… — покрутив перед собой запоротый черновик, наобум закинул Дин его внутрь, — …дальше сам допендришь. — Лист прилетел прямо на колени. — Короче, беру свои слова обратно! — несильно стукнув по корпусу джипа, вновь направился тот к костру. Эдди, хоть и не могла слышать их разговор, теперь прятала улыбку в предплечьях, как если бы прочла всё по губам или ей было достаточно просто видеть лицо друга. Киту же для понимания без слов обеих сопровождающих его натур нужны были специальные курсы. И он до сих пор поражался, что они оба были младше его почти на целый год. И, тем не менее, в этом лёгком ударе, доставшемся машине, было что-то оставившее неуёмную счастливую вмятину на поджавшихся губах. Будто он получил своеобразный дружеский толчок в плечо через посредника. Кит, подхватив с коленок листок, расправил его, отряхнув от земли, и пробежался повторным взглядом по своему детищу. Дорогой владелец Форда Бронко тысяча девятьсот восьмидесятого года, Приносим глубочайшие извинения за то, что
