By the savage river

Звон фужеров, бренчащий в шелестящем гуле разговоров, смеха и симфонии струн, остался за аккуратно защёлкнувшейся тяжелой дверью — четвертой по счету от парадной лестницы. Ослабив душащий французский галстук и глубоко вдохнув, мальчик оттолкнулся от двери, прошёл мимо него и огляделся в комнате, которая сколько ни прилагай воображения, не была похожа на уборную, в которую тот и отпросился. Высоченные книжные стеллажи выстраивались в ряды, тянущиеся в покоящуюся в тени глубь явно зачарованной комнаты. На полках поблескивали кожаные корешки фолиантов — казалось, таких важных, что ни одна пылинка не посмеет на них посягнуть. И даже кресла или дивана здесь не было, на которые мальчик очень рассчитывал, чтобы спрятаться до конца торжества. Зато был выступающий выше головы подоконник. Первый рывок взобраться обернулся неудачей, а второй раз пытаться подпрыгнуть и вытянуть себя на руках, ожидая иного результата — глупо. Поэтому, рассудив минутку-другую, тот принялся перетаскивать с ближнего стеллажа громоздкие книги, пока не построил подходящую по высоте подножку. Ведь, если эти собрания были такими уж ценными, стоило запирать дверь. Логично? Логично. — К сведению, ты только что наступил на состояние стоимостью с крыло усадьбы и пару трудов, стоящих их авторам жизни… но придумано ловко, не спорю. — Мальчик, не показав испуга, обернулся к закравшемуся в полумраке меж стеллажей силуэту. Похоже, наблюдавшему за ним с самого начала. Замечание же не звучало нравоучительно. Действительно, просто «к сведению». Казалось, ни мальчик, ни высокий силуэт не желали статься пойманными в этой укромной библиотеке. — Сюда нельзя заходить. — Кто сказал? — Не без вызова, но и не без опаски. И силуэт вышел на рассеивающийся сквозь витраж холодный свет, примостившись рядом с оконным откосом. Оставшись светлым затылком к нему и лицом к поднявшему голову мальчишке. — Этикет пребывания в чужом доме. — Тогда вам тоже нельзя. — Мне можно, — почти ласково и подстегнув ещё больше недоверия: — на правах хозяина дома. — Сомневаюсь, — оценивающе прищурился мальчик. — Вы не выходили к гостям. — Меня не прельщают балы-маскарады, — не напыщенно усмехнулся блондин, присев на подоконник. — Сдаётся, как и тебя?.. — мальчик подтянул колени к груди, предоставив новоявленному собеседнику больше места, и увёл взгляд на аляпистое стекло. — Ты сын Эдмунда, верно? Ривер?.. прости за мою бестактность, но сходство на поверхности. — Нет у меня никакого сходства с отцом. — А я и не про него. — Парень переложил книжку в коричневом переплёте с неизвестными символами в левую руку и протянул правую мальчику. — Я Аарон. Приятно наконец узнать тебя… Ривер, — мальчик нахмурился, но сам не успел понять, по какой причине, и лишь пожал сухую крепкую ладонь. — Так уж и быть, можешь прятаться здесь сколько захочешь. Пока тебя не хватятся внизу, конечно, — добавил блондин, поднявшись к нему вполоборота. — Этого не произойдёт… — тихо прошептал мальчик, почесав нос. — Отец уже забыл, что я есть, а мачехе только в радость, что меня там нет. — Для шестилетки ты слишком хорошо разбираешься в людях. — Мне почти семь! — Посчитал тот чрезвычайно необходимым поправить. И парень, вроде кивнув, вроде улыбнулся одним уголком губ. Перед тем как оставить мальчика и повернуться к нему лицом. Выцветшим в памяти лицом, затянутым поблекшей пеленой. Стеллажи опустели, просели и потеряли лоск. Краски витража потускнели, а бархатный голос опустился многолетним осадком на покрывшийся бороздами пол. — …знаю. И наконец обернувшийся силуэт развеялся, подобно облаку, через которое уверенно прошла Кензи. Вышагнувшая из-за плеча и прогнавшая последние отголоски жизни в теперь едва узнаваемом помещении. А студеный лунный свет раскалился до алого зарева заката. — Ничего себе, сказал я себе!.. — закружилась та в форменном плаще. — Я же всё здесь перелопатила, этой комнаты не было! — проведя перчаткой по накренившейся голой полке и с заумным видом растерев между пальцами обычную паутину. — Ри-и-ив? — Ривер, ожив, перевёл на неё прояснившийся взгляд. — Не пугай меня. Ты как призрака увидел… Даже так, последние, кого стоит бояться сейчас в их мире — это полтергейсты. — Вход открывается только хозяину дома, — ступил он в проём между стеллажей, уже не питая надежд обнаружить какую-либо случаем позабытую на полке книгу, вдруг хранящую все драгоценные ответы, — …либо если он уже внутри. — А-а-а… — и с опозданием: — …а?! Хренов дед! Ты имеешь в виду… — Да. У Лестеров нет наследников. Когда Арманд умер, усадьба перешла мне. За каким-то нарглом… — надсадно прыснул он со злой шутки, которой никогда не надоест плевать ему в лицо. — Но Арманд, — в разы тяжелее далось ей произнести это имя. При нём. — Он ведь жив. Технически. — Технически, эта библиотека с тобой не согласна. — Ривер не в полную силу пнул ветхий стеллаж. Полки моментально обвалились, подняв в воздух частицы трухи и жизнедеятельности термитов. — Просто груда хлама. — Избиение вещдоков нам не поможет. Так, ладно! Дай подумать, — присела она на тот-самый-подоконник, облокотившись на колени и приставив пальцы к вискам. — Если ты собственник усадьбы, может, тебе откроется ещё какой-нибудь тайник? — Хватаешься за соломинку. — Критикуешь – предлагай. Это не я тут, между прочим, сокрыла, что владею домом, где проводил летние каникулы Амарок! — Ривер, завершив осмотр, подкинул бровь, и Кензи устало выдохнула. — Где мы столько тренировались… — осознав, почему он не говорил, отвернулась она к витражу, преломляющему придомовую территорию. Заросшую и разбитую, под стать всему растерявшему величие дому, позабывшему руку человека или эльфа. Хотя ни в далёком детстве, ни в далёкие годы учений Ривер не помнил, чтобы здесь прислуживали магические существа. Видимо, Лестеры отдавали предпочтение честно оплачиваемому наёмному труду. Лестеры. Для официального заявления он ещё не дозрел, однако фамилия, что когда-то отливала особым уважением, теперь отдавала свербящим в суставах зудом. Тех самых задействованных в удерживании рукояти суставах. В какой момент Арманд узнал, что за всем стоит его брат? Как только услышал в том злосчастном пабе имя «Амарок»? Поэтому он тогда улыбался? Почему утаил от них эту абсолютно не лишнюю информацию? Почему в принципе ни разу не соизволил упомянуть, что у него был чертов брат?! Который отчего-то был рад «наконец» с ним, Ривером, «познакомиться»! Едва он теперь начинал задаваться вопросами, они враз вымещали любое отдаленно напоминающее скорбь чувство. Зато как Ривер себя только уже ни чувствовал, но уж точно не «опустошённо». — Любой тайник будет вынесен подчистую, как и эта комната, — подпёр он плечом боковую стенку. Тут же отстранившись, чтобы не запачкать мантию. — Как и архивы, согласно которым «Аарона Лестера» никогда не существовало. Или думаешь, что уничтожив все свидетельства, он спрятал где-то в этих стенах секретик с детскими рисуночками, чтобы мы могли составить психологический портрет? — Приятно слышать твой сарказм. Значит, снова в седле. — Кензи, чуть поколебавшись, улыбнулась и слезла с подоконника, напоследок неутешительно пробежавшись по бесполезным пылесборникам. — Мы не нашли упоминаний, потому что он на короткой ноге с теми, у кого есть доступ к хранилищам данных… взять того же Лестата! Одно его слово, и в уставе Аврората пропишут обязанность носить поверх амуниции гавайские бусы! — Стукнув кулаком по ладони. — Но хоть где-то информация должна была сохраниться. Нельзя же столько прожить и не оставить следов… — Меж тем, к слову, об амуниции, — окинул Ривер максимально неудачный видок для маскировки. На месте мракоборцев даже он постремался бы надевать по утрам форму с заведомо проступающим на спине двойным кругом. — У меня постирушки, — отмахнулась чучундра, проскочив на выход, — вся непримечательная одежда закончилась. — Ке-е-ензи!.. — взмолился он. — Да не накручивай! Если повяжут, Фокс на подхвате. — Тебя «повяжут», только если ты сама это допустишь. — Всё возможно, — уклончиво протянула она, юркнув в проём. — Зато мы с полпинка выйдем на культистов! — Идиотизм… — потер он лоб, двинувшись следом в едва ли освещённый коридор третьего этажа. — Самоотверженность! — Самоубийство! — Авантюра!! — Отбила та. — Стой!.. — и вдруг резко остановилась, развернувшись на сто восемьдесят градусов и чуть было не снеся какую-то вычурную реликвию, замызганную пылью в три слоя, — …кажись, идёт. Ты слышишь? Ривер мотнул головой. Ничего он не слышал. Зато чуял. Подставу. — Точно, говорю, идёт!.. — заблестели её глаза, — уже почти зде-е-есь… о, вот же она! — Дерьмо. — Идея! — Кензи, нет. — Да! Сегодня же двадцать девятое сентября, — коварно поиграла она бровями. Изнутри поднялся жалобный скулёж. — Ты ведь помнишь, что это значит, а? — Нет. Ни в жизнь. Я против!

Here come the world With the look in its eye Future uncertain but certainly slight Look at the faces Listen to the bells It's hard to believe we need a place called hell (Вот надвигается мир, С таким взглядом в глазах, В них будущее туманно и, безусловно, хрупкое. Посмотри на эти лица, Послушай эти колокола, Трудно поверить, что нам нужно место под названием ад)

— И как тебе удалось меня уговорить? — обшарив разнокалиберную толпу завсегдатаев, прикрыл он глаза. В руке прокручивался флакон дожидающегося финального ингредиента оборотного зелья. Кензи оно без надобности. В её пальцах прокручивалась пика с оливкой. — Проще, чем кроликов разводить. — Оливка отправилась перевариваться, и та пригубила навряд ли лучший грязный мартини в своей жизни. В таком-то баре. В замечаниях Кензи тоже не нуждалась, ей этот коктейль на один зуб. Да и не Риверу пристыжать её по части способов притупления чувств. — Извиниться, как полагается, ты скорее обломишься, поэтому поддерживаешь все мои затеи, — пожав плечом. — Даже самые сомнительные. — Откровенно пользуешься моим чувством вины? — Вас, сэр, что-то не устраивает? — деловито поинтересовалась та. — Да нет. Весьма прагматично. Ривер украдкой бросил взгляд на часы потрёпанного мужика за соседним столиком, расплескавшего пиво. — До собрания ещё час, — никуда не глядя, уведомила она. — Выгорит – явимся не с пустыми руками. Так что навостри ушки, — и опрокинула в себя половину коктейльной рюмки. Ривер глубже натянул капюшон толстовки и вдобавок сдвинулся ещё немного в тень угла, в котором они разместились за последний раз протиравшемся при короле Артуре столом. Навострил ушки. Поверхностно снимая ускользающую суть заплетающихся буйных споров. Прислушиваться не было смысла. Он почует тех, кого они караулят, как только «объекты» выйдут из ведущей в подвал двери. И всё же Ривер предпочитал сейчас пустить все мысли на постижение ругани о радиаторах, жёнах или тупых начальниках, что лились ему в «ушки» со всех сторон. Лишь бы не сосредотачиваться на своём видении. На снедающей изнутри бреши, образовавшейся там, где он последние десять лет непрерывно ощущал крепёж, связывающий его с ещё одним человеком. На этом человеке, пропадающем хер-пойми-где! И на «прагматичности» Кензи, которой всё не надоест с ним возиться. И не отталкивай Маккензи. Вряд ли ещё хоть кто-то сможет так долго терпеть… всё вот это. Будь проклят, Холдем. Всегда прав. — Кажется, он знал мою маму… — выдохнув, сдавил он припекающую от смрада переносицу. — Тэйт?.. — Ч-что? Нет, — аж начал заикаться Ривер. — Каким боком здесь Тэйт? — Ну-у, — свела та бровки домиком, — …с таким лицом ты обычно о нём говоришь. — Это моё стандартное лицо, — пробурчал он. Переносицу же пекло не от смрада. — Нет, я о Лестере. — Ривер воткнул взгляд в сальные залежи, выравнивающие трещины круглого столика. — Я видел его один раз и всё это время не представлял, кем был тот парень. Запомнил только потому, что он показался мне приятным. А вот он вроде узнал меня по фамильному сходству… не с отцом. И нет, он не смахивал на будущего истязателя детей… — пощёлкал он языком, чувствуя приторно-гадкий вкус откровений, — …чёрт-те что, блядь. — Прости, Рив, я не понимаю. Твоя мама держит «призрака», её все знают… — Мачеху все знают. Маму даже я не знал. — Он буквально услышал, как вытянулось её лицо. — Я рос в приюте до четырёх лет. Когда заделать законного наследника у отца с уготовленной пассией не вышло, меня взяли обратно… я всего лишь бастард, который должен был оплачивать пропуск в высшее общество до конца жизни и не мозолить без нужды глаза мачехи. — Так твой разрез… — пошёл в ход индуктивный метод, — …и волосы!.. Ривер угукнул и посмотрел-таки на зардевшегося от собственного промаха исследователя, упустившего очевидное под носом. Либо Кензи списывала его внешность на вылезший через три «кхм-кхм» колено рецессивный ген. — Это всё, что и мне известно. У отца азиатских корней не наблюдалось. В общем, — подсобрался он на прогнившем стуле, — теперь «при встрече» может очень некстати пробить на праздный трёп о незакрытых гештальтах, — пресловутая повадка, которая ему вовсе не присуща. Но, как показала практика, Риверу пора было хотя бы начать сомневаться в своей дееспособности принимать грамотные, стоящие жизней решения. — Предупреждаю, чтобы в том случае ты меня треснула. Посильнее. Кензи, во всех возможных шоках, добила свой грязный мартини. Всё же поморщившись и встряхнув головой. Как дверь в подвал на заднем плане тихонечко отворилась и из-за неё осторожно высунулась чернявая макушка. — Твой отец, Лестат, Лестеры… — пробубнила на переднем плане Кензи, вертя головоломку. Ривер, следя за двумя мелкими «авантюристами», прокравшимися в бар, сжал покрепче оборотное зелье. — Все – выходцы из сливок общества примерно одного поколения. Закономерно, что они могли тесно взаимодействовать с детства… — Ну вот пойдём и выясним. Кензи, тут же очнувшись от аналитического транса, оглянулась следом за его кивком так резво, что стул сдвинулся с места. Двадцать девятое сентября. Матч по кводпоту между Птицами-гром и Вампусом. И несанкционированная пирушка, требующая — независимо от победы или поражения — нарушения, минимум, трети устава. — И затея сносная, — пожалел Ривер, что не выпил. Предвкушая волшебную перспективу глотать чьи-то сдобренные усердной работой сальных желез волосы. — Просто что может быть хуже возвращения в школу?