Просто дай мне погаснуть

      Жизнь продолжается. Она не останавливается с чьим-то разбитым вдребезги сердцем, преданным доверием или болью. Жизнь продолжает бежать в своём ритме, перелистывая страницы и забывая о прошлом быстрее, чем сам человек.       Первые три дня, пока за окном бушевала стихия, Нил был в каком-то бесчувственном коконе. Не было ничего: ни людей, которых он знал, ни звонков и сообщений, никаких воспоминаний и чувств. Только Джереми, который время от времени шевелил его, снабжал минимальной энергией в виде пищи и пытался поговорить. Он хотел бы, чтобы так было вечно: его одинокий вакуум, где нет боли и дыры в грудной клетке, где он овощ, поддерживающий свою жизнедеятельность едой и водой.       Было хорошо. Но не вечно.       — Очнись, Нил, — Нокс сел на тот же самый журнальный столик, стоящий напротив него, и уставился своими изумрудными глазами в серое лицо парня с глазами, которые из насыщенно-голубых превратились в безжизненно-мутные.       — Я здесь. Чего ты хочешь?       — Чтобы ты начал двигаться. Шторм закончился, посмотри: на улице солнце, — лицо бывшего троянца расплылось в улыбке, заставляя Нила ещё больше хмуриться.       — Что, если я не хочу? — нападающий крепче сжал края покрывала, в которое был завернут уже несколько дней.       — Придётся. Вставай, — Джереми ухватился за край импровизированного кокона, но остановился, когда Нил практически зарычал.       — Нет!       — Нил! Ты должен жить дальше, ты обещал, что не оставишь своих друзей и родных.       — Прошу, дай мне время, Джер. Немного времени — это все, что мне нужно.       Джереми поднялся с места и, тяжело выдохнув, развернулся на пятках, а затем направился к выходу, натягивая поверх футболки толстовку. Даже несмотря на солнце, за тонким полотном окон, после шторма, ветер пробирал до костей.       — Хорошо. У тебя три дня. Потом я тебя насильно вынесу отсюда, — парень вновь улыбнулся и махнул ладонью. — У меня тренировка. Вернусь вечером.       — Спасибо, — Нил натянул покрывало до носа и закрыл глаза, выпуская напряжение из тела.       — И не забывай есть, — выкрикнул Нокс, уже практически закрывая за собой входную дверь.       Время никого не щадит и не останавливается по щелчку пальцев, и даже не отматывается назад, как кинопленка. А Нил мечтал повернуть все вспять — не убегать, а остаться рядом с Эндрю, зная о Роланде, но чувствуя родное тепло, касания, губы, мягкие волосы, скользящие сквозь пальцы. Было бы больно, но не так, как сейчас, в одиночестве, в чужой квартире.       Джереми хотя и не всегда слушал его, но все же сдержал своё обещание, давая ему время. А Нил был придурком и засранцем, который вновь врал, что ест, пьёт, передвигается по территории квартиры, принимает душ, чистит зубы и делает прочие вещи, о которых его просили. На самом деле он просто сидел на чертовом диване или спал, иногда ходил в туалет, но на этом всё.       Он вновь предавал чужое доверие. Но таким он был всегда — неисправимым лжецом.       У него болело тело вплоть до кончиков пальцев рук, которыми он сжимал своё укрытие, боясь потерять хоть какую-то стабильность в своей дерьмовой жизни. Но боль мышц, суставов и кожи была ничем по сравнению с той, что перекручивала его изнутри.       Через три дня полного дисбаланса в жизни он все же решил встать на ноги и, сделав тридцать шагов по направлению к комнате, которую Джереми ему отдал, открыть банку белой краски для стен. В первый день он просто смотрел на густую субстанцию, похожую на молоко, а потом переводил взгляд на шершавые стены, думая, что данный цвет ему не подходит.       Белый — цвет чистоты, спокойствия, а он не был таким. Чёрный — цвет, который любил Эндрю, тоже не его. Вообще существует мир, время, люди, да даже цвета, которым бы он подходил и не отравлял своим присутствием?       Чем больше он думал о белом, тем чаще отключался от реальности и находил себя посреди комнаты, свернувшимся в клубок и закусившим зубами свою ладонь, чтобы удержать внутри утробный крик, который рвался из его груди.       Нил не хотел никого пугать, поэтому после первого такого приступа он запирал за собой дверь комнаты и ждал, пока его отпустит. Сколько проходило времени, он не знал, но иногда это длилось достаточно долго, чтобы закрыть глаза засветло, а открыть их в кромешной темноте. Обычно после он лежал на спине, раскинув руки и ноги в сторону, изучая невидимую точку на белом потолке, пытаясь замедлить дыхание и послать очередную паническую атаку на хер.       Он так же лежал на полу, когда ему позвонил Холл, говоря о том, что устроил переговоры, и теперь его хотели четыре команды. Его радостные вскрики смешались в одну кучу, и Нил даже не слушал половину из них, но поднял голову, смотря на мобильный, лежащий рядом с ним на громкой связи, когда Джон упомянул "Атланских Ос".       Это была команда Нокса, и нападающий без раздумий сказал, что хочет к ним, на что получил возражения Холла о том, что сначала должен поговорить с другими тренерами и игроками, оценить ситуацию, подумать, а после выбрать. Но Джостену было плевать, он не хотел кого-то видеть, разговаривать и тем более оценивать. Джереми сделает ему отличную рекламу перед командой, ему и слова говорить не нужно будет — его будут «любить», даже таким уродом.       — Я хочу к Осам, — Нил откинул голову обратно на паркет и тяжело выдохнул.       — Есть команды с лучшими условиями, Нил.       — Джон, мне плевать.       — Какого хуя, Нил?! — Холл злился и, видимо, метался по кабинету — звук его маленьких, но быстрых шагов отдавал в мозгу болезненным набатом. — Что случилось?       Джостен перевёл глаза с потолка на две белых параллельных линии на стене от покрасочного валика. Две неровные, на вид шершавые полосы, которые он сделал за все время своего «ремонта».       — Я пытаюсь задержаться здесь настолько долго, насколько смогу, — практически одними губами, шёпотом, произнес он, потому что это никто и нигде не должен услышать.       — Что? Я не расслышал, связь плохая. Нил, я понимаю, что у тебя трудный период, но ты профессиональный игрок, который должен думать о своей карьере и…       После слова «понимаю» Нил вообще перестал слушать то, что творилось на том конце трубки. Что могли понимать люди о нем? Ничего. Каждый из них постоянно вдалбливал ему в мозг своё видение жизни, что он должен делать и как поступать.       Кевин давил на него с самого Пальметто: плохо играл, плохо тренировался, плохо думал, говорил и вообще жил. Ники хоть и не показывал этого, переводя все в шутку и игру, но Нил чувствовал, что неспособность понять, кто он на самом деле — била по и так воспаленному мозгу и расстраивала Хэммика. По его радарам и жопному предчувствию Джостен был геем, но он не был им. И сколько бы не пытался отрицать, все начиналось с самого начала.       Он не знал, кто, что и как, но точно понимал, что любил только Эндрю.       Рене, Мэтт и Дэн давили по своему, возможно, их потребность в спокойствии и не была тем, что нужно воспринимать, как гнёт, но в ситуации, когда Нилу хотелось кричать, все выглядело именно так. Они держали его в приступах гнева, просили замолчать и иногда стыдили за правду, которая вырывалась, словно бомба, разрушая все вокруг. И он замолкал, перегорая внутри, и со временем перестал выражать свое мнение вовсе.       Элисон всегда критиковала то, что он носил, как двигался, как стригся, чем мыл голову, как ел и прочий бред, а ещё она называла Эндрю неконтролируемым монстром — это злило.       Единственные два человека, которые никогда не давили и не направляли его на путь истинный, были близнецы. Аарону всегда было плевать на жизнь других, а Эндрю просто давал свободу своему партнеру, поддерживая или просто говоря «нет», и Джостен не уговаривал, потому что это правильно. Нет, которое значит «нет» только для голкипера, но не для Нила. Рыжик сам думал, выбирал, ошибался и пытался исправить свои ошибки. Сам.       — Нил! Ты меня слышишь? — динамик хрипел от криков его менеджера, который так и не успокоился.       — Что?       — Так ты подумаешь над тем, чтобы пообщаться с другими командами? — все ещё давил и пытался сломать решительность, но хер им всем.       — Я сказал нет, значит нет. Жду контракт до понедельника, Джон, — Нил нажал кнопку отбоя, не желая больше слушать эти необоснованные вопли, опустил голову обратно на холодный, жёсткий пол и вновь закрыл раздражённые глаза.       Он все так же лежал на полу, когда в субботу днём, после тренировки, Джереми просунулся через дверь, с удивлением осмотрел комнату, и через секунду его рот растянулся в хитрой улыбке.       — Я смотрю, работа движется со скоростью света?       — Пошёл на хрен! — Нил приподнял голову и уставился на лучезарное лицо друга. — Это перформанс.       — Три белых полосы на серой бетонной стене? Охренеть, ты творческий!       — Ооооооотвали!       В тот день, на кухне, за тарелкой овощного рагу, которое Джереми приготовил на обед, Нил подписал свой очередной контракт. Не читая, дрожащей рукой выводил линии чернилами, чувствуя, как с каждой чертой приближается к точке. Точке прошлой жизни.       До этого момента, где-то внутри него тлел уголек, который каждый раз жег его и подталкивал бежать туда, где осталось его сердце, но сейчас эта клякса потушила его до конца.       Жизнь продолжается. Она не останавливается рядом с лежащим в холодной комнате парнем, ощущающим пустоту каждой клеточкой тела, или когда тело накрывает паника и перед глазами снова безумные глаза отца, его улыбка и руки, режущие кожу на кусочки.       Время бежит, несется, летит, а Нил все также лежал и смотрел в потолок, когда Ники прислал ему фото своего счастливого лица в объятиях Эрика во время их путешествия по Южной Корее. «Нил, ты должен здесь побывать. Обязательно, малыш!»       — Обязательно, как только закончу свой увлекательный поход в ад, — ему хотелось ответить что-то грубое, набрать и накричать, задать вопрос, который крутился в голове несколько дней. «Какого хуя, Ники? Почему вы все ведете себя так, как будто ничего не произошло, как будто его никогда не существовало?»       Нил всё так же лежал на полу своей комнаты, закутавшись в чёрный худи и аромат мяты, изучал потолок и белые полосы, когда Кевин впервые позвонил ему после произошедшего. И если жизнь Джостена перевернулась и он перестал ощущать реальность, то этот придурок нисколько не поменялся, продолжая пилить своими идиотскими умозаключениями и придирками.       — Я ведь давно говорил, что ты тупой, Джостен. Зачем ты подписал контракт с этими неудачниками?       — Ты забыл, что в этой команде неудачников играет парень, который тебе нравится? — Нил тяжело вздохнул, почувствовав сразу тянувшее, болезненное чувство в грудной клетке, и зажмурился, ожидая чего-то, разрывающего его на части.       — Так вы оба идиоты. Я дал бы вам место в лучшей команде мира, а не в помойке, которая не может даже кубок округа выиграть, — на том конце провода послышалось, как Дэй выходит из себя, заставляя рыжика даже улыбнуться. — Растрачивать свой талант впустую…       — Так я талантлив или бездарность?       Этот разговор выматывал, ему не хотелось говорить о новой команде, игре, мире и прочей чепухе, которая больше его не касалась, которая была просто приложением к жизни и попыткой пожить еще немного. Нила разрывало от желания спросить, как там Эндрю, счастлив ли он теперь, не имея балласта, рядом ли он с человеком, который ему необходим, но он лишь сильнее закусил нижнюю губу, почувствовав металлический привкус во рту.       — Я приеду через пару месяцев.       — Зачем?