Просто дай мне погаснуть

      Кевин ничего не сказал, только отметил, что приедет через несколько месяцев — после последней игры сезона.       Да, сезон подходил к концу, и только сейчас Нил понял — в этом году его не будет. Без толп, вопросов на пресс-конференциях, без споров и придирок Маркуса, без радости и поддержки в медовых глазах. Что теперь? Контракт с новой командой был подписан, но он ни разу не вышел на тренировку с Джером и вообще не покидал дом после того нервного срыва. Единственным глотком воздуха было открытое окно, через которое он смотрел на звёзды, лёжа на своём матрасе. Единственным светом оставалась поблекшая, размытая дождём фотография, висевшая напротив на белой пустой стене. Днём он возвращался туда, где был счастлив, ночью — смотрел на чёрный квадрат и замирал до утра. Джереми всё чаще подталкивал его к жизни, но боль в такие моменты становилась невыносимой, и Нил не смел показывать её другу.       — Через сколько он будет? — Нокс стоял у плиты, увлечённо готовя поздний завтрак. — Зачем ехать именно сейчас? Он же сказал — через несколько месяцев, а не через несколько дней.       — Я не знаю, — Нил сидел на барном стуле и смотрел в окно, на качающуюся ветку. Шторм ушёл, но холодный ветер всё ещё прожигал внутри.       — Мы можем его не пустить?       — Не уверен, что это хорошая идея. Зная Кевина, он выбьет дверь или устроит панику с криками и спасательной бригадой.       — Чувство юмора возвращается? — Джереми обернулся и улыбнулся. Нил на секунду перевёл взгляд на друга, неуверенно покачал головой и вернулся к своим мыслям. Прошло уже три недели, но никто не пытался ничего расспрашивать — всё шло своим чередом, если не считать ежедневного залипания на белые стены и звонков Аарона.

***

      Близнец позвонил после Кевина, когда Нил всё ещё был зол и разочарован в себе, как это обычно бывало после разговора с этим придурком.       — На хуй иди, Кевин. Я всё сказал, — злость выходила волнами, которые накатывали на него с каждым разом всё сильнее, поэтому, видимо, от его внимания ускользнуло то, что входящий вызов был не от Дэя.       Джостен уже собирался сбросить, но рябящая помехами тишина в ответ остановила его. Голубые глаза расширились, и капельки влаги мгновенно прыснули по щекам, когда слуховые галлюцинации выдали то, что он не слышал уже несколько недель.       — Эн… — Нил замер, боль сковала его тело, и он просто пытался вздохнуть, пока на том конце трубки послышалась усмешка Миньярда. — Э… «Эндрю?»       Ему казалось, что мир перевернулся и он сейчас просто где-то лежит бездыханный, гниёт и разлагается на части, но он сидел на полу своей пустой комнаты, парализованный и охваченный очередной панической атакой, которая мешала его реальность с галлюцинациями. Нил точно слышал знакомое дыхание в трубке — ну так ему казалось на тот момент, — поэтому просто боялся дышать, боялся сделать этот необходимый глоток воздуха. Он будто ждал всё это время ЕГО, как брошенный щенок, сидел у двери и жалобно скулил от тоски и боли.       — Будь добр, протри глаза.       — Что? — Нил практически выкрикнул от приступа боли, сжимающей его где-то возле грудной клетки, но с силой отвёл телефон от уха и посмотрел на экран.       Это был близнец, но совсем не тот, которого он ждал. Или не ждал. Он не понимал, чего хочет, что делать и как дальше жить. Его не учили этому, в его жизни было две грани: очень плохо и очень хорошо. Но как быть нормальным и жить нормальную жизнь?       Нил на секунду завис и позвал абонента на том конце трубки, чтобы ещё раз убедиться, что его состояние сыграло с ним плохую шутку.       — Аарон?       — Да это я. Я не могу дозвониться до тебя и Эндрю. Ещё Ники, как воды в рот набрал, — ничего не говорит. — Аарон стал и правда другим, его голос был отточен спокойствием и размеренностью. Он больше не выкрикивал гадости, не был импульсивным и раздражающим. — А придурку нет желания звонить.       Два года назад он позвонил Нилу и извинился за ту фразу, которая отпечаталась в голове рыжего на всю оставшуюся жизнь и совсем недавно затуманила его разум. «Ты просто шлюха для моего брата»       — Аарон, я… — он хотел заплакать, устроить истерику, пожаловаться на Эндрю. Он хотел сделать это именно сейчас, когда копия его любви висела на том конце трубки. Наверное, ему хотелось, чтобы Майкл Миньярд пожалел его и встал на его сторону, чтобы помог ему, но он не мог. Аарон хоть и изменился, но оставался совсем чужим человеком.       — Я стал папой, а ты — дядей. И передай это моему непутёвому брату, — в его голосе проскочила счастливая усмешка и что-то тёплое.       Нил не знал, смеяться или плакать. Он просто закрыл глаза.       — Две девочки. Такие красивые, что я до сих пор не верю.       — Я не могу, — выдохнул Нил, и это было не ответом, а исповедью. Слова сорвались с губ почти беззвучно — как молитва, как слабый стон. Лёгкие вдруг перестали слушаться — стали каменными, неподвижными, будто внутри его грудной клетки что-то оборвалось и тут же замерло. Воздух обжигал горло ледяными осколками, рвал внутренности.       Наступила тишина. Не просто пауза — тишина, которая придавливает плечи, вдавливает тело в пол, проникает в уши, как вода. Будто трубка соединяла не двух людей, а два мира — и один из них трескался по швам.              Казалось, что Аарон слышал всё, что Нил не сказал: каждую застывшую эмоцию, каждый сдержанный рывок дыхания. Он догадался. Почувствовал. И молчал.       — Не хочешь приехать? — слова Аарона, такие простые, такие обычные, пробили его как пуля — прямо в грудь.       Пальцы Нила судорожно вцепились в край растянутой толстовки — словно в спасательный канат, единственное, что ещё удерживало его на поверхности. Кожа под ногтями побелела, суставы заныли от напряжения, но он не отпускал. Всё его тело, тонкое, обессиленное, казалось, стремилось сжаться до крошечной точки, исчезнуть, раствориться в собственной тени, в пыльном воздухе этой комнаты.       Комок в горле не проходил. Он был тёплым, вязким — как ржавчина, как застарелая боль, которая не уходит даже после крика. Он не знает, как сказать “да”, потому что “да” — значит признаться, что он больше не может сам. Что он сломался. Что он сдался. Что он всё же упал. «Не притворяйся. Я не умею ловить людей, которые делают вид, что умеют летать.»

***

      Это было последнее лето перед выпуском Миньярда из Пальметто. То странное, густое лето, когда время текло по-другому — в полудрёме, в безвременье, где не было ни «до», ни «после». Комната в общежитии — маленькая, пустая, пропитанная запахом старой мебели, выцветших книг и дешёвого стирального порошка. На полу — брошенный матрас, в углу — пыльный стол, а на подоконнике — Эндрю.       Он сидел, босиком, поджав ноги, будто стараясь поместиться в границы самого себя. Тонкая хлопковая футболка висела на нём свободно, и вечерний воздух — густой, липкий — прижимался к коже, словно напоминание, что здесь и сейчас — всё, что у них есть.       Окно было открыто. За ним жила июльская ночь — жужжащая, тёплая, медленно разгорающаяся в мягком свете фонарей и далёких машин. В комнате почти не было света — только оранжевая полоска от улицы, проходящая по щеке Эндрю, оставляя на ней что-то похожее на ожог.       Нил лежал на полу — прямо на тёплом, натёртом паркете, без подушки, без простыней. Руки раскинуты в стороны, как крылья. Ладони вверх, словно он хотел чувствовать мир через кожу. Он дышал глубоко и медленно, и тишина между ними не была тяжёлой — она была живой, наполненной. Их дыхание сливалось в один ритм, и казалось, что между ними не воздух, а тонкая натянутая нить — прозрачная и прочная.       Эндрю заговорил не сразу. Долго смотрел в ночь, будто что-то искал там, за границами окна. Его голос, когда он прозвучал, был тёплым и хриплым, почти сонным, но не потерянным — скорее, осторожным, как шаг на незнакомой земле.       — Если ты когда-нибудь не сможешь… — Он будто собирался с мыслями, или боялся — не слов, а их последствий. — …просто скажи. Не притворяйся. — Голос дрогнул, почти неслышно, но Нил уловил. — Я не умею ловить людей, которые делают вид, что умеют летать.       Нил не ответил сразу. Он продолжал лежать, не шевелясь, чувствуя, как сердце бьётся в горле. Эти слова — не угроза, не упрёк, не жалость. Это был ключ. Признание. Подарок. И почти — мольба.       Он повернул голову. В темноте он видел только силуэт — Эндрю, сидящий в окне, одинокий и упрямо молчащий. И он рассмеялся. Тихо, с выдохом, как будто смех сам вырвался наружу, не спросясь. Не потому что было смешно. А потому что было страшно. Потому что он понял: Эндрю всё видел, всё знал. Потому что эти слова прозвучали слишком близко к его собственной правде, о которой он не умел говорить.       Эндрю тогда не отреагировал. Только бросил на него взгляд — долгий, выжидающий. Но в нём не было осуждения. Только принятие. Молчаливое, тяжёлое, но настоящее.       Они остались в той тишине ещё надолго.Никто не уходил. Никто не прятался.Нил не отводил глаз. И Эндрю не закрывался. Это была любовь, хотя тогда они оба боялись назвать её по имени. Это было понимание, которое не нуждалось в словах.

***

      Но теперь на полу пустой комнаты сидел не мальчишка с крыльями, распластанный в порыве влюблённости, — а тень от него. Обломок. И воздух вокруг был уже не летний — не тот, который щекочет кожу и пахнет надеждой. Он стал тяжёлым, вязким, тянущим вниз, как собственная вина. Как память о том, что можно было сказать, но не сказал. Что можно было спасти, но не спас. «Не притворяйся…»       — Нил? — Голос Аарона был не громким — скорее мягким толчком, как прикосновение к плечу, от которого чуть вздрагиваешь.       Нил моргнул, не сразу поняв, что тишина между ними длилась слишком долго.       — Я?.. Приехать? — Он произнёс это неуверенно, почти на выдохе, как будто это слово — «приехать» — было неприемлемым, болезненным.       — Да, — ответил Аарон спокойно, не спеша, зная , что любое давление может сломать. — Я хочу, чтобы ты стал крёстным отцом одной из моих дочерей.       Никаких уговоров. Никаких «ты должен» или «нам нужно поговорить». Аарон всё понимал. Он не просил рассказать, где Эндрю. Не задавал вопросов, не рылся в ранах. Близнец был психиатром, да, он мог бы надавить точно и больно, но вместо этого — он протянул руку.       С тех пор Миньярд звонил почти каждый день. Он не торопил, не требовал, не подгонял — просто звонил. И Нил лежал на полу, уткнувшись щекой в холодный паркет, и слушал.       Голос Аарона заполнял пространство так, как раньше это делал голос Эндрю: спокойно, равномерно, без надрыва. Он говорил о дочерях — о том, как одна плачет без остановки, а вторая хмурится, как старая бабушка, о том, как Кейтлин устала, но улыбается во сне, о работе, о пациенте, который вместо таблеток приписал себе кошку и теперь говорит, что выздоравливает. Он рассказывал всё, будто Нил сидит рядом с ним на кухне, держит чашку кофе и в любой момент может вставить своё едкое замечание.       Однажды, между рассказами о смешной привычке одной из близняшек — громко причмокивать во сне — и очередной шуткой про своё «отцовство с треском», он вдруг сказал:       — Она похожа на него. Такая же упрямая. Смотрит так, будто сразу видит, врёшь ты или нет. Как будто ей уже двадцать лет, и она всё поняла.       Нил сжался. Он не произнёс ни слова. Только крепче прижал трубку к уху.       Джостен представлял её — с нахмуренными бровями, с этим знакомым молчаливым упрямством. Представлял, как она будет сжимать кулачки, если что-то идёт не по её. Как будет смотреть прямо в глаза. Как будет молчать — не потому что нечего сказать, а потому что чувств слишком много. Такая же, как Эндрю. И в этом было что-то болезненное. Невыносимо красивое.       Нападающий слушал, как Аарон продолжает — спокойно, без нажима. Как будто чувствовал, что сейчас говорить нужно не ради ответа, а ради самого присутствия. Ради того, чтобы хоть как-то удержать его, Нила, здесь. На связи. В этом мире, где ещё звенит чьё-то имя, даже если никто его не произносит.       И каждый вечер Аарон звонил снова. А Нил — снова принимал звонок.

***

      — Нил? — ярко-зелёные глаза смотрели на него спокойно и внимательно.       — Я… — Нил с трудом сглотнул. Язык будто не слушался, во рту пересохло. — Я просто… на минуту.       — Угу, — Джереми кивнул, не задавая лишних вопросов. Улыбнулся чуть-чуть, спокойно. — Я делаю омлет. Хочешь с сыром или без?       Нил кивнул. Почти незаметно.       — С сыром.       — Не спал? — негромко, почти шёпотом спросил Джереми, выкладывая на тарелку золотистый омлет, тянущийся расплавленным сыром.       — Знаешь, я иногда закрываю глаза и думаю… Если бы Эндрю был ребёнком сейчас, может, он бы тоже смеялся. Может, он бы рос без войны в себе. Без… всего этого.       Джереми подошёл и сел напротив. Его ладони легли на стол — открыто и спокойно, без жестов. Просто были рядом. Достаточно близко, чтобы Нил мог почувствовать: он не один.       — Иногда, — сказал Нокс мягко, — чтобы кто-то научился смеяться, нужно, чтобы рядом был кто-то, кто не боится плакать. Кто остаётся. Кто сделает омлет, когда ты не можешь дышать.       Нил вскинул на него глаза. Долго смотрел. Потом опустил взгляд обратно на свою тарелку.       — Спасибо, — сказал он.       — Не за что, — отозвался Джереми, а потом с улыбкой добавил: — Но ты всё равно обязан съесть всё до конца. Я же не для себя готовил.       Нил усмехнулся. Чуть. Почти незаметно. Но впервые за долгое время — искренне.

***

      Кевин ворвался, как всегда, с шумом, с тяжестью, с каким-то своим личным ураганом, которому было всё равно, кто окажется на его пути. Дверь хлопнула — не сильно, но достаточно, чтобы нарушить зыбкое спокойствие комнаты. Нил и Джереми в этот момент смотрели запись игры «Ос» — или, скорее, Джереми комментировал, лениво, но с привычной страстью, а Нил молча кивал, рассеянный, почти отсутствующий.       — Всем привет. Твои вещи, — сказал Кевин и бросил сумку прямо к ногам Нила.       Будто не понимал — или делал вид, что не понимает — что этот жест, хлёсткий и будничный, ломает не просто момент. Он ломает Нила. Снова.        Джереми вскочил на ноги сразу, инстинктивно. Подхватил сумку и резко отшвырнул в угол.       — Ты с ума сошёл?! — голос его дрожал от ярости. Он шагнул вперёд и с силой толкнул Кевина в грудь. — Ты вообще понимаешь, что делаешь?!        Кевин даже не отшатнулся. Только сжал челюсть, но ничего не сказал — будто считал, что поступает правильно.       Нил медленно поднялся на ноги, тело сопротивлялось каждому движению. На его губах мелькнула — едва заметная улыбка, та самая, тихая и сдержанная, которая приходит не от радости, а когда внутри всё уже устало, а дальше бороться нет сил. Осталось лишь смириться.       — Всё в порядке, — сказал он спокойно, пытаясь убедить в этом не только окружающих, но и себя. Голос звучал ровно, но в нем пряталась усталость, которой не скрыть. Он стоял босиком на краю того, что еще недавно пытался удержать, не делая ни шага назад и ни вперёд. — Я пойду.       Джостен ушёл тихо, почти беззвучно, будто боялся потревожить что-то хрупкое в воздухе. Дверь закрылась без щелчка — словно сама погрузилась в молчание.       — Знаешь, — сказал Джереми, голос дрожал — а если он уйдёт?       — Он этого не сделает. Выживал и не в таких ситуациях. И вообще пусть разбираются сами, — Кевин устало плюхнулся на диван и посмотрел на Нокса. — По ту сторону я был в аду. И знаешь, Нил еще ничего выглядит, в отличии от..       Джереми посмотрел на него и не дал закончить.       — Он уйдёт, думая, что был никому не нужен. Что никто не удержал его. Что всё — из-за него самого. И ты… ты просто помогаешь ему поверить в это. — А если назад пути не будет… — тихо, почти шёпотом добавил он, — что тогда? Что мы поставим на свою доску? Мат? Или памятник?       — Нил сам сбежал. И если это произойдет. То мы поставим два памятника.        — Он не сбежал..       — Серьезно? Тебя там не было, поэтому Джер давай закончим. Я устал за этот месяц. Они мои друзья, но должны научится говорить друг с другом и решать проблемы, а не сбегать. — Кевин медленно стал и направился на кухню, — Есть что поесть, малыш?

***

      Нил закрыл дверь за собой — тихо, почти бесшумно, будто боялся нарушить ту тишину, что вцепилась в грудь. Он взглянул на стену где была фотография, скреплённая липкой лентой. Два лица — одно улыбающееся, другое уткнувшееся в шею — тянули назад, в прошлое, где ещё не было этой глухой пустоты.       Взгляд Нила опустился на пол, дыхание стало тяжёлым и неровным. Внутри всё рвалось на части, зияющая дыра в душе разрасталась, пожирая остатки надежды. Старые воспалённые шрамы прошлой жизни на коже казались ничтожными по сравнению с той болью, что теперь окружала его.       Медленно он поднялся и направился к двери, за которой находилась ванная — холодное и узкое пространство. На краю раковины лежало лезвие — холодный металл манил и пугал одновременно. Дрожащая рука приблизилась, но ещё не решалась коснуться.        В ванной пахло влажной плиткой и слабым запахом мыла, слышался отдалённый, тихий капель — словно сама комната плакала вместе с ним. Этот холодный, безжизненный уголок стал зеркалом его внутреннего хаоса — пустоты, одиночества и надвигающейся бездны.       Стоя на грани, между отчаянием и желанием найти хоть малейшее облегчение, он пытался цепляться за ту тонкую ниточку света, что ещё не погасла. Но дыра рвалась и разъедала изнутри, как яд, растекалась по венам и мышцам, охватывала сердце, не давая ему биться свободно.       Сжав в руке лезвие, Нил почувствовал, как холодный металл врезается в кожу пальцев, становясь единственной опорой в этом безумии.       Первый порез был осторожным, почти робким, будто боялся разрушить тот хрупкий мир, что ещё оставался внутри. Но с каждой новой царапиной лезвие врезалось всё глубже, кровь — густая и тёплая — медленно стекала по коже, напоминая о жизни, о боли, что одновременно спасает и калечит.       Глядя на алые капли, собирающиеся на полу, Нил ощущал странное облегчение. Боль, которую он выбирал сам, заглушала ту, что разрывала изнутри. Этот миг был единственной истиной, единственным живым чувством в океане забвения.       Среди шрамов и крови рождался мрачный покой — покой разрушения, падения и боли, ставшей последним оплотом. Покой, который казался страшным, но единственным спасением от вечной пустоты.

«Не притворяйся. Я не умею ловить людей, которые делают вид, что умеют летать.»

« Прости, но я упал…»