Счастье с первого января

Юра обалдевши пялился сквозь кованые шпили забора на строй крутых тачек и шикарный фасад частного дома, подумал: да не может быть! Обернулся, с тоской проводил взглядом удаляющийся зад такси, пошарил в кармане, достал телефон, сверился с гугл картой. Адрес совпадал. В кедах мёрзли ноги. Юра попрыгал, похрустев пенопластовым снегом, подумал, что этому замку только Юры в кедах и не хватало. Вызвать такси не успел — на крыльцо вышел Максим, махнул рукой, крикнул: — Заходи, калитка открыта! Юра помялся у забора, потёр нос, перекинул длинный шарф через плечо, глубоко вздохнул и со скрипом толкнул тяжёлую калитку. Прошёл мимо блестевших отполированными боками тачек, перепрыгнул через три каменных ступеньки, чуть не навернувшись на скользком крыльце. За спиной Максима возникла фея: вся модная и дорогая. И красивая. Сука. С такой фифой Вика и рядом не валялась. — Ой, какой хорошенький! Беленький! Ты где этого ангела нашёл? — восторженно защебетала фея. Ну бля, подумал Юра, вот это точно ни в какие ворота! — Это он пока рот не открыл, — бесяче ухмыльнулся Максим и подтолкнул Юру в спину, прямиком в прихожую: — Заходи, располагайся и знакомься. Света, это Юра. Юра, это Света. Ботинки сюда, куртку туда. Тапки нужны? — Босиком нельзя? — Нужно. Полы с подогревом. Кто бы сомневался, хмыкнул Юра, стягивая куртку и кеды. Юра перед выходом тщательно подготовился — носки были не дырявые, красные, с весело трахающимися оленями. Света заценила, сказала: классные носки. Юра закинул ей плюсик в карму. Дом внутри слепил трёхметровой ёлкой, гирляндами, лампочками, звёздочками и прочей новогодней мишурой. Музыка каталась по стенам — какой-то голосистый хрен наяривал не по-русски. Холл был как две Юрины квартиры. И всё в дереве — светлом, рельефном, с тёмными прожилками. Юра незаметно провёл ладонью по стене, тёплой и чуть шершавой, а потом сообразил, что забыл закрыть рот, когда почувствовал на своём подбородке тёплый палец. — Нравится? — спросил Максим. Юра захлопнул рот, отмахнулся, помотал головой, для убедительности сказал: нет. И вовсе не из вредности. Света умчалась на кухню, откуда шумели голоса и тянуло чем-то вкусным, мясным. Юра незаметно потёр заурчавший живот — утром только чаем с бутербродом закинуться успел. Максим сказал: давай я тебя сначала сориентирую, потом со всеми познакомлю. Экскурсия вышла хреновая, как китайский рандом: демонстрация двух ванных на первом этаже, трёх — на втором. Юра скептически спросил: тут есть что-то кроме сортиров? Я не планировал новый год на толчке праздновать. Максим опять разулыбался. Платят ему за это, что ли, мрачно подумал Юра. Конечно, платят. Такие хоромы только так и покупают. Максим наигрался в экскурсовода, доставил Юру до нужной локации, толкнул самую крайнюю дверь в длинном коридоре, сказал: — Твоя комната, заходи. Подоконник был широченный — его Юра сразу заприметил. Выше — окно на полстены и сугробы нетронутого снега за ним. Ещё выше — низкий, скошенный потолок. И всё в дереве. Юра потянул носом — и пахло тоже деревом. Так в деревне пахло, в доме на втором этаже, когда Юра совсем мелким к деду ездил. Всё время вспоминалось, что тогда было много солнца, много зелени, сладкая малина, ледяная вода в реке и жирный белый кот Петька на подоконнике. Потом деда не стало — и в деревню Юру возить перестали. А потом и дом продали. Батя деньгами козырял, трепался: теперь в отпуска будем ездить, Юрочка. Пиздел, конечно. Пропил всё. Юра перешагнул порог, прошуршал носками по полу, подошёл к окну. Максим зашёл следом, встал рядом. В углу подоконника лежала плетёная подушка. Юра погладил её, попружинил ладонью, потом забрался на подоконник и вытянул ноги, упёрся пятками в раму. Спиной устроился на подушке, сказал: офигенно! Максим приблизил своё лицо к Юриному, поймал пальцами за подбородок, повернул к свету, инспектируя почти сошедший синяк. Юра вывернулся, пробурчал: отстань. Потом отвернулся к окну, впечатался носом в холодное стекло и добавил: и на кой хер я сдался олигарху? — Я не олигарх, — сказал Максим, усаживаясь рядом с Юрой, пихнув задницей в бок. — Это дом моих родителей. Они в отъезде, разрешили мне новый год здесь отпраздновать. Это — во-первых. А во-вторых, почему из-за объёма моего кошелька я не могу общаться с тем, с кем хочу? Стекло от Юриного дыхания запотело двумя пятнами. Юра потёр их пальцем, спросил: — А ты хочешь? — Странный вопрос. Не хотел бы — не звал. Юра резко повернулся, поджал губы, пробормотал под нос: — Жалость включил — и позвал. — Ты включаешь желание только надрать тебе зад, — расхохотался Максим и щёлкнул Юру по носу. Юра скривился и ляпнул: — И больше никакого? — М-м-м, ну раз ты настаиваешь, — протянул Максим и начал загибать пальцы: — Отучить тебя материться, забрать от отца, помочь с инсти... — Так, бля, — не дослушал Юра и накрепко заткнул рот Максима ладонью, — это что щас было? Юра был злой. Юра был пиздец какой злой! Что это за ебучие желания такие?! А Максим, сука, ржал. Прямо в ладонь. Елозил по ней губами и зубами, кололся щетиной, а Юра держал руку, как приклеенную, и никак не мог отклеить. Ладони сделалось горячо и неправильно приятно — и злость как-то разом схлынула, а в животе ощутимо ёкнуло. Я тебя сейчас поцелую, тупо подумал Юра и тут же охренел от самого себя. Он быстро вернул себе свою конечность, вновь впечатался спиной в подушку, упрямо сложил руки на груди, тихо сказал: ты придурок, простонал про себя: и я придурок. И сердце ёбнутое, потому что скачет в груди и не тормозит. — Макс, угли готовы, — донеслось снизу. Юра неровно выдохнул, переглотнул, судорожно подумал: заебись как вовремя. То, что нужно! Это для меня боженька постарался. Пусть свалит, хоть на чуть-чуть, а то херня какая-то со мной творится. Максим перестал ржать, поднялся, попытался испортить причёску Юры своими граблями. Юра не дался, тоскливо подумал: да ты прям образец идеального старшего брата. А я тебя поцеловать захотел — а это ни хера не по-братски. И ведь не свалишь теперь домой по-тихому. Блядское блядство. — Пойду с шашлыком разбираться, а ты тут заканчивай и спускайся к нам, — сказал Максим, оглядел Юру с головы до ног, спросил: — Кстати, где твои вещи? Юра поворошил в карманах толстовки, выудил комок трусов, два комка носков, зубную щётку и телефон, разложил всё на подоконнике, сказал: мои богатства. Кстати, одолжи мне зубную пасту. Пожалуйста там и всё такое. — Одолжу. И это всё? — Максим удивлённо разглядывал нажитое непосильным трудом. — А чего ещё надо? — Ну, не знаю. Тебе на все праздники хватит? — В смысле — на все? — Я же тебе говорил. — Когда? — Когда Цитадель проходили. Юра напрягся, пытаясь вспомнить: точно, Максим заливал какую-то фигню, когда Юра пытался не сдохнуть толпой твинков на босе. — Я… бля-а... — расстроенно протянул Юра, — ну ты тоже нашёл время, я в пять окон шёл! Ты думаешь, я слушал, чего ты там говорил? — Ты даже «да» сказал, — ответил Максим и зачем-то тыкнул пальцем в комок Юриных трусов. — Ну бля-а… — снова протянул Юра, схватил трусы, пресекая дальнейшие покушения, и сунул в карман. — Я тебе за мат щелбаны давать буду. — Да б… — в лоб прилетело — Юра не успел договорить начатое. Не больно, но обидно. Юра шумно подышал носом и демонстративно натёр лоб до красной кожи, понял, что извинений не дождётся, подумал: вот засранец, пробурчал: — Ладно-ладно. Но я не могу на все, мне и работать надо, и отец там загнётся от голода один, да и вообще… — Так, давай-ка не загоняйся, — сказал Максим, протянул руку и погладил Юру большим пальцем по щелбанному месту. В Юре боролись два желания: втащить и покайфовать. В неравной войне второе победило. Максим снова улыбался, но Юра не видел, потому что закрыл глаза. Палец пропал, Максим сказал: — Сегодня отпразднуем, завтра подумаем. Мне и правда надо идти, а то заново угли придётся делать. Догоняй. Юра открыл глаза, проводил спину Максима до двери, тихо вздохнул: — Жалко. Максим обернулся через плечо, спросил: — Что жалко? — Что ты тут не живёшь. Подоконник зачётный. — У меня такой же в квартире. Только там ещё полгорода из окна видно. — И подушка есть? — Две. И даже плед. Максим ушёл, скрипнув дверью. — Это хорошо, — кивнул сам себе Юра и крикнул вдогонку: — Карту нарисуй мне, я тут потеряюсь! В ладони всё ещё горело и пульсировало. Юра потёрся о неё носом, губами, быстро лизнул языком, обречённо подумал: ну как так вышло-то? Почему — со мной? Почему — он? Максим, он…ну он клёвый, да. Но клёвые друзья у меня и до Максима были, но я же на них никогда… ничего... ни того этого, в общем. И девки были у меня, и у меня с ними всё было. И нормально всё было, хорошо даже, лучше, чем самому себе. И порнуху я смотрю, где мужик бабу, а не мужик мужика. Так что я не из этих! Юра подтянул ноги к груди, крепко обхватил себя руками, побился лбом о колени, опять подумал: Максим, он… ну он другой совсем, с ним всё получается не так, как со всеми. С ним — хорошо. И спокойно. И пахнет он заебись как вкусно, и голос его... И вообще, нравится — ещё ничего не значит! У меня же не стоит на него! Наверное… Та полуголая фотка не в счёт, в двадцать у всех на всё голое стоять может! Правда же? Бля, да почему так сложно-то! Юра опять саданулся лбом о колени, и в голову разом пришло очевидное решение проблемы: надо спросить у гугла, он-то точно всё знает! Юра схватил телефон, поковырял ногтем тёмный экран, подумал, снял блокировку, набил в поисковике «что делать если нравится парень». Ссылок высыпалось, как лута в рейты. Юра тыкнул в самую первую и сразу упёрся взглядом в жирный шрифт «Понравился парень? Без паники!». У Юры от этого совета шарахнуло потом по спине, и взмокли ладони. Юра сунул телефон между колен, потёр ладони о джинсы, подул, опять потёр, схватил телефон, пять минут втыкал в текст. Потом перескочил на другой сайт, потупил, закрыл, открыл третий, обречённо пробормотал: и тут для баб всё. Юра поскрипел зубами, покусал губу, вздохнул и старательно дописал в строке поиска «я парень». Теперь стало ближе к желаемому — валом посыпались истории мутного содержания. Юра читал и не знал что делать: ржать или реветь, через пять минут возмущённо спорил про себя с левым форумным чуваком: да кому ты затираешь, что с мужиком хочешь попробовать сугубо из спортивного интереса, а не гейского?! — Да ты пидор! — тихо выругался Юра, а потом с досадой осознал и грустно добавил: — И я, кажется, тоже. Юра посидел ещё, бездумно пощёлкал по сайтам, жалко попросил: — Чего делать-то мне, скажи. Но гугл пестрел ссылками и молчал, как НПС без задания, пока на каком-то форуме не попался совет: выяснить сексуальную ориентацию объекта. Если он натурал, то забыть. Без шансов. Так, с появившейся призрачной надеждой подумал Юра, забыть — это план Б, нужен план А. Как это выяснить-то? Может, прямо у него спросить: а не пидор ли ты, случаем? Не, так он в зубы мне даст и за дверь выкинет. Так, ладно... Юра покусал губу, безуспешно покрутил в голове варианты и решил: главное — цель есть, а тактика догонит по дороге.

***

Юра вышел из комнаты, спустился по понтовой — наверняка спёртой у английской королевы — лестнице, попал в галдёж и вкусные запахи. Девки дружно оскверняли царскую кухню: резали, варили, жарили, мыли, сновали в беспорядке. Юра насчитал пять штук вместе со Светой, подумал: ну правильно, Максим говорил, что десять человек будет. На пять пацанов — пять девок, и я одиннадцатый, ничейный. — О, Юрец, осваиваешься? Молодец, — сказала Света, оторвавшись от нарезания кошмарной зелёной палки. Юра скривился, подумал: хрен я это в рот возьму, не заставите. Самая размалёванная фифа, которую Юра про себя решил обозначить Вика-вторая, просканировала Юру пристальным взглядом с головы до ног, протянула: — М-м, ну понятно. Чего тебе понятно, обиженно подумал Юра, что у меня крутых тачек и хат нету? Ну так не всем с золотой ложкой в жопе повезло родиться. На плите пыхнуло, звонко хлопнуло крышкой по кастрюле, зашипело, запахло горелым. С визгом «мой рис!» Вика-вторая ломанулась за прихватками и тряпкой. Юра мстительно про себя порадовался, когда один из её длиннющих красных ногтей не выдержал боя с грязной плитой. Кто бы что ни говорил, а карма работает. — Ты голодный? — спросила Света, когда живот Юры решил в очередной раз подать признаки жизни. Юра активно закивал головой, с сомнением покосился на её кулинарное творение в глубокой миске, с тоской подумал, что с таким питанием сдохнет с голоду. Света поймала его взгляд, сказала: — Это салат из сельдерея для девочек. В холодильнике мясо, сыр, нарезки всякие, хлеб вон там, — она кивнула головой на шкаф, — на нижней полке. Юра открыл холодильник, ощутил себя перед витриной мажорного магазина, по пояс занырнул во вкусные глубины. — А салат этот, для девочек, он хоть вкусный? — спросил Юра, шурша упаковками с сыром. — Нормальный. — И зачем его тогда есть? — Чтобы не толстеть. — Я вот всё подряд ем и не толстею, — пожал плечами Юра и замер от наступившей тишины. На спину будто ведро ледяной воды вылили. Юра обернулся, тихо сказал: бля. Пять пар злых женских глаз не сулили ничего хорошего. Был пацан — и не будет пацана. — Юрец, мальчики на улице, шашлыки жарят. Шёл бы ты к ним, — сказала Света и хрястнула по столу ещё одной палкой сельдерея. Юра на ощупь схватил первую попавшуюся нарезку, пакет с хлебом, обошёл широкой дугой сборище фурий, ощущая, как каждый шаг отдаётся эхом: тебе пиздец! Подумал: вот женщины замороченные. В Новый год надо шампанским накидываться и еблом в оливье спать, а не за фигурой следить. Юра запихнул в рот кривой бутерброд, натянул кеды, дёрнул входную дверь и вышел в потемневший двор. Куртка благополучно осталась на крючке в прихожей, и морозный ветер сразу пробрал до костей. В центре участка, под навесом, краснел мангал и пыхали точки-бычки. Жареным мясом пахло — закачаешься. Юра сглотнул, натянул капюшон толстовки до самых бровей, потоптался в снегу, подумал: вернуться, нет? Холодно. Решил, что у мангала погреется и двинул по едва протоптанной дорожке, по щиколотку утопая кедами в рыхлом снегу. — Знакомьтесь, это Юра, — сказал Максим, ухватив Юру за локоть и подтащив вплотную к мангалу. Все оглядели Юру, Юра оглядел всех: в темноте и тусклых красных отсветах углей лиц было не рассмотреть — все как одно казались. Юра только шапки различал: ушанка, пидорка, кепка и новогодняя с помпоном. Максим шустро перечислил имена, Юра, конечно, ни одно не запомнил, максимально вежливо выдал: — Я очень рад всех видеть. За спиной хмыкнул Максим, шепнул на ухо: расслабься. Расслабиться помогла бутылка пива, услужливо впихнутая в руку Ушанкой. Юра отхлебнул, закайфовал от пряной густоты — это не батиной «охотой крепкой» давиться. Мангал фыркнул и плюнул красно-синим пламенем, Максим побрызгал водой из бутылки, перевернул шампуры, подсветил фонариком, сказал: эти можно снимать. Чья-то рука подхватила шампуры, шкварчащие кусочки передислоцировались в глубокую миску; Максим наколол на вилку самый пухлый, тщательно подул, протянул Юре: — Пробуй. Юра доверчиво открыл рот, откусил, прижмурился от удовольствия. Зубы утонули в нежной мякоти, в рот брызнул оргазмический мясной сок. Юра прожевал, заглотил остатки куска с вилки, проговорил с набитым ртом: — Пиздец вкусно. — Ну так, — ухмыльнулся Новогодний помпон, — Макс у нас профи по шашлыкам. Да он во всём такой, уныло подумал Юра, и таким светят Светы, а не какие-то Юры. Внезапный холод пробрался сквозь жар углей, под толстовку, колюче вцепился в тело. Юра поёжился, обхватил себя руками. Звякнули бутылки, раздалось стройное «с наступающим!», где-то на соседнем участке со свистом взмыла в тёмное небо искра, с грохотом взорвалась, разлетелась яркими прысками, осветив кусок неба, за ней пошла вторая, третья, четвёртая… Красиво. Юра задрал голову и выжимал из себя вместе со всеми радостное «ура!» на каждый залп. Максим и Кепка насаживали последнюю партию шашлыка: кусочек мяса, колечко лука, кружок помидорки, снова мясо. Юра подумал: всё просто, но если я так же делать буду, херня выйдет. — Помочь? — спросил Юра, чтобы принести хоть какую-то пользу. — Будешь крутить, — сказал Максим, разложил по мангалу шампуры, вставил острые кончики в квадратные дырки. Юра встал рядом с Максимом, потрогал гладкие ручки шампуров, пересчитал — ровно восемь штук, на всякий случай предупредил: — Только ты проверяй, а то сожгу. — Я буду рядом, — сказал Максим и встал со спины, спросил: — Ты чего в одной кофте? Холодно же. Давай, погрею, — распахнул куртку, притянул Юру, обнял поперёк груди, пряча в руках и куртке. Стало очень тепло, кайфово. Юра застыл, потихоньку огляделся — вроде бы пальцем никто не тыкал и не фукал: все хлебали пиво, трындели, дымили. А Максим обнимал Юру, грел спину и бока, как будто так и надо, как будто они всё время так делали. Пусть бы так всегда было, подумал Юра и теснее прижался к Максиму. — Совсем замёрз? — прошептал в капюшон Максим. — Ага, — сказа Юра и подумал: это я молодец, что куртку не взял. — Не перегрейтесь только, — заржали сбоку. Юра повернул голову, показал умнику средний палец, подумал: а ты правильно себе шапку купил, как раз для таких пидоров их и придумали. Последняя партия шашлыка дожарилась, кроме последнего, самого крайнего шампура. Все ушли в дом помогать девчонкам накрывать на стол, остались только Максим и Юра. Максим покрутил шампур над почти затухшими углями, поддел ножом кусочек мяса, срезал верхушку, положил в рот на пробу, и Юра понял, что сейчас самое нужное время для плана А. Он набрался смелости, вдохнул поглубже, быстро сказал: — У меня как-то два друга поспорили, что не смогут засосаться. В итоге пять минут друг от друга оторваться не могли, прикинь! Максим поперхнулся. Юра отпрыгнул и испуганно наблюдал, как он пытается продохнуть, в итоге пришлось приложить пару раз ладонью по спине. Максим еле прокашлялся, вытер ладонями выступившие на глазах слёзы, просипел: — Хорошие у тебя друзья. Юра переступил с кеда на кед, подозрительно прищурился: — Ты их осуждаешь? — Конечно. Целоваться не на спор надо, а по любви. — И что, — ревниво спросил Юра, — ты всегда по любви целуешься? — Стараюсь. — И много у тебя любовей этих было? Максим пристально посмотрел на Юру. Юра застыдился, отвёл взгляд, порадовался, что щёки и так от мороза горят. — Настоящей не было, — наконец, ответил Максим. Юра помолчал, поковырял кедом снег, тщательно утрамбовал подошвой, спросил: — А чпокаться тоже только по любви надо? — А сам как думаешь? — фыркнул Максим. Юра пожал плечами, ответил: — Думаю, что если за всю жизнь свою любовь не найдёшь, то помрёшь девственником. — Ты, надо полагать, девственником не умрёшь? Юра поджал губы, пробурчал: — Может, я по любви всегда. Максим рассмеялся, натянул капюшон Юре на нос, сказал: — Пойдём, любвеобильный, всё готово. *** Света впихнула в руки Юре тарелку с круглыми белыми плюхами, сказала: — Отнеси и поставь на стол, где место есть. — Это что? — спросил Юра, криво ухватил тарелку и задержал пальцем один холодный скользкий кругляш от падения. — Моцарелла, — ответила Света и придирчиво оглядела кухню. — Так, вроде всё взяли. А, подожди, сок в холодильнике был ещё. Ты какой пьёшь? — Любой. Света открыла холодильник, склонилась, спросила из него: — Томатный? — Фу, нет. — Хм, персиковый? Ананасовый? — Бля, да ну нет. Нормальный, человеческий. Яблочный там или с вишней. — Окей, взяла. Юра стащил одну моцареллку, пока Света не видела, понюхал, засунул в рот, прожевал, спросил: — Слушай, а как всех девчонок зовут? А то я кроме тебя никого не знаю. Света сунула подмышку пакеты с соком, пяткой захлопнула холодильник, сказала: — Высокую самую, блондинку, — Наташа, рыжую — Милана, но для всех она Мила. Сестра моя Настя, мы с ней похожи. — Так, погоди. Блондинка — Наташа, рыжая — Мила, сестра Настя. А размалёванная с красными когтями? — Николь. — Как? — Ни-коль, — по слогам повторила Света. — Иностранка типа? — Нет, почему? Русская. Николь Ивановна. — Пиздец. — Ага, только ты ей не скажи. Юра вырулил с кухни, придержал Свете дверь, подумал: что за имена такие? Николь, Милана — ну пиздец же. То ли дело Света или, вот, Максим. Юра тоже хорошее. А то понапридумывают херни всякой, а другим жить с этим надо. В холле горела ёлка — высокая, звездой на макушке в самый потолок воткнутая, — моргали разноцветные сетки из гирлянд на окнах. Красиво, подумал Юра, как в пиндосских фильмах про Рождество. А галдёж за новогодним столом был один в один как в детстве. Тогда приходили дед, подруга мамы тётя Нина с дядей Колей, а с ними сын Эдичка. Они так и называли его — Эдичка. Фу. Пидор пидором: он был на год старше Юры, втихую пиздил его ногами, а когда получил за это по ебалу — побежал жаловаться тёте Нине. Но тётя Нина была нормальной тёткой, потому они с мамой и дружили. Она посадила Юру и Эдичку на диван и велела рассказать всё, как было. Юра рассказал, и даже синяк на ноге показал, а Эдичка молчал и был красный, как маринованный помидор в банке на столе. Потом они с Эдичкой помирились, и даже вместе лазили под столом, снимали со всех тапки. И было шумно, и стол ломился от салатов, и отец тогда ещё прикрывал рюмку рукой и говорил: мне хватит. Юра сцепил зубы, оглядел стол, еле нашёл пустое место для тарелки с моцареллой, втиснул между салатом для девочек и пацанским майонезным. — Юр, садись, — сказал Максим и похлопал по соседнему стулу. Юра сел, пододвинул к себе тарелку, вилку, примерился к самому большому куску шашлыка. Максим встал, спросил: кому вина? Девчонки заголосили: белое, сухое, красное, полусладкое, шампанское. Тётя Нина так же выёбывалась, как за стол садилась, а потом мешала всё подряд. Максим почпокал бутылками, разлил всем по списку, спросил Юру: ты что будешь? — Света сок брала, — сказал Юра и стянул намеченный кусок шашлыка — уведут ещё. — А у нас дома в одиннадцать старый год провожали. До этого ходи, на салаты облизывайся. — О, и у нас так было, — сказала девчонка напротив. Юра присмотрелся, подумал: а и правда на Свету очень похожа. Сестра значит. Как её, Настя? — Дурацкая традиция. — В одиннадцать мы пойдём фейерверки запускать, — сказал Максим. — У нас их целый вагон закуплен. Юра обрадовался, спросил: — А такие, чтоб как из пушек на праздники пускают, есть? Чтоб в небе розочками цвели. — Всякие есть. Поджигать будешь? — А то! — довольно кивнул Юра и краем глаза заметил, как Вика-вторая (язык не поворачивался её Николью звать) обиженно поджала губы. Да ты в Максима втрескалась, вот и бесишься, осенило Юру. Бля, ну нет, Свету я ещё пойму, но вот эту… когти километровые, губы резиновые, если краску с лица сотрёт, то не узнаешь. Юра покосился на Максима — тот увлечённо затирал про своих богатых хренов, которые сначала лажали, а потом бабло на адвокатов сливали. На Вику-вторую он не смотрел. Да вообще на девчонок не смотрел, а вот на Юру — смотрел. И от его взгляда теплом к пупку приливало и в разные стороны разбрызгивало. — Почему у тебя ник Прокурор? — вдруг спросил Юра. — О, так это с института ещё, — весело сказал хрен напротив, кажется, на улице он был в новогоднем помпоне. — На спор выучил весь уголовный кодекс и козырял им потом. — Офигеть, — сказал Юра. Он как-то открывал его, когда батя в очередной раз запил, еле отыскал в бесконечном списке статью «Побои», наткнулся на слова «лишение свободы», испугался и закрыл. Промотал все статьи — охренел от того, как люди косячат в жизни. — И долго учил? — Месяц, — ответил Максим, — но в жизни оно мне особо не пригодилось. — Это как? — Да так. Я уголовными делами не занимаюсь, гражданскими только. — А я думал, ты крутой, типа как Нео из «Адвоката дьявола». Отмазываешь там всяких мокрушников. Максим развёл руками, весело сказал: — Прости, что разочаровал. — Юра, а чем ты занимаешься? — спросила Света, раскладывая по хлебу шматки красной рыбы. Юра смутился, тоскливо подумал: а так всё хорошо начиналось, потом упрямо задрал подбородок, сказал: — Сайты клепаю. — И в каком институте этому учат? — спросила ебучая Вика-вторая. Вот сука, зло подумал Юра, вслух сказал, буравя её самым тяжёлым из своего арсенала взглядом: ни в каком. Для института я тупой, а для ютуба в самый раз получился. Настроение как-то сразу скатилось в минус, если бы не рука Максима, которая горячо сжала под столом ногу Юры. В Юру как ультой зарядили: сердце стучать отказалось, воздух застрял в горле и ни туда, ни сюда. Юра переглотнул, набрался смелости, незаметно опустил руку вниз, прижал Максимову ладонь своей. Так и сидели, переплетясь пальцами, и постепенно отпускало, а потом стало очень хорошо, и даже Вика-вторая начала казаться не такой тварью. Бывший помпоновец трепался, что тоже пробовал в сайты, по работе надо было, но дальше хтмл и цсс не пошло, пришлось забить и у фирмы заказывать, а Юра отвечал, что ничего сложного, сейчас курсов бесплатных на ютубе — завались, можно чему угодно научиться. Ближе к одиннадцати полстола отвалило погонять в ГТА, а Юру разморило: он объелся шашлыка, переваривал его, кажется, по второму кругу, добрался до самого аппетитного салата, набрал полную ложку, запихнул в рот, невнятно сказал: — Вкусно. Мать всегда такой готовила. — А сейчас не готовит? — спросила Света, сыто откинувшись на спинку стула. — Почему? — ответил Юра, прожевав. — В раю на воротах кто стоит? — Апостол Пётр, — растерянно ответила Света. — Вот ему и готовит. А нехера, подумал Юра, вопросы тупые задавать. Теперь давай, обливайся чувством вины. Но Света неожиданно поднялась, подошла, крепко обняла Юру, сказала на ухо: — Бедный ребёнок. — Эй! — возмутился Юра, безуспешно отбиваясь от цепких рук. — Ну бля, хорош! Какой я, на хер, ребёнок?! Своих заведи и тискай. — Ну и язва же ты, — совсем без злобы сказала Света и растрепала Юрины волосы. Юра хмуро пригладил всё обратно, потёр пылающие щёки, зыркнул на Максима, напоролся на довольную рожу, сказал: — Что? — Ничего. Салюты пора запускать. Пока все одевались, Максим отвёл Юру к ёлке, пошерудил разноцветными пакетами под ней, достал коробку с красным бантом и сунул в руки Юры, сказал: — Это тебе. Юра аккуратно потряс коробку, послушал, двумя пальцами подцепил ленту банта, дёрнул, развернул шуршащую обёртку, с трепетом обрисовал дугу фирменной гарнитуры на коробке, неверяще поднял взгляд на Максима. — Я помню, ты говорил, что твоя трещит, — сказал Максим. Юра прикусил губу, открыл коробку, размотал проволочные крепления, нацепил на голову наушники, поправил микрофон, опять посмотрел на Максима, подумал: какой же ты охрененный, вслух сказал: — Они охрененные! Бля-а-а, я даже не знаю, что тебе сказать. — Что угодно, только не матом, — сказал Максим и щёлкнул Юру по лбу. Юра снял гарнитуру, погладил дужку, вернул в коробку, тихо сказал: — А я сайт допилил, тебе на почту всю инфу отправил, админку скинул на тебя. Хост на год оплатил. — Ты когда успел? — удивлённо спросил Максим. — Когда надо. С Новым годом тебя, типа. Максим притянул Юру к себе, обнял, укутал собой и своим офигенным запахом, сказал: — Юр. Спасибо. — Это тебе спасибо. Ты ездил, выбирал. А я так… — Так? — Максим перехватил руки крепче, щекотно прошептал в самое ухо: — Да ты прошлой ночью наверняка делал, не спал. И это — так? — Хотел тебе приятное сделать. Хоть ты меня, козлина, из клана выпер, — глухо пробормотал Юра в плечо Максима. — Я не выпер, я отправил тебя проветриться. Тебе полезно. С Викой только и делаешь, что цапаешься, — Максим отлип от Юры, коротко погладив пальцем по щеке, и двинулся к выходу. Остановился у вешалки, надел ботинки, куртку, шапку. — Зато ты с ней не цапаешься, — буркнул Юра, подходя следом, плюхнулся на пол, натянул правый кед, дёрнул запутавшийся шнурок, затягивая узел ещё больше, плюнул, подоткнул клубок под язычок — потом распутает. — Она всю административную работу делает. Набор в клан ведёт, на все обязательные ивенты народ собирает, кучу времени каждый день на это тратит. Кто ещё этим заниматься будет? — Она кошмарная, — упрямо сказал Юра, поднялся, одёрнул толстовку, просунул руки в рукава куртки, обмотался сверху шарфом. — И тем не менее. — То есть с тем, что она кошмарная, ты согласен? — Юра, клан — это не только пвп. У нас двести человек, ими ещё и управлять надо. — Ты не ответил на вопрос. — Она нормальная. От неё есть толк — это главное, — сказал Максим, открыл дверь и вышел на улицу, утянув Юру за собой. Юра дулся недолго, ровно до момента, как ему дали в руки самую большую коробку с салютами. Жахало так, что все соседи должны были удавиться от зависти. Юра решил, что самые клёвые искры — синие, ждал их каждый залп, кайфовал от оглушающего грохота, острого запаха пороха и расцвеченного, пылающего неба. Уже изрядно датый Новогодний помпон подкатывал к такой же датой Вике-второй, Света зажигала с Кепкой, а Максим на это никак не реагировал, и Юра окончательно расслабился. Лучший Новый год за последние несколько лет: хотелось растянуть его как можно дольше, чтоб вся херня осталась где-то далеко, не с ним. Юра про себя шептал это желание, пока куранты на чьём-то телефоне отсчитывали двенадцать ударов. — Юр, — Максим протянул бокал с шампанским, помолчал, сказал: — Я хочу тебе помочь. — С чем? — спросил Юра, забрав шампанское, залез языком в бокал и потрогал кончиком сладкую шипучку. Вкусно. — С переездом. Юра подавился, тупо переспросил: с чем? — С переездом. — Ты охерел? Какой переезд? — Юр, — сказал Максим, обнял, прислонился лбом ко лбу, — так, как у тебя — это неправильно. — А как правильно? — Однажды это плохо закончится. Юра разозлился, выкрутился из рук, угрюмо прошептал: — Вот чтоб плохо не закончилось, я и не перееду никуда! — Юра, ты не понимаешь… — Да это ты не понимаешь! — резко перебил Юра. — У меня нет никого, кроме него! Мамка умерла, так и он вслед за ней хотел. Еле с того света вытащили. Я в детдоме полгода протусовался. У тебя и мамка и папка, вон, богатые, успешные, тебе знатный денежный пендель дали. Но, бля, когда мой батя бухой ко мне вернулся и из детдома забрал — я самый счастливый в этом мире был. И я ему благодарен за то, что он за мной вернулся! И ты мне предлагаешь его бросить? Максим открыл рот, попытался возразить, но не нашёл слов. Лучше завали, подумал Юра, не лезь куда не просят. Максим молчал, провожал взглядом последние залпы, потом вздохнул: — Я не знал, ты не говорил никогда. И никто не говорит про бросить, но… Юр, я могу и хочу дать тебе шанс. — Не надо мне шансов твоих, — зло буркнул Юра. — Я сам его себе дам. — Юра! — Ай, отвали. Я тебе не баба, чтоб за меня проблемы решать. — Да при чём здесь это вообще? Да, я здесь благодаря родителям, и мне не стыдно признать это. Они дали мне хороший старт, и я его не упустил. Пожалуйста, дай мне помочь тебе, в этом нет ничего стыдного. Пиздел Максим, потому что стыдно было всё. Юра допил шампанское, пихнул бокал в руки Максиму, сказал: я замёрз, утопал обратно в дом, стащил со стола бутылку с вином, заперся в ванной, выдохнул, приложился к горлышку. Юру развезло моментально, раскатало страхом и алкоголем. Он не хотел, но постоянно представлял себе, как это — по-другому, думал: бля, да на хера ты мне это всё втирал? Шанс, помощь, хуё-моё. Я же дно: поступление проебал, отец алкаш безработный — пиздец какой набор. Скажу тебе, что у меня на тебя стоит — сам отвалишь! Юра вывалился из ванной, пошёл искать Максима, нырял сквозь светомузыку и чмокающие звуки поцелуев, нестройный звон бутылок и стрельбу ГТА, запинался о коврики, тапки, чьи-то ноги, пока не врезался лбом в тёплое, знакомо пахнущее. Обнял, попытался тесно прижаться всеми частями тела, поймал взглядом сначала три глаза, сфокусировался, зафиксировался на двух, пьяно улыбнулся, протянул: — А у меня на тебя стоит. Были вспышки света, и потолок всё время кренился и дёргался, были сильные руки и тяжёлый вздох: несчастье моё. Ноги путались в ногах, в ступенях, подогнулись от горячего шёпота на ухо: это не твоя комната. Юра сказал: похер, эта мне нравится. Под ладонями была чужая рубашка, и пуговицы, которые отказывались пролезать в дырки. Кожа была горячей, сердце тумкало, живот вздрагивал от неровного дыхания, под пупком дорожка до ремня, под ремень, а там очень твёрдо. Максим перехватил запястья, сжал, сказал: нет, но Юра был упорный, пытался выкрутиться, возмущался: — Почему? У тебя же стоит. И у Юры стояло, болезненно вдавливало в ширинку, но почему-то помогать ему с этим никто не спешил. А в губы Юру всё-таки целовали — и Юра решил, что план А хоть и криво, но сработал. Что-то было ещё. Точно было, потому что мелькали то белый ободок унитаза, то широкая грудь Максима, то край стакана с водой. Потолок и люстра водили хоровод — и это последнее, что Юра запомнил.