Десять дней лета

НОРТ-ЛИТЛ-РОК, АРКАНЗАС

Когда я открыл глаза — мир взорвался ослепительной вспышкой серого. Может быть я проснулся от звуков утренней суеты — шороха колес проезжающих мимо машин и бубнежа прохожих, а может оттого, что рядом со мной села какая-то старушка.

ДЕТАЛИ УТРА 15 МАЯ 2006 ГОДА:

I. Крейг Такер лежит на лавке посреди незнакомого города;

II. Возле него сидит женщина с уймой пакетов;

III. Позади продуктовый магазин,

IV. А на дороге нетерпеливый мужчина сигналит серебристой Хонде.

Я медленно принял сидячее положение. Спина затекла от неудобной позы и ныла, я чувствовал растерянность, оказавшись в незнакомом месте и неловкость перед женщиной, которую теснил на лавочке. Наверняка ей было неуютно в компании грязного подростка. Мне тоже было бы неприятно от самого себя. Когда она бросила на меня любопытный взгляд, я стыдливо заерзал. — Я не нарик. Моя бессменная одежда была грязной и наверняка воняла по́том, так что я понимал, какое впечатление произвожу на окружающих. Хотелось просто раствориться в воздухе. Я вдруг вспомнил о Твике и Страйпи. Сделалось невыносимо тоскливо. — Я вижу, — она улыбнулась одними глазами. В ее руках была книга — «Цветы для Элджернона». Она поймала мой взгляд, прилипший к книге, и захлопнула ее, отложив в сторону. В ее жесте не было ничего особенного, лишь скромная вежливость, но все-таки становится ужасно приятно, когда собеседник откладывает свои дела и внимательно слушает. — Ты, наверное, ужасно проголодался? Бедняжка. В голосе — чистая жалость, ни тени презрения или насмешки. Она молча потянулась к одной из сумок, которыми забаррикадировала себя, дожидаясь автобус, и достала целлофановый пакет с чем-то наверняка очень вкусным. Мой живот демонстративно заурчал от голода; старушка точно услышала его печальные стоны, но не подала вида. — Вот, возьми, мой мальчик, — с добродушной улыбкой она протянула мне еду. — Хорошо, что я наткнулась на тебя. Я принял подарок — это была булочка — и сухо поблагодарил женщину. Тем не менее, она продолжала мягко улыбаться мне, наблюдая за тем, как я едва ли не со стоном откусываю мягкое тесто с шоколадной начинкой. А ведь когда-то я нос воротил от сладкого. — Ну и что, расскажешь, почему тут ночуешь? Тебя родители выгнали? Я молча жевал, задумчиво глядя себе под ноги. Тротуар был запятнан болезненными харчками, окурками и птичьим пометом. — Все равно очень скучно просто сидеть и ждать. Автобус приедет только через четверть часа. Я посмотрел на нее, жадно пережевывая первую еду, которую съел за сутки. Она заговорщички улыбалась мне, и я чувствовал, что мое сердце тянется к этой добродушной незнакомой женщине. И я рассказал.

ИСТОРИЯ КРЕЙГА ТАКЕРА, ПОВЕСТВУЮЩАЯ:

I. О непутевом отце;

II. О парочке злобных хулиганов;

III. Об одном бесстрашном мальчике;

IV. О потерянном питомце,

V. О битве за жизнь,

и

VI. О важности разговоров.

Я даже не замечал проезжающих мимо автобусов. Моя новая знакомая провела один из них равнодушным взглядом, а затем снова вернулась к истории и мягко кивнула, когда я упомянул о Твике. — О, мой мальчик, — сочувствующе ахнула женщина. Я терпеть не мог, когда старики повторяли, как заевшая пластина, – «мой мальчик, мой мальчик», но в этот раз я даже не обратил на это внимание. Оттого ли это, что мне ужасно понравилась эта милая тетушка? Странное дело — понравятся тебе люди, и все недостатки мигом исчезают. Не замечаешь уже ни кривые зубы, ни огромный нос, ни дрянная привычка повторять одно и то же. Ни нервные тики и перманентную дрожь. — Я вас заболтал, — сказал я, доедая вторую булочку, которой со мной вскоре поделилась женщина, оценив степень моего голода. — Вы, наверное, из-за меня упустили свой автобус. — Ничего страшного, Крейг, — хохотнула она. — Если бы я хотела, то давно бы уехала. Мои внуки все равно меня не слишком сильно ждут. Мы с тобой немного похожи, верно? Я вернул пустой взгляд на заплеванный тротуар. — Да, — я шмыгнул и вытер крошки с губ. — Наверное. Какое счастье быть рядом с людьми.

***

Когда Линда — она попросила называть себя не иначе как по имени, недвусмысленно обещая надрать мне задницу, если я посмею намекнуть на ее возраст — села в свой автобус, мне пришлось свыкнуться с мыслью, что я тоже должен двигаться дальше. Я не знал куда идти, и, если честно, мне не очень-то и хотелось. Я отдал бы все, чтобы остаться на этой треклятой лавочке, но все больше прохожих начинали на меня коситься да дворник ошивался поблизости, бросая то и дело подозрительные взгляды. Я не хотел, чтобы кто-то вызвал полицию, особенно после инцидента у знака «137 миль». А они все смотрели на меня, как на виновного во всех преступлениях. Я встал, и, шатаясь, побрел в неизвестном направлении. В это время улица была полна людей, и я обходил их, смотря под ноги, чтобы не ловить на себе чужие взгляды. Я шел по длинному проспекту вдоль десятков скромных магазинчиков, все они были подстать друг другу — выстроенные словно одинаковые кирпичные коробки, отличающиеся лишь разнообразием пестрых вывесок. Потоки людей выходили и заходили в них, и у каждого на лице повисла гримаса бесконечной тоски или бессмысленной суеты. Ночью, когда я набрёл на эту улицу, здесь было здорово — ни одного человека и абсолютная тишина, зато сейчас она кишела, плевалась людьми. Я хотел скорее убраться оттуда в спокойное, тихое место, где можно было бы посидеть и поразмыслить о том, что мне делать дальше. Безудержное желание курить остановило мои ноги перед совсем маленьким продуктовым магазинчиком, и я безнадежно обшарил карманы, надеясь найти хотя бы одну сигарету.

ПАЛЬЦЫ НАЩУПАЛИ:

I. Помятую пятерку,

II. Пару центов,

III. Дешевую черную зажигалку,

и

IV. Пустой пистолет.

Холодная сталь обожгла ладонь. Я вздрогнул, поспешно отдернув руку. Тихо чертыхнувшись себе под нос, я побрел дальше. Жизнь — полное дерьмо. По крайней мере у Твика остались эти чёртовы пятнадцать мормонских долларов. Наверняка, он сидит где-то в тепле и уюте, а может уже мчит на попутке обратно в родной Колорадо. Я вовсе не злился и не завидовал ему, — наверное, я даже был бы рад, если бы узнал, что с ним все в порядке.

МАЛЕНЬКАЯ ТАЙНА

Я беспокоился о Твике больше, чем о самом себе.

Бездумно пройдя несколько кварталов, я наконец вышел на открытое пространство и оказался под мостом. Это место было гораздо лучше загруженных улиц, и пускай мостовые балки были сплошь разрисованы убогими граффити, а где-то даже валялись шприцы, мне открывался отличный вид на реку и далекие зеленые пейзажи. Все вокруг цвело — и мне пора было бы. Я ненадолго остановился, чтобы полюбоваться на лениво текущую реку, и непроизвольно прокрутил в голове сцену, где Твик торжественно выкидывает мой телефон в ледяную воду. Отвернувшись, я лениво побрел дальше. Я вышел к супермаркету с небольшой заправкой и сел на бордюр поодаль. Стоянка перед магазином была абсолютно пуста и мне открывался вид на небольшую площадку с приделанным баскетбольным кольцом справа от него. Двое мальчишек гоняли мяч по кривому разбитому асфальту, и радостно вопили. Все еще хотелось курить, а еще чего-нибудь перекусить, но я решил поберечь деньги, пока голод окончательно не дал бы мне под зад. Я лишь потянул за веречки своей шапки, досадуя, что невозможно было спрятаться в ней целиком. Один из мальчиков споткнулся и упал. Я инстинктивно дернулся, как будто за секунду смог бы пробежать пятнадцать ярдов и спасти его от ссадины на коленке. Мальчик заплакал, второй испуганно склонился над ним и протянул руку, чтобы помочь встать. Но упавший мальчик не смог подняться и еще громче заплакал, так что его другу пришлось бежать в магазин за помощью, а мне сделалось грустно — и от того я разозлился на самого себя — потому что вспомнил о Трише. Может, раньше я не был таким дерьмовым братом и по-настоящему заботился о ней. А может она и вовсе не помнит каким был ее старший брат? В конце концов, она уже перешла в седьмой класс. Но у меня не было Триши. Ни сестры, ни гребаных сигарет, ничего за душой у обманчиво-смелого школьника из горного городка, в котором никогда ничего не идет по плану. А мне всегда нравилась последовательность. Я окружал себя ею, мне нравилось быть всецело ведомым рутиной, четкой схемой действий. Никаких сюрпризов, никаких внезапных подарков на день рождения, вроде щенка или дорогущего телескопа, о котором я долгое годы мечтал. Никаких незапланированных встреч, поворотов событий, предательств. Но это — поистине безобразное постоянство, не сменившее даже общего фона — тот же разбитый асфальт, то же грязное небо и точно такие же неприветливые домики. Все то же самое, потому что города и люди везде одинаковые.

ПРИЧИНЫ НЕНАВИСТИ КРЕЙГА ТАКЕРА К СЕБЕ:

I. Потому что сегодня четверг;

II. Потому что вчера была среда,

III. А завтра наступит пятница,

IV. И все снова будет сменяться в бесконечной череде самоистязания.

(V. Потому что, в конце концов, это его вина)

Неподалеку от меня остановилась черная Шевроле и выплюнула четверых подростков. Они громко смеялись и курили, я за версту чуял запах травки, а еще они были одеты как идиоты — вроде Скотта Тенормана, — и хоть я и ненавидел подобные компашки, но не сдержал желания попросить сигарету. Я поднялся и пошел в их сторону. Разговор обещал быть не самым приятным. — Эй. Они перестали смеяться и, повернувшись, посмотрели на меня со смесью враждебности и неприязни. Но было в этих глазах и кое-что другое, выводящее меня из себя — усмешка. Пара девушек, бросая взгляды в мою сторону, глупо улыбались и хихикали. — Не найдется сигареты? — спросил я спокойно, несмотря на вызов в глазах большинства из них. Наверняка эта стая малолетних уголовников увидела во мне соперника. Потому что один из них — тот, что был одного со мной роста — подошел ближе и с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, сказал: — Не, не будет. Я понял, что этот мудак играет со мной. Может быть он хочет, чтобы я встал перед ним на колени и умолял поделиться одной-единственной гребанной сигаретой, а может просто хотел подействовать мне на нервы. — И че, прям ни одной? Обычный Крейг Такер плюнул бы на все, отвернулся и ушел, но мне хотелось вести себя вызывающе. В тот миг я решил, что был сыт по горло пессимистичным Крейгом Такером, игнорирующим окружающих его мир. Я хотел хотя бы ненадолго ощутить себя тем, кем являлся в глазах общества. — Ага, прям ни одной, прикинь. Он торжествующе улыбался, а друзья за его спиной гоготали так, будто он подчистую сделал меня. Я злился — нет, внутри клокотала настоящая ненависть. Я на дух не переносил высокомерных ублюдков вроде этого выскочки. — Да пошел ты нахуй, мудак. В ту же секунду мой нос, еще не успевший оправиться после стычки на шоссе, снова обожгла вспышка острой боли. Ослабевшие  от голода ноги не выдержали удара и я упал на асфальт под взрыв дикого хохота толпы. — Да кто ты, нахрен, такой, мудила? — осклабился парень. Парни смеялись, а девушки не разделяли всеобщего веселья и откровенно скучали. Но, так или иначе, все они воспринимали меня как кусок дерьма. Я приподнялся на локтях. Из носа шла кровь, попадая в рот, окрашивая зубы в красный цвет. Я сжал их так, что заиграли желваки. Проигнорировал резкий привкус железа. Какой-то шатен с зализанными назад волосами и в идиотском бомбере, будто вообразивший себя крутым капитаном футбольной команды из второсортного подросткового сериала, выкрикнул, врезав кулаком приятелю в плечо: — Так его, Пит, сучонок должен знать свое место! Я боролся с желанием подскочить и наброситься на Пита, свалить его с ног и отдубасить от всей души, но вместо этого только улыбнулся, обнажая окровавленные зубы: — От сучки слышу. С презрительной гримасой Пит снова бросился в мою сторону, намереваясь, видимо, научить меня хорошим манерам, но я готов был вернуть ему этот урок. Тыльной стороной ладони я вытер кровь с губ и оскалился. Однако его приятель удержал Пита на месте, схватив за плечо, и скользнул равнодушным взглядом по моему распластавшемуся на асфальте телу. — Чувак, да он просто псих, ты посмотри на него. Не стоит марать об него руки. Пойдем. Я смотрел на них снизу вверх и все нутро просто тряслось от кипевшего гнева. Я даже не понимал, зачем я это сделал, ведь прежде я никогда так отчаянно не стремился нарваться на драку, особенно, зная, что исход предрешен и явно не в мою пользу. Может быть я действительно псих? Или у меня совсем поехала крыша после всех последних событий?

НЕБОЛЬШАЯ ТЕОРИЯ

Будь рядом Твик, подобной сцены бы не произошло.

Но Твика здесь не было, и никто не мог остановить меня в порыве саморазрушения. Я продолжал улыбаться и ждать, когда новая вспышка боли обожжет мое лицо. — Да ну, Питти, брось. Давай, въеби мне, покажи какой ты здоровяк! — кричал я в каком-то радостном предвкушении. Подрагивали руки — то ли от страха, то ли от азарта. А может, я просто хотел ощутить еще больше боли? Упиваться ею словно бы в назидание за просранное все. — Или у тебя кишка тонка? — усмехнулся я, вытирая все новые и новые ручейки крови, неустанно стремящиеся вниз — по губам, по подбородку, прямо на футболку под расстегнутой синей ветровкой. В конце концов, Пит сорвался и впечатал кулак в мою скулу, — голова отлетела и ударилась об землю, затылок пронзила острая боль, — а затем чья-то нога напоследок столкнулась с моим боком. Я перевернулся и застонал. Кровь стекала с носа на асфальт и я завороженно смотрел, как она просачивается сквозь его крупицы. — Нарвался, сука? — выплюнули из толпы. — Да он просто чокнутый, — усмехнулась какая-то девушка. Я закашлялся и слабо повернул голову, но перед глазами плясали звезды, и я едва мог различить фигуры перед собой. — Ну хватит, ребята, мы же приехали за мороженым, — захныкала другая девушка, дергая шатена за руку. Вскоре компания начала уходить. Я обессиленно перевернулся на спину, глядя в глаза Пита на фоне голубого неба, взирающие на меня с высока со смесью презрения и чистого триумфа. Вдоволь налюбовавшись, он оставил на прощение плевок рядом с моим лицом — и почему у всех мудаков такая дурная привычка плеваться на улице? — а затем ушел вслед за друзьями. Я смотрел на небо, чувствуя, как кровь продолжает струиться по лицу, затекает в рот. Оно было таким светлым и чистым, что хотелось плакать.

ОТЧАЯННЫЙ ВОПРОС И НЕУТЕШИТЕЛЬНЫЙ ОТВЕТ:

I. «Стало ли от этого хоть чуточку легче?»;

II. «Ни капли».

Я не должен был лежать на этом асфальте в этом городе, истекая кровью. Даже сам себе Крейг Такер казался лишней частичкой в этом мире. Как будто неподходящая шестеренка попала в идеально слаженный прежде механизм и нарушила весь естественный процесс, застопарила работу и все полетело к чертям. Это была идеальная аллегория на семью Такеров. Может, я не оказался бы на этом месте, если бы не пожалел Твика. Много лет я не допускал чувствам вырваться наружу. Но в один миг я позволил себе стать человеком, а значит — слабаком. И нашел себя размазанным, растоптанным, лишенным всего.

ЗАГАДКА №1

Зачем вообще заботиться о людях?

Насколько быстро они заметили мое отсутствие? Или хотя бы пустое место, которое осталось после моего исчезновения — на заднем дворе школы, где я каждую перемену стоял с сигаретой; одинокое место за столом посреди кафетерия; третью парту возле окна. Насколько же быстро они поняли, что меня нет, мое присутствие рядом больше не ощущается? Будут ли они, все эти люди, которых я встречал каждый день, но не знал их имен, гадать, какой я начал свою новую жизнь? Или забудут обо мне, будто никогда и не существовало такого парня, как Крейга Такера, одинокого любителя космоса и морских свинок, который никому прежде не признавался в своем несчастье. Так странно исчезать из стольких мест, неотъемлемой частью которых я прежде являлся много лет, чтобы потом притворяться, будто всего этого не было. А как быстро Твик забудет того, кто готов был отдать собственную жизнь ради его спасения? Наверняка, как только вернется в город. Люди, ради которых идешь на все, едва ли вспоминают о тебе позже. Мне не очень хотелось вставать, может, потому что мне казалось правильным испытать боль и унижение за то, что я все испортил и, получив по заслугам, позорно лежал на земле. Сломленный.

ЗАГАДКА №2

Зачем вообще заботиться о людях, если ни один человек в мире не заботится о тебе?

Рядом послышались шаги, затем кто-то остановился возле меня. Я подумал, что какой-то человек наконец вызвал полицию, или же это был просто прохожий, решивший прогнать меня самостоятельно. В конце концов, я был просто подростком, валяющимся в крови посреди улицы. Я медленно поднялся на локтях, и уже готов был молча встать и смиренно убраться куда-нибудь подальше, как вдруг замер. Передо мной стоял маленький мальчик — тот, что гонял мяч, а затем побежал за помощью для своего друга. Он молча смотрел на меня сверху вниз, опасаясь подходить ближе, но и не решаясь уйти. В руках он держал банку Кока-Колы. Мы смотрели друг на друга — я устало, а он с любопытством. Как вдруг он улыбнулся и протянул мне банку, и я с безмолвной благодарностью принял ее, с облегчением приложив к пульсирующей скуле.

ДВА МАЛЬЧИКА

Первый: Застенчиво улыбнулся и убежал.

Второй: Отчаянно крикнул ему вдогонку:

— Спасибо!

И расплакался.

Я опустился обратно на землю, чувствуя, как холод пронизывает кожу и снимает боль, а напряжённые мышцы одеревеневшего тела расслабляются. Я был всего-то размазанным по асфальту сгустком жалкого, самого глупого существа на свете. И бесконечно задавал себе один и тот же вопрос: «зачем заботиться о людях?», почти нащупав долгожданный ответ.

***

Я не думал, что еще когда-нибудь встречу Твика. Но я увидел его ближе к вечеру, когда небо только начинало обретать серые оттенки. Усталое, низкое, и все в кровоподтеках. Может ноги сами принесли меня в это место по воле судьбы, а может это было просто случайное стечение обстоятельств, но, тем не менее, мы встретились в тот же вечер на холме на окраине парка. Он сидел на лавочке, там, где редкий прохожий занимался пробежкой раз в полчаса, а солнце планировало в скором времени поменяться местами с луной. Его границы уже неспешно расплывались у кровли крыш, алея. Твик пустым взглядом смотрел на простирающийся город: на домики, встречающие усталых рабочих, изнуренно проезжающие машины и небо, стискивающие горизонт. Его руки были сцеплены в железный замок, а глаза твердо устремлены в одну точку где-то вдали. Я сел рядом. Он даже не взглянул на меня, и я готов был поклясться, что чувствовал колебания воздуха от чужого волнения. Твик не вздрогнул — это вызывало облегчение, граничащее с настороженностью и щемящим сердце страхом. Честно говоря, я был ужасно напуган. Я ненавидел его в тот день, но встретив вместо колкого взгляда осунувшее лицо и опущенные плечи, увидел, разглядел — он тоже потерян. Сколько мы сидели, никто из нас так и не обратил внимание — считать минуты от безысходности начал я гораздо позже. Я просто был рад, что нашел его, ведь больше мне ничего и не нужно было. Я не мог оторвать взгляда от спутанных волос, развеваемых ветром, от голубых глаз, встретивших мои где-то на стыке солнца и крыши чего-то домика. Только надеялся, что больше не буду одинок. Губы обсохли и я облизнул их. А затем вздрогнул, услышав собственный тихий голос, едва выдавивший: — Я думал, ты уже уехал. — Я бы не смог, — произнес Твик ровно и четко. Легкий ветерок приятно холодил ссадины. Их все еще немного жгло, но банка Кока-Колы немного сняла отек, впридачу утолив жажду, так что я чувствовал себя гораздо лучше. Но все же еле ворочал языком и говорил несусветную чушь, которая только приходила в голову. — Без тебя было дерьмово. Твик посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло, вспыхнуло, загорелось. Да, я ненавидел Твика в тот день, но, почувствовав его рядом, сидящим всего в паре дюймов от меня, увидев горящие глаза, излучающие вину, услышав усталые слова, я понял — я больше не был одинок.

ЧЕРЕДА МЫСЛЕЙ МАЛЬЧИКА В СИНЕЙ ШАПКЕ:

I. О взгляде, обещающем целый мир;

III. О собственном сиплом голосе;

IV. О привязанности, которую невольно допустил;

V. И о чем-то еще — для того вечера слишком сложном и непонятном.

— Да... — глаза Твика едва не заслезились; он крепко зажмурился, и, расцепив судорожный замок из дрожащих пальцев, облегченно опустил руки. Потерев о джинсы вспотевшие ладони, он вцепился в доски скамьи будто бы для опоры. — Да, мне тоже. Твик надсадно улыбнулся. Тряхнул головой, отгоняя рвущиеся чувства и, когда поднял голову, на меня он уже глядел с прежней непринужденной улыбкой, будто ничего и не произошло — последние два дня бесследно стерлись. Я усмехнулся: — Ты вел себя как козел, ты знаешь это? Я бы взял да и дал тебе по морде, или, может бросил в этом городе одного... Но... Думаю, я мог бы простить тебя. Когда-нибудь. — Ты прав, — сдался Твик, испустив облегченный вздох. — Самому не верится, что я это говорю, но... — и добавил, чуть тише: — ты не один вел себя как мудак, Крейг Факер. — Не один? Хочешь сказать, что я тоже был мудаком? — я фыркнул. — Напоминаю, что этот мудак спас твою задницу. Твик мягко рассмеялся. Он наклонился вперед, впившись в скамейку до побелевших кончиков пальцев, и разглядывал траву, а может и свои грязные желтые кеды. — Может, ты и был прав... — тихо проронил Твик, слегка сжав голову в острые плечи. Но тут же повернулся ко мне, виноватые искорки в глазах сменились игривыми, а на губах расцвела ухмылка. — Мне придется искупить вину перед тобой? — Будешь мне должен, — я смотрел искоса, с победной улыбкой. Твик рассмеялся, а я — вслед за ним. Разом мне стало так легко, что хотелось взлететь. Я расслабился, ощутив в мгновение, как тело покидает вес всех тех чувств, что оно таскало на своих плечах весь день, и устало опустился на спинку скамьи. Твик продолжал задумчиво глядеть куда-то вдаль, играя пальцами с краем рубашки. Все было хорошо.

ОСОЗНАНИЕ НЕВЕРОЯТНОЙ ПРАВДЫ

Я больше не мог находиться в одиночестве.

— Честно говоря, я ужасно вымотался, — вдруг признался Твик, со вздохом опустился на лавочку так же, как и я, и поднял глаза вверх, на небо, играясь теперь с пуговицей. — Знаешь, быть одному оказалось совсем не круто. А ты был прав — в одиночку я слишком слаб. Но я постараюсь научиться быть сильным, а до тех пор мы больше не будем расходиться. Ладно? Я смотрел на Твика и словно бы увидел его под другим углом. Он оторвал взгляд от неба, по которому где-то высоко-высоко летела стайка птиц, и перевел его на меня, а заходящее солнце бросало на его веснушчатое лицо рыжие лучи. Я кивнул. Хотел признаться вслух, что тоже ни чуточку не чувствовал себя сильным, но Твик снова заговорил. Впрочем, я бы все равно не решился. — Кто вообще, черт возьми, разбил тебе нос? Я пожал плечами. — Ты не единственный, кто столкнулся со своей слабостью лицом к лицу. В носу закололо, как будто бы в назидание. Я почувствовал в ноздре крупицы запекшейся крови. Твик сполз по спинке лавочки и неуверенно опустил свою голову на мое плечо. Я заторможенно смотрел на его грязные волосы на своей ветровке и трепещущие ресницы. В страхе нарушить эту идиллию и не спугнуть малейшим движением Твика, точно он был маленькой морской свинкой, я оцепенел. Напряженно сглотнув, я постарался унять разбушевавшееся сердце. Ведь это был всего лишь Твик. И его присутствие заставило меня почувствовать себя гораздо лучше. В безопасности. Именно поэтому я собрался с силами и признался: — Без тебя мне было пусто... Я боялся, что с тобой могло что-то случиться. В полутьме раздался шорох, когда Твик понял голову и посмотрел на меня, улыбнувшись. — Я тоже, Крейг. Спасибо, что сказал мне это. Если бы не ты, я бы давно сошел с ума.

СЛОВАРЬ. ТОЛКОВАНИЕ №5

УМИРОТВОРЕНИЕ — состояние спокойствия, безмятежности в мыслях и в чувствах, когда всё ясно и понятно и нет нужды в опасениях.

Синонимы: успокоение, примирение, мир.

Мы сидели на лавочке и смотрели как меняется город под нами, как на месте усталого и потрепанного медленно оживал новый, свежий, вспыхивающий новыми красками и тысячами огней, будто просыпающийся от долгого, кошмарного сна в легкую, волшебную реальность. Теперь его было не узнать — даже дышать стало по-другому. В этом городе теперь можно было бесстрашно обнажить свою душу. — Здесь кажется, будто весь мир у наших ног, — сказал Твик, восхищенный. — А вон там — колесо обозрения, — заметил я. Твик подскочил, обнажив все зубы в восторженной улыбке. — Где? Где? — Да вон же, — я показал ему рукой, тыкнув пальцем в громадную штуку вдали, которую было просто невозможно не заметить. — Смотри, даже работает. Твик смотрел как завороженный, будто ребенок, мечтающий, чтобы родители наконец отвели его на любимый аттракцион, но им никогда не было дела. — Ты что, никогда не был на колесе обозрения? — спросил я. — Был. Но только с родителями, так что это был полный отстой, — Твик опустился на лавочку, стараясь приглушить бьющий ключом восторг. — Они заставили меня все лето пахать в кофейне, практически без выходных. Мне было десять, и я был просто ребенком, который ждал летних каникул, чтобы тусоваться с друзьями и ничего не делать. А потом они отвели меня в парк аттракционов в Денвере, видимо, думали, что я забуду. Но я возненавидел этот парк, и колесо, и в общем, — это был ужасный опыт. Мне пришлось четыре часа выслушивать мнение отца о его дерьмовом кофе. Странное дело — я никогда не катался на колесе обозрения и не особо горел желанием, а у Твика, что там был, зажглись глаза от одного его вида. Он все еще был ребенком, который просто мечтал о другой жизни, в которой родители любят его, а окружающие обращают внимание. — Идем. Я встал, ожидая, что Твик последует за мной, но он только посмотрел на меня удивленно и как-то застенчиво. — Куда? — Куда-куда, на колесо! — я закатил глаза и беззлобно фыркнул. — Видел бы ты свою рожу. Теперь Твик сидел в полнейшем шоке. — Но у нас ведь даже денег нет... Но все же вскочил и чуть ли не вприпрыжку поспешил за мной. Я поймал этот по-детски невинный взгляд, чистое радостное предвкушение — как тогда, в машине, когда Твик несся навстречу ветру и был безгранично счастлив, — и в моей душе тоже что-то всколыхнулось. — На перегонки? Твик скептически поднял бровь, а на лице — сверкала нетерпеливая улыбка. Он был по-настоящему окрылен, а мне почему-то было достаточно его чувств для собственного удовлетворения. — Что за детские игры, Факер? Но я знал, Твик жаждал этого больше всего на свете, точно так же, как и я — быть ребенком, не обремененным проблемами взрослых. Поэтому я побежал. — Эй, стой, придурок! И Твик побежал за мной.