Завтра никогда не наступит

Антон надел костюм, великолепный черный костюм, расчесался и вернулся к балкону. Балкон всегда его манил, всегда терзал и поддерживал, потому что парень знал, что в любой момент, в любую секунду он может просто прыгнуть. Достаточно ли пятого этажа? Шастун не знал ответ на этот вопрос; ему это было не важно. Он посмотрел на небо: уже светало. Восход был великолепен, отчего по телу разливалось бережное тепло. Хотелось задержаться здесь подольше, увидеть, как рисунок на небе изменится, цвета станут ярче, глубже. Увидеть, как солнце, ненавистное солнце наконец мягко одарит этот мир своим светом. Антон очень хотел бы здесь задержаться, но уже не мог. Парень посмотрел на темный тротуар внизу, разрисованный цветными мелками. Что с ним не делай — это все еще холодный асфальт, грубый и черствый. Шастун перевалился через ограждение, позволяя своим рукам сдаться и отпустить его в любой момент. — Остановись, — и Антон остановился — сразу. В дверях, как и всегда, был Арсений. Растрепанный, в футболке и шортах. Теплый. Шастун увидел в его глазах столько страха и отчаянья, что невольно вжался спиной в ограждение. Его застукали. — Зачем ты это делаешь? — парень молчал, а мужчина подходил ближе. — Зачем ты это делаешь, Антон? Но ответа не было. Ему было страшно. Не потому, что голос Попова был пугающим, настойчивым и вкрадчивым, а потому, что в глазах он видел такой же неподдельный ужас. Арсений повторял свой вопрос снова и снова, приближаясь медленно, но уверенно. Шастун не выдержал. Он скатился по ограждению вниз, сжимая голову руками. — Я боюсь. Я боюсь! — парень почти кричал. — Скажи мне, — мужчина сел напротив и мягко взял холодные руки в свои, теплые. — Я не хочу больше бороться за себя. Я устал, — Антон плакал, но смотрел в глаза напротив, не отрываясь. — Все повторяется, я умру как моя мать. Мне уже не выбраться. Руки Арсения сжимали крепче, словно пытались сказать этим что-то, достучаться. — Я устал бояться, что «завтра» в какой-то момент просто не наступит. Я устал, — Шастун откинул голову назад, а затем вновь посмотрел на мужчину, придвигаясь ближе. — Помоги мне. Помоги мне. Я устал. Арсений ничего не ответил. Он ласково схватил парня за голову и нежно поцеловал его в лоб. Вытер слезы теплой рукой и прижал к груди, словно ребенка, сжимая в объятьях так сильно, что перехватывало дыхание. Антон понемногу успокаивался, но через раз говорил дрожащим голосом: — Я боюсь. Я боюсь. — Я боюсь, — произнес вслух Шастун и резко поднялся с кровати. Огляделся по сторонам — он у себя. Это был сон. Это был ебаный сон. Антон встал на ноги и посмотрел по сторонам еще раз. Невозможно было поверить, что ему действительно что-то снилось. Спустя месяцы. Парень схватился за лицо, все еще пытаясь это осознать. Всплывали лишь неразборчивые отрывки, глупые фразы, но он точно понимал, что это был сон. Что ему снилось? Никак не вспомнить. В его голове остался только невероятный вид на восход с балкона и фраза «Я боюсь». Это все не важно. Антон так ясно почувствовал себя живым в эти мгновения, что даже решил записаться на прием к своему психотерапевту. Ему приснился сон. Это же хорошо, да? Наверняка хорошо. Возможно, ему скажут, что он на верном пути? Возможно, теперь ему пропишут другие лекарства. — Антон Андреевич, врач сможет принять вас сегодня в 18:00, вам было бы удобно? — раздалось в телефоне. — Да, — Антон сидел на кровати и дергал ногой. — Хорошо, записала вас. Также вижу, что оплата по счету, который направляли вам пару дней назад, прошла успешно. Все согласованные лекарства будут ждать вас в клинике. — Какой счет? Мне ничего не приходило, и я ничего не оплачивал, — теперь дергались обе ноги. — Антон Андреевич, — девушка-оператор говорила с ним, словно с маленьким ребенком, что очень бесило, — мы отправили вам счет по адресу, указанному у вас в карте, так как не получили ответ по телефону и email. Я лишь сообщаю, что ваши лекарства подготовили и вы можете их забрать уже сегодня. Шастун сбросил, когда девушка начала диктовать его улицу, дом и квартиру. Единственное, что он понял, — его письмо вскрыл чужой, и этот чужак позволил себе заплатить. Разбросанные звенья одной цепи собирались, хоть и медленно, воедино. Антон помнил прекрасно, кто недавно приставал к нему с жалкой бумажкой, но не хотел в это верить. Он быстро выскочил из квартиры и побежал к своему почтовому ящику. Как только он открыл его, куча макулатуры высыпалась ему в ноги. Шастун подбирал письмо, проверял отправителя и кидал в сторону. Не то, не то, и это тоже. Письма из клиники не было. Около двадцати запечатанных конвертов лежало вокруг него, и он решил проверить еще раз, только агрессивнее откидывая «не те». Кто вообще отправляет письма в двадцать первом веке? Ненормальные. Письма из клиники не было. Что ж, Арсений не оставил ему выбора. Парень пнул ненавистную бумагу и пошел к соседу сверху. — Открывай, — Антон говорил и стучал громче, чем мог себе позволить. — Открывай. И дверь открылась почти сразу. Арсений снова был в спортивной форме, чем только сильнее раздражал. Парень, совершенно не церемонясь, прошел в квартиру, оттолкнув владельца. Шастун прекрасно знал, где находится кухня, ведь планировка была одинаковой. Но кухня была… другой. Раздражало. Все это его раздражало. Парень сел на ужасно мягкий стул и грозно уставился на хозяина квартиры, который остался в коридоре. — Что было в письме? — рубил с плеча. — Привет, сосед. Проходи, присаживайся. Кухня прямо по коридору. — Арсений улыбнулся и подошел к парню. — О чем речь? — Что было в письме? — Антон смотрел на мужчину, не отводя взгляд, следил за каждым движением, как будто они ему о чем-то могли сказать. — В каком письме? — Попов сел за другой край стола, скрестив руки перед собой. — Пожалуйста, — парню было тяжело говорить, дышать воздухом чужой квартиры, сидеть на отвратительно аккуратной кухне, — просто скажи, что было в том письме. Оно было из клиники? — Да, там был счет на оплату, — сдался мужчина. — Но ты, я полагаю, уже об этом знаешь. Так в чем вопрос? — Вопрос в том, — парень закрыл на секунду глаза и выдохнул. — Вопрос такой: нахуя ты трогаешь чужие вещи? — Ты хотел, чтобы я выкинул. Так что оно уже было ничьё. — Это не давало тебе права его открывать и тем более оплачивать счет. — Кто-то же должен был это сделать? Почему бы не мне? Тем более, что компенсацию мы так и не обсудили, — Арсений был таким спокойным, словно действительно считал, что поступил правильно. — Это мой счет, — Шастун почти перешел на крик. — Это мое письмо. Это мои заботы. Ты не имел права его вскрывать, читать и платить. А еще умолчать об этом — ты не имел права! — Ты бы все равно не узнал, что было в том письме, если бы я его выкинул. Разве нет? — Я повторяю, это… — Антон почувствовал, что больше не может. — Всё. Всё! Парень встал со стула уже совершенно обессиленным. Голова кружилась, хотелось лечь, но еще минута проведенная в этой квартире обернулась бы для него катастрофой. Обрадовало только, что дверь была не заперта и он мог беспрепятственно покинуть поле боя. Почему Арсений молчал? Неужели он правда не понимает, что так поступать просто недопустимо? Даже взглядом не повел. Вообще ничего не сделал. Сердце колотилось яростно и болезненно, но Антон знал, как привести себя в порядок. 16:00.

***

У дверей в клинику парня уже ждал врач. Антон опоздал минут на двадцать, может, тридцать — не мог найти старую пачку сигарет, в которой, он был уверен, оставалось еще несколько штук. — Сколько ты принял? — поинтересовалась женщина, разглядывая парня, пока тот надевал бахилы. — Что? — Таблеток, Антон. Сколько? — А, — Шастун поднялся и пошел в кабинет психотерапевта так, словно гулял по своей квартире. — Не помню. Нормально, сколько нужно. Он услышал, как женщина позади него вздохнула. Знал, что она ему не поверила, потому что он действительно врал. Антон почти всегда ей врал, но каким-то образом она все равно находила крупицу правды в его словах. Наташа, так звали его психотерапевта, была с ним последние три года. Она видела его приступы, знала его правила и традиции и понимала гораздо больше, чем он. Она заменяла ему кого-то очень важного, кого-то нужного в жизни. Знала ли об этом она? Наверняка. Из-за Шастуна она очень грубо нарушала этический кодекс врача, хоть сперва и пыталась держать дистанцию. Но с Антоном ведь так не получается, поэтому пришлось выкручиваться. Многое из того, что Наташа была обязана сделать как врач, она не делала, потому что парню бы это навредило. Например, она не сдала его в психушку, хоть и имела на это полное право, установила их собственную систему оплаты, которая была бы комфортна обоим, и никогда, никогда не навязывалась, если Шастун пропадал на месяцы. Может, звонила пару раз, но ничего не спрашивала, говорила только, что таблетки пришли. Правда и Антон не дурак: он знал, что она звонит, чтобы проверить, жив ли он, поэтому всегда отвечал на ее вызов. — … В общем, я решил пойти и разобраться, но не получилось поговорить спокойно, я сильно разозлился и ушел просто. Он хуйню нес и думал, что я с ним соглашаться буду, — Шастун рассказал женщине все, начиная потопом и заканчивая последними событиями. — Почему тебя это так разозлило? — Потому что он вмешивается в мою жизнь. Сначала затопил, потом с компенсацией пристал, теперь это. Строит из себя непонятно кого и делает непонятно что. Не знаю, может это такие у него попытки подружиться, но мне ведь это дерьмо не нужно. С такими, как он, даже соседями быть сложно. Была ли в словах Антона ложь? Он был уверен, что нет, хотя глаза напротив говорили ему об обратном. Шастун отвернулся. Наташа, видимо, перестала его понимать. Оно и понятно: с их последней встречи полгода прошло. Парень вздохнул. Сейчас как будто все с самого начала надо начинать, объяснять все, рассказывать. Устал. — А представь, что в его голове творилось. — Даже представлять страшно. — Послушай же. Он заселился в новый дом, в новую квартиру. Такое часто для человека значит начало новой жизни, нового этапа, так? — Не знаю, со мной такого не случалось, — Антон слабо понимал, к чему клонит женщина, но слушал внимательно. — Хорошо, но будем считать, что твой сосед — обычный среднестатистический мужчина, который переехал, чтобы начать новую главу своей жизни. И вот он заселяется, раскладывает вещи, ложится спать. И вдруг — потоп, и его новая жизнь начинается с того, что он залил мало того, что свою квартиру, так еще и квартиру снизу. Думаешь, хорошее начало? Мне бы не понравилось. Так что не удивительно, что он так рьяно хочет загладить вину. — Хочешь сказать, что он оплатил мой счет, чтобы ничто не омрачало его светлое будущее в этом доме? — Не думаю, что имела в виду это. Я хочу сказать, что вы теперь квиты. Твой сосед засчитает эту плату как компенсацию, от которой ты отказался, а ты больше не будешь с ним эту тему обсуждать. — Хорошо бы с ним ничего больше не обсуждать, — Антону становилось спокойнее, но все же он решил уточнить: — А какая сумма была? — Может, уже оставим этот вопрос клинике и твоему соседу? — Сколько? — парень видел, что Наташа не хочет ему говорить, оттого желание узнать распалялось. — Пятьдесят. — Пятьдесят кусков? — женщина кивнула. Антон откинул голову к спинке кресла. Это большие деньги. Для него — нет, но если брать в целом — это много. Это за таблетки на шесть месяцев, за приемы в начале года, после которых Шастун взял перерыв вплоть до этого дня, за всё. Парень не понимал, зачем человеку оплачивать шестимесячное лечение того, чье имя он даже не знает. Хотелось, конечно, злиться, но Антон был точно уверен, что чем меньше он чувствует, тем больше шансов выбраться. Приходилось брать эмоции под контроль, слабый, но контроль. — Мне снился сон сегодня, — заявил он и посмотрел на врача. Наташа улыбнулась, неуверенно. Шастун увидел в ее глазах сомнение и даже понял, откуда оно взялось. Он каждые полгода приходил и говорил что-то такое, что давало им обоим надежду, а потом все откатывалось назад, иногда даже дальше, чем было. Первый раз он пришел с хорошими новостями спустя два месяца с начала приема антидепрессантов. В тот же день у него случился передоз. С тех пор ему не удавалось удержать ремиссию и на месяц. Все попытки были бессмысленны, и он перестал пытаться, надеясь, что если и образуется, то само собой. — Что снилось? — Восход. Розово-красный, — парень решил больше ничего не добавлять, но психотерапевт знала его уже слишком хорошо. — Было что-то еще? — Я говорил, что боюсь. — Боишься чего? — женщина подалась вперед, сложив руки на коленях. — Не помню, только помню, что говорил это. И розово-красный восход. Всё. — Ты говорил это кому-то? — Я говорил это в пустоту, — Антон начинал уставать, и врач это заметила. — Хорошо. Отлично, — Наташа встала. — Я вижу, что ты не пытался вспомнить сон и вижу, что ты не хочешь этого, но я уверена — он мог бы сказать тебе о многом. Шастун радостно поднялся следом. Эта женщина заменяла ему кого-то важного, кого-то, кого у него никогда не было. Человека, который не давил, понимал с полувзгляда. Он осознавал, что это просто ее работа, и все равно чувствовал связь. Связь, которая возвращала его в этот кабинет, чтобы рассказать даже то, что не имело для него абсолютно никакого значения, а она все равно слушала так, будто это важнейшее событие года. Ему это нравилось. Тогда, три года назад, он пришел к ней уничтоженный и слабый, доверился ей и она это доверие оправдала. Антон вернулся в свою квартиру полностью опустошенным. Пусть его не раздражали беседы с психотерапевтом — нравились даже, — они все же истощали. Как и дорога до клиники, хоть и ездил на такси. Он ничто в этой жизни не любил сильнее своей пустой квартиры, но дверь открывал всегда с замиранием сердца. И чего он только ждал за этой дверью? Точно не очередную порцию лекарств, зато они его там ждали постоянно. 21:00.