Завтра никогда не наступит

Как только начало возвращаться сознание, парень почувствовал навязчивый аромат парфюма с нотками миндаля, смешанного с едва уловимый запахом краски. Сразу понял, что он не у себя дома, поэтому даже не стал открывать глаза. О прошлой ночи помнил только клуб, а точнее, как заходил в него, как заказывал первую кружку пива и какую-то убогую песню про пятницу. Этих знаний было катастрофически мало, если учитывать, что проснулся он не в своей квартире. Стало страшно. Безумно страшно открыть глаза и добавить к скудным воспоминаниям минувшей ночи какие-либо подробности. Антон лежал с закрытыми глазами и истошно перебирал варианты развития событий. Тщетно: помимо сознания к парню подбиралась головная боль, тошнота и какое-то странное чувство, будто ему проводят ампутацию руки, а наркоз действует с перебоями. Когда Шастун все же собрал смелость в саднящий кулак и приподнялся, чтобы оглядеть комнату, то незамедлительно столкнулся взглядом с пустыми, совершенно мертвыми сине-голубыми глазами. Их обладатель, Арсений, сидел на стуле рядом с кроватью и смотрел куда-то насквозь, не двигался и, кажется, даже не дышал. Антон был готов поклясться всем, что у него было, — таких глаз, темных и мрачных, в природе не существовало до этого момента. — Ты выглядишь пугающе, — еле слышно прохрипел Антон, пытаясь вернуть к жизни своего соседа. В глазах мужчины блеснуло что-то нечеловеческое. Арсений медленно поднялся и неспеша покинул комнату, ничего не сказав. Шастун подумал, что это явно недобрый знак. Он оглядел комнату в которой находился и себя самого, желая найти хоть что-то, способное успокоить, но все вокруг молчало, кроме очень выразительно перебинтованной до самого локтя правой руки. Очень плохо. Стало совершенно очевидно: произошло какое-то неебическое дерьмо, которого могло бы не быть, если бы Антон не трахнул в ту ночь свой мозг и какую-никакую способность мыслить. Он тупо пялился на свою руку, а в голову вдруг ворвалось воспоминание, что обои в своей прихожей, так небрежно ободранные, он испортил именно в состоянии мании во время теста «алкоголь+антидепрессанты». Тогда он действительно собирался сделать ремонт, но вероятно отвлекся на что-то другое. Парень с протяжным стоном откинулся на подушку, молясь, чтобы он и Арсению подобного не устроил. Пытку усилил очень своевременно вернувшийся мужчина, который нес в руках стакан с пузырящейся в ней таблеткой. Попов молча поставил спасительный напиток на тумбу и вновь сел на стул, продолжая бездушно смотреть на Антона. — Спасибо, — все еще хрипя, сказал парень, сделал глоток и осторожно спросил: — Я ведь отрубился в туалете? Мужчина молча мотнул головой, чем вызвал очередную волну тревоги у Антона, затем прокашлялся и уже чуть более осознанно посмотрел на парня. — К сожалению, нет. Ты заблевал всю ванну, но не отрубился. — Какой стыд, — в этот раз мужчина кивнул утвердительно и поморщился. — Можешь сказать, что потом было? — Я могу сказать, что это была худшая ночь за всю мою жизнь, — Антону показалось, что глаза Арсения наполнились чем-то похожим или на страх, или боль, или грусть, или ужас. — Мне очень стыдно, — залепетал парень, не выдержав накативших чувств вины и сожаления, но был прерван почти сразу. — Ты заблевал всю ванну, постоянно кричал и матерился без остановки. Я пытался тебя успокоить, а ты вырывался, неправильно истолковывая мои действия. Потом ты пробил окно рукой, — мужчина резко замолчал, жмурясь так сильно, что на лице проявилось морщинок больше, чем было видно обычно. — Я никогда раньше не придавал значения тому, что в этом доме окна из стекла. Глаза Антона стали круглыми: он то смотрел на свою руку, то на мужчину, пытаясь сопоставить его слова с действительностью. То, что говорил Арсений, было похоже на описание одного дня из жизни с душевнобольным. Он им и был? Эмоции сменялись одна за другой, и каждая новая была хуже предыдущей: тревога, паника, вина, страх, сожаление, ужас, отчаяние. А мужчина продолжал говорить, вновь потеряв из глаз рассудок, вновь смотря сквозь Антона: — Я вызвал скорую, и все то время пока они ехали, пытался не дать тебе истечь кровью и умереть на моем полу. Потом травмпункт, наложили швы, и я честно думал, что ты протрезвел, когда отказался от дальнейшего обследования. Ты настоял на том, чтобы мы вернулись. Антон, ты так напился, что ничего этого не помнишь? Шастун молча покачал головой. Ну как можно забыть, что он разбил окно и успел покататься на карете скорой помощи? Забыть, что за ночь побывал не только в клубе и квартире своего соседа, но еще и в больнице? Антон не понимал, как его вообще отпустили — должно быть, он вполне неплохой актер. Но забыть это все? Парню стало плохо от одной только мысли, что в это время происходило с Арсением. Вина? Нет, это уже не вина. Это было полное сокрушение. Антон и подумать не мог, какие последствия будут его ждать после пробуждения. А самое ужасное — он все это забыл, словно и не было, а Попов это помнит и точно не забудет. — Я не рискнул оставлять тебя в твоей квартире, да и ключ ты сломал. Ты уснул, как только я тебя переодел и уложил на кровать, а я все это время вытирал кровь по всей квартире, заклеил окно и следил, чтобы ты ничего со своей рукой снова не сделал. Вот так. — Арс… — парень не планировал так сокращать имя, но он понятия не имел что говорить в таких ситуация, а что делать — тем более. — Я часа два сижу тут и никак не могу осознать произошедшее. Я в таком ахуе, что даже не могу наорать на тебя. Антон подумал, что ему было бы гораздо легче, если бы Арсений действительно наорал на него, ударил и выставил за дверь. Это меньшее, что он заслужил за содеянное, но даже эту маленькую часть искупления мужчина ему не подарил. Поведение Попова только сильнее подогревало желание выкинуться в разбитое окно, чтобы не принимать последствий веселой по началу ночи. Одна маленькая, горячая слеза скатилась по щеке, давая дорогую второй, затем третьей. Эмоции взяли верх, и Антон, уверенный в том, что такая простая вещь как слезы, ему не доступна, через мгновение практически рыдал. Может, от боли в руке, которая с каждой минутой становилась сильнее; может от боли в глазах Арсения, которая так явно подчеркивала синеву его глаз; а может, от всего сразу. Шастун смотрел на своего соседа, пока мокрые соленые дорожки неприятно пощипывали кожу, и даже не пытался что-либо сказать. Ему было так жаль, что он вообще жив, что он не истек кровью и не испустил последний вздох где-нибудь в больнице. — Антон… — еле слышно сказал Арсений, удивленно смотря в ответ. — Мне… мне так жаль, — уже во всю захлебываясь слезами, парень даже не предпринимал попыток вытереть слезы. — Я не хотел, чтобы так вышло. Я не должен был. Я не должен был выжить. — Да что ты несешь! — руки мужчины уже дернулись к лицу парня, но тут же как-то обессиленно рухнули на здоровую, левую руку, крепко ее сжимая. — Я всю ночь следил за тем, чтобы ты не откинулся. Имей совесть быть благодарным за это. Антон вновь замотал головой, вырвал руку из хватки Попова и грубо размазал слезы по лицу. Благодарить за это все? Да, наверно, но парень считал, что больше, чем благодарным, он должен был быть мертвым. И от этой мысли никак не получалось избавиться. Это было поражение. Никогда он не чувствовал себя настолько… безнадежным, ужасным и мерзким. Настолько недостойным чувствовать, видеть и дышать. Арсений, видимо уловив настроение мыслей Антона, грубо оторвал от лица его руку и вновь прижал к кровати своей. — Послушай меня, парень. Этой ночью в моей квартире чуть не умер человек, я не спал и не ел. Сейчас я пойду делать обед, чтобы ты выпил ебучие антибиотики, а ты сиди здесь и не двигайся. Ясно? — Попов резко поднялся со стула и вышел из комнаты. Антон тупо смотрел туда, где секунду назад сидел Арсений и потихоньку успокаивался. Взорвавшийся Попов подействовал отрезвляюще. Когда на пике эмоций прерывают, грубо осаживают, то после этого сложно вернуться к изначальной точке. Все мысли из головы словно вышли следом за мужчиной, а парню осталась только звенящая тишина, изредка прерываемая грохотом с кухни.

***

Ели молча. Арсений приготовил какую-то невнятную кашу на молоке, а Антон тихо ее ненавидел, как ненавидел вообще любые каши. Он очень старательно делал вид, что еда ему нравится, но она буквально вставала поперек горла, заставляя жмуриться и проглатывать ее практически через боль. Хотя, может, так ощущается чувство вины? — Арс? — нарушил тишину Антон, уже намеренно сокращая имя. — Я хочу поесть молча, — оборвал мужчина. Шастун подумал, что это то, как выглядит фраза «Сдали нервы», а ощущалась она тем же комом в горле, к которому добавилась ноющая боль где-то в грудной клетке. Сидя на чужой кухне и поедая отвратительную кашу левой рукой Антон бы очень хотел, чтобы это было единственным, что его беспокоило, но нет. Парень в силах представить, что случившееся ночью было ужасно и отвратительно. Сам он не переносил вида крови, но вынудил Попова смотреть, как истекает ею, а судя по тому, как болит рука — там не ссадины, как после падения на велосипеде. Там в мясо. Шастун был готов извиняться пока не закончатся все синонимы к слову «прости», да он бы даже мог встать на колени, если бы знал, что это хоть как-то поможет, но Арсений выглядел так, словно здесь уже ничем не помочь. Парень никогда бы не подумал, что способен так подставиться, и он снова привязан к Попову, снова из-за своей глупости и неосторожности. Вспомнил, что не так давно был зол на своего соседа, называл мудаком и дергался от одной только мысли, что может с ним пересечься. Где все это? Кануло где-то в этих пустых сине-голубых глазах, в которых нет-нет да промелькнет тревога или шок. Антон смотрел на своего соседа, пока тот ел, и понимал, что даже не чувствует благодарности за свое спасение. Ни намека, и это угнетало сильнее. Антон понимал, что сильно проебался, нечаянно впутал Арсения и теперь сам должен искупить вину перед ним: за окно, за замок, за свою кровь на его полу. — Твои антибиотики, — Попов поставил перед тарелкой Антона баночку с таблетками и вновь уставился в кашу. — Сколько? — Что «сколько?» — Арсений поднял усталый взгляд, и парень подумал, что и за него тоже нужно извиниться. — Сколько таблеток нужно выпить? — мужчина не ответил, только положил рядом с баночкой листок с уродливами буквами, среди которых видимо пряталась дозировка, и вновь уткнулся в кашу. — Может, поговорим? Антон спрашивал лишь потому, что не выносил этих глаз напротив. Этих пустых глаз. Тот Арсений, которого он знал до этого дня, всегда излучал нечеловеческое тепло, свет и беззаботность. Именно из-за этого парню не нравился Попов, никогда не нравился, но от того Арсения не осталось ничего, кроме имени. Шастун не хотел быть причиной чьих-то перемен в настроении, в жизни, и вообще причиной чего-либо. Ему нравилось его отсутствие в мире: он не общался ни с кем, кроме Наташи, не ходил в людные места, не считая магазина, даже новости не читал. Ему нравилось не быть. Но сейчас он есть, и это нужно исправить. — Я не знаю, что обсуждать, — все так же устало сообщил Попов и посмотрел на Антона. — Ты злишься на меня? — Ты чуть не умер, мне так показалось, а учитывая, что ты ничего не помнишь, я даже не могу узнать, хотел ты так покончить с собой или что. — Нет, конечно, нет, — торопливо пресек Антон. — Я бы никогда не рассматривал такой способ, я не переношу вид крови. Предпочитаю что-то более… — Вот нахуй ты мне это говоришь? — повысил голос Арсений, и Шастун снова увидел, как пустоту в его глазах сменило что-то иное. — Не будем это обсуждать. Я хочу это забыть и никогда не вспоминать. — Я могу что-нибудь сделать? — Нет. — Деньги? — Антон! — мужчина резко встал и выдохнул. — Позвони кому-нибудь, чтобы тебя пустили в твою квартиру, а больше ты ничего не можешь сделать. — Я понял, — Шастун поднялся следом. — У меня есть еще один ключ. Я все сразу ношу. — Хорошо. Антон понял, что на этом их беседа закончена. Он уже собирался уходить, но взгляд зацепился на россыпь трещин, умело спрятанных за шторой. Шастун понимал, что ему не стоит смотреть, но он должен был, просто обязан был увидеть, что сделал. Парень под неловкое «Не надо» Арсения отодвинул ткань и увидел аккуратно заклеенную скотчем дыру, а снизу ее обрамляли множество окровавленных острых осколков. Антон понял, что это его кровь, и смотрел как прикованный, раз за разом представляя в голове, как это было, как выглядело со стороны. — Я не смог отмыть у краев, — сообщил Арсений, подходя к парню, и его шаги казались оглушающими. — Когда ты ударил, я подумал, что ты поранил костяшки пальцев, но ты резко вытянул руку, и все это полоснуло по предплечью. В миллиметре от вен, как сказали потом врачи. У Антона подкосились ноги. Ему стало плохо. Может, от вида красных подтеков, а может, от того, как близко он вчера был к тому, чтобы умереть. В голове зазвенело, и парень почувствовал, как к больной руке стала приливать кровь. Стало больно. Шастун несколько раз сжал и разжал кулаки — подумал, что на него находит паническая атака, — а Арсений продолжил говорить. — Но я ведь тогда не знал, что это не вены. Все было в крови, а ты еще отключаться начал. Кто ж знал, что это не из-за того, что ты умираешь, — мужчина шумно дышал где-то за плечом, пока Антон продолжал смотреть на окно и представлять все услышанное, вдавливая пальцы в ладонь сильнее. — Но я рад, что обошлось. Я рад, что ты жив. Антон? Антон? Откуда кровь? Парень почувствовал, как его грубо усадили на стул, как взяли его забинтованную руку, как ладонь охладило дыхание Арсения. Шастун начал терять сознание. По щеке раздалось два мягких хлопка, вынуждая Антона открыть глаза. Он увидел, как Попов снимал с него пропитанный кровью бинт, и запрокинул голову, пока не получил еще один, уже более жесткий шлепок по щеке. — Не смотри, блять, на кровь. Просто не отключайся, — прохрипел Арсений, и парень послушался. В голове звенело, он смотрел наверх, пока мужчина вокруг него крутился, что-то делал с его рукой, тяжело дышал и матерился. Белый потолок приковал взгляд Антона, и он раз за разом прокручивал в голове фразы: «В миллиметре от вен» «Я рад, что ты жив» Парень не понимал, какая из них его не отпускала сильнее. Он был в шаге от смерти. Разве это не то, что он хотел? Не был уверен. Антону никогда не хватало смелости покончить с собой, сколько бы раз он не думал об этом, сколько бы раз не стоял на балконе, представляя в голове, как летит вниз. И, как он выяснил, недавно, он боится смерти. И сейчас, объединяя эти две фразы, смотря на потолок, он понял, что боится не просто смерти. Знал, что смерть сама по себе — не страшно. Страшно — умереть и ни разу не услышать «Я рад, что ты жив». Вот, что ему было страшно, вот, какой смерти он боится. Умереть, не принеся радости ни себе, ни другому. И пусть слова Арсения имели иной контекст, важна была сама фраза. Шастун почувствовал себя спокойно, наконец разгадав секрет «Я боюсь» из его сна и следом почувствовал, как возня с его рукой закончилась. — Ты останешься здесь, — безучастно проговорил мужчина, окончательно вырывая парня из размышлений. — Что? — Антон опустил голову, посмотрел на чистый бинт на своей руке и на мужчину, бледное лицо которого покрылось испариной. — Я не смогу спокойно спать, думая, что человек, которого я спас, возможно снова истекает кровью и лежит в обмороке. Ты спросил, можешь ли что-то сделать? Я отвечаю: останешься здесь. Голос Арсения, как и его лицо, выглядело не допускающим ни намека на возражение. Впрочем, Антон и не планировал отнекиваться. Да, он был согласен. Если это то, что поможет ему искупить вину, — хорошо, даже отлично. Он кивнул, после чего позволил мужчине сопроводить себя до кровати. Потом Арсений принес ему антибиотики и воду, снова оглядел руку и недовольно вздохнул. — Ты ведь хотел спать, — опомнился Шастун, когда мужчина выходил из комнаты. — Хотел, — остановился и повернулся. — Я могу поспать на полу, — парень, уже окончально пришел в себя, поэтому с уверенностью скинул с себя одеяло, собираясь встать. — Антон, в своей квартире я сам разберусь, где, кому и когда спать. Тем более мне нужно дождаться мастера, чтобы поменять замок, — Арсений поджал губы, снова оглядел парня и вышел. Шастун лишь пожал плечами, вновь накрывая себя одеялом. Вспомнил об антидепрессантах и вздохнул. Без них тяжело. Нет никакого контроля и чувству вины, и тревоге, и страху, и печали. Четыре всадника лично его апокалипсиса ворвались в это утро, вынуждая быть их рабом. Антону было интересно, изменилось бы что-то, если бы он по привычке выпил больше, чем полагается, окунаясь с головой в туман равнодушия. Было бы чувство вины за то, что он вытворял ночью? Была бы тревога из-за того, что Арсений стал свидетелем всего этого? Было бы так же страшно принимать последствия? Было бы так же грустно видеть пустые сине-голубые глаза? Едва ли. Парень только надеялся, что это пройдет, когда он наконец доберется до своих таблеток, а пока решил отдаться сну, спасительному сну.