Завтра никогда не наступит

Антон заперся в туалете и припал к идеально начищенному унитазу. Все деньги, потраченные на алкоголь, в момент были смыты в канализацию. Полегчало, только когда он преодолел еще три такие волны, а Арсений усердно сопровождал их стуком в дверь. Через еще энное время, которое Шастун провел, прижимаясь щекой к холодному ободку, у него скопилось достаточно сил, чтобы встать, умыться, прополоскать рот и выйти. — И что ты забыл в моей квартире? — дверь туалета хлопнула за спиной парня, пустив по стене мелкую дрожь. — Антон, будь тише, пожалуйста. А квартира вообще-то моя, — прошептал Арсений и поплелся за парнем на кухню. — Давай я тебя провожу до твоей? Шастун вальяжно уселся за стол, закинул ногу на ногу и посмотрел на ничего не понимающего мужчину, застрявшего в проходе. — Выгоняешь? Я думал, ты гостеприимный. — Я очень хочу спать, — Арсений замолчал на мгновение, но затем добавил: — И у меня нет никакого желания возиться с тобой, когда ты в таком состоянии. — А если бы я был в другом состоянии, то возился бы? — Антон выжидающе склонил голову и скривил губы в ухмылке. — Что, прости? — Это простой вопрос. Ответь, — несмотря на то, что градус в организме Шастун уже понизил, мания так быстро отступать не хотела и руководила этой игрой от и до. — Антон, давай… — Отвечай! — прикрикнул он и посмотрел на Попова исподлобья, ядовито и порочно. Антон не знал, какой ответ ему нужен и даже не знал, что за вопрос он задал и с какой целью. Единственное, что он знал, — цель есть. Ничего страшного, что он ее не понимает и не осознает. Ему просто хотелось услышать что-то удовлетворительное, может, приятное и именно в эту секунду. — Я ведь и так с тобой возился все это время, разве нет? — мужчина заламывал кисти и словно избегал встречи с пытливым взглядом парня. — Так вот, как ты это называешь? Возней? — Издеваешься? — Попов тяжело выдохнул и еле заметно кивнул, вероятно чем-то своему. — Я не знаю, что ты от меня хочешь, но, может, этот разговор потерпит до момента, когда ты хотя бы выглядеть будешь получше? Комментарий о внешнем виде задел Антона. Он резко поднялся со стула, продолжая смотреть на Арсения прямо и смело. — Чем тебе мой вид не нравится? — парень чуть вздернул голову вверх. — Ты пьяный в хлам, и у тебя все лицо в помаде, это как минимум, — мужчина все же сделал пару осторожных шагов к Шастуну и словно силой заставил себя остановиться в метре от него. — Ты был с девушкой? — А тебя ебать не должно! — парень, не понимая зачем, повысил голос и небрежно толкнул Арсения, но тот быстро перехватил его руку и сжал в своей. — Отпусти! — Антон, пожалуйста, не кричи! — Попов схватил и второе запястье Антона, стараясь сдержать его хаотичные попытки вырваться. — Не хочешь к себе, можешь лечь у меня. Хочешь? Давай я тебя провожу до кровати, а? Шастун дергался, словно над ним проводят обряд экзорцизма. В какой-то момент он понял, что это не работает, и тогда замер, напрягся и стал дышать тихо и еле заметно. — Отпусти, — требование было похоже на последнее слово преступника перед казнью, и для убедительности Антон повторил его еще пару раз. — Я отпущу, только не кричи, хорошо? — Арсений выпустил руки, не дожидаясь ответа, но сделал это медленно, так что оба почувствовали, как тепло чужой кожи сменилось прохладным воздухом квартиры. — Ну и мудак же ты, — резюмировал Шастун, вновь усаживаясь за стол. Игра, которую он затеял без цели и смысла, не удалась. Антон чувствовал, что ком эмоций, скопившихся в солнечном сплетении, ждет, когда он даст слабину, чтобы поглотить целиком. Он не знал, что это за эмоции и принадлежат ли они ему или мании, но не был в состоянии так глубоко копать. Хотелось кричать, ругаться, драться или заняться сексом в конце концов. Но первые три варианта разбились о непроницаемую уравновешенность Арсения, так что Шастун решил, что, прежде чем сдаться, он попробует все возможные варианты. — Ты меня хочешь? — обыденно поинтересовался Антон и вгляделся в лицо мужчины, которое после этих слов показалось совсем непроницаемым. — Ты обдолбанный, что ли? — Я задал вопрос, — по словам процедил парень, только сильнее злясь оттого, что не уловил в это мгновение ни тени положительного ответа в глазах Арсения. Арсений молчал, и это молчание убивало что-то внутри Антона. Парень знал, какой ответ хотел получить, и совершенно не был настроен обдумывать свой вопрос и последующие события, если Попов ответит утвердительно. Однако мужчина молчал, изводил взглядом раскаленного Шастуна, пялился выжидающе, словно смотрел глупый фильм и ждал, чем все обернется. — Да или нет? — повторил Антон, сильнее закипая, но мужчина продолжал молчать, и взгляд его становился все мягче и мягче, похожим на тот, каким родители смотрят на детей. Тишина становилось невыносимой, и Шастун чувствовал, что не справляется с самим собой. Эмоций становилось больше, и все они неумолимо брали верх. Антон чувствовал себя просто отвратительно, и особенно тяжело было понимать, что человек напротив не воспринимает его всерьез. Чтобы показать всю серьезность ситуации, парень лихорадочно завертел головой в попытках найти и бросить что-нибудь громко бьющееся. Под рукой ничего не оказалось, зато за свой спиной он заметил окно. С силой ударил в него рукой и только после этого понял, что сделал.

***

Антон не мог оценить, как долго он спал, но отчетливо чувствовал, что совершенно не выспался. Это было причиной того, что, просыпаясь под шумное и нервное дыхание Арсения, парень чувствовал себя скорее раздраженным, чем виноватым. Он открывал глаза медленно и еще медленнее изучал то, что его окружало, смиряясь с тем, что видел ровно столько, сколько ему позволяла темнота. — Ты знал, что ужасно много разговариваешь во сне? — прошептал загадочно Арсений, сверкая в ночи взглядом. — Что я говорил? — Антон по большей степени хотел узнать, зачем Попов его сторожит, но решил быть деликатным. — Я ничего не понял, но сначала подумал, что тебе больно и ты жалуешься. Парень издал звук, похожий то ли на усмешку, то ли на жалобный всхлип, и посмотрел на свою забинтованную руку, которую тоже было отлично видно, несмотря на отсутствие света. Ему действительно было больно, но он не знал, как сильно. Антон, конечно, ощущал, когда что-то болит, но чаще наслаждался этим чувством, а не пытался избавиться. Вероятно, это было причиной того, что рука не приносит ему столько дискомфорта, сколько могла бы. — Я думаю, мне пора к себе. — Разве мы не договорились? — Арсений нелепо поерзал на стуле и прищурился, вглядываясь в лицо парня. — Ну, я и остался. Сколько времени? — Час ночи. — Ты спал? — Пару часов, может, чуть больше, — голос Арсения становился все тише и неувереннее, пока не дошел до шепота. — А я уже выспался и могу пойти к себе, — сказал Шастун, повторяя интонацию мужчины. — Зайдешь завтра утром? — Зачем? — Хочу быть уверен, что ты жив. Либо напиши, номер дам. — Я зайду. Зайду, — Антон пару раз кивнул головой, убеждая скорее себя, и закутался в одеяло, собираясь уходить, но вовремя вспомнил, что одеяло не его и он не может утащить его с собой. — Где моя одежда? — Одежда? — мужчина повертел головой, видимо пытаясь вспомнить, в чем был Шастун, когда пришел. — А-а, ты про гейскую рубашку и заблеванные джины? — Да. — Я еще не стирал. Не обязательно переодеваться, иди в моей одежде, а утром отдашь. — Тогда до утра. — До утра, — Арсений шумно хлопнул ладонями по коленям и поднялся, чтобы проводить Антона до двери.

***

Антон не без удивления для себя отметил, что ему ужасно нравится не быть в своей квартире. Ему показалось, что эта бетонная коробка, уродливый потолок с желтыми лужами, нелепый серый шкаф и ободранные обои в коридоре — именно они удерживают его в депрессии, мешают все вспомнить и мешают зажить так, как хочется. В квартире Арсения он чувствовал себя свободно. В кабинете Наташи он чувствовал себя свободно. Даже в кафе он как будто дышал глубже и вдумчивее. Иногда Шастун думал о том, что такие выводы делать рановато и глупо, но все равно каждый раз оправдывал этими словами очередной поход к Попову в гости. Тогда Антон вернулся к мужчине утром и остался на завтрак. Они не особо разговаривали, но зато ему удалось осмотреть квартиру своего соседа. Она была словно изнутри светлой, аккуратная и чистая, несмотря на периодические ремонтные работы. Чувствовалось внимание и любовь. Парень немного завидовал, потому что его «дом» атмосферой напоминал скорее бункер, чем уютное гнездышко, хотя создавался под чутким руководством матери. Шастун вынужденно признал, что уважает такой подход Попова к месту жительства. Вечером того же дня парень снова оказался у Арсения. Мужчина пригласил его сам, даже не создавая каких-то предлогов, и Антон согласился. Тоже сам. Чувство вины медленно покидало голову, однако все еще заставляло быть добрее и аккуратнее с соседом. За ужином парень терпел увлекательные рассказы Попова о поездке в Европу, которую Антону тоже совершенно точно нужно повидать, раз он еще не был; о бизнесе, который отнимает больше, чем дает; и о Сереже, который сразу приобрел в голове Антона ярлык «Темная лошадка», но исключительно из-за описанных темных волос и смуглой кожи. Пережевывая ненужную информацию вместе с пловом, Шастун даже умудрился немного рассказать о себе. Вышло само собой, благо говорить особо не о чем. Так он поделился с соседом тем, что сейчас не учится и не работает, живет на деньги с продажи дома у озера и не увлекается ничем, кроме книг. Рассказал и забыл об этом, как о содержании любых других бесед с Арсением. Тем же вечером Антон перенес прием у Наташи и был этому рад. Во-первых, это давало ему возможность отсрочить допрос о ране на руке, а во-вторых — возможность подготовиться к новым воспоминаниям. И чтобы к ним подготовиться тщательно, парень стал приходить к Попову каждое утро и каждый вечер. Когда Арсений уходил на работу, парень шел к себе и делал все то же самое, что обычно: читал и курил; а когда Попов возвращался, то по пути стучал в дверь парня, и они вместе шли ужинать в квартиру мужчины. Так прошла почти неделя, и Шастун за это время ни разу не превысил дозу таблеток и ни разу не отключился на полу или за столом. Положительная динамика — так бы, наверно, сказала Наташа. В пятницу, возвращаясь из больницы, Антон смело называл свое настроение приподнятым: швы с руки сняли, до приема у Наташи аж целые выходные, а Арсений уже позвонил и сказал, что вернулся и заказал пиццу. Шастун сидел в такси и не мог отделаться от чувства, что едет не к себе домой, а к Арсу. Пусть территориально это одно и то же место, в голове это звучало и ощущалось странно и по-другому. Попов больше не казался ему навязчивым и придурковатым — может, только иногда, — но чаще казался совершенно простым. Шастун в какой-то момент понял, что они хотят одного и того же — простой жизни, только Арсений шел к этому откуда-то сверху, а Антон выплывал со дна. Так что спустя пару дней с той ночи парень даже перестал спорить с самим собой по поводу этих захаживаний в гости. Просто шел и все. Невнятная каша на завтрак оказалась лучше ветхой запеканки, а бесконечный треп соседа — не таким уж несносным. Единственное, что казалось Антону странным в сложившейся ситуации, — легкая зависимость от телефона. Он, конечно, не пропадал там днями и ночами, но всегда включал звук и всякий раз, когда приходило уведомление от лаконичного «Соседа», он его читал и даже писал что-то в ответ. «Сосед» Тебе долго? Пицца приехала

«Я» Нет.

«Сосед» Хорошо. У меня для тебя кое-что есть:) Парень прочитал и решил ничего не отвечать, заставив себя смотреть в окно. На этом его общительность заканчивалась. На смайликах с улыбочкой. Ему этот символ казался скорее подозрительным, чем веселым. Так и говорил «Я знаю кое-что, чего не знаешь ты». Антон с той ночи все время ощущал, что дыра в том месте, где должны быть воспоминания о «веселой» ночи, скрывает в себе что-то большее. Он, конечно, узнал у Димы все, что вытворял в клубе, но странное чувство его не покидало. Должна же быть причина того, что он разбил окно? Не мог же он просто поблевать, а потом пойти и ударить в стекло рукой? Антон точно знал, что не мог так сделать, но Арсений каждый раз увиливал от вопросов идиотским «Я не хочу это вспоминать», «Ничего такого», «Забей». — Ну, наконец-то, а то я уж думал, пицца не доживет до тебя, — сказал Попов, открывая дверь парню. — Разницы я бы все равно не заметил, — Антон лениво и аккуратно снял куртку и прошел на кухню, где как и всегда был благородно накрыт стол. — Что у тебя для меня есть? — О-о, — мужчина быстро ушел в комнату, а затем вернулся с книгой в руках. — Ты же говорил, что любишь читать, так что я решил купить тебе книгу, которая меня в свое время очень поразила. — «Комната Джованни»? О чем она? — Шастун принял книгу и небрежно повертел ее в руках. — А вот не скажу. Обсудим, когда прочитаешь. Все, давай есть, — Попов загадочно улыбнулся и тут же принялся раскладывать пиццу по тарелкам. Антон, как и всегда при выборе книг, вгляделся в обложку в попытках предсказать, о чем она будет. Под именем автора красовалась фотография молодого парня, чем-то похожего на самого Антона. Он лежал на кровати обнаженный, расслабленный, и часть его тела перекрывали стоящие на тумбе цветы. Все, что Шастун понял: книга о парне, о любви и что каким-то образом эта история связана с ним. Он решил, что прочитает ее. Показалось важным, что мужчина решил этим поделиться. — Спасибо, — опомнился Антон и отложил книгу на край стола, принимаясь за ужин. — Покажи, кстати, — Шастун сразу понял, о чем была просьба и неуверенно протянул к мужчине руку, а затем увидел, как лицо Арсения на секунду стало таким же, как в то утро. — Жесть. Раны выглядели ужасно. Порезов было примерно семь, какие-то глубже, какие-то нет, но все они были рваными и красными, свежими. Антон сначала думал, что они не будут его как-либо тревожить, но когда видел, как лицо соседа искажается даже при упоминании их, понял, что ошибался. Шастун их возненавидел, как вечное напоминание о своем безумии и глупости. Как символ страха, вины и собственной слабости. — Болит? — Арсений с тревогой уставился на Антона, а его пальцы застыли в нескольких сантиметрах от правой руки Антона. Парень смутился, одернул руку и закатил рукав кофты. — Давай есть. Шастун считал, что ему повезло: наступала осень, сентябрь, а это позволяло ему носить одежду с длинным рукавом не только на улице, но и в квартире. Он не хотел привлекать к себе много внимания, а особенно — внимание Попова. Каждый раз, когда он замечал этот взволнованный взгляд Арсения, ему хотелось уйти и снова запереться в своей квартире. Хотелось, но Антон так же прекрасно понимал, что уже не сможет так сделать. Он перешел грань и достиг точки невозврата, поэтому сейчас у него была дорога либо вперед, либо в могилу. Парень посмотрел на два огромных куска пиццы в своей тарелке, а затем поднял взгляд на Попова, который уже вовсю уплетал свою порцию, удовлетворенно прикрывая глаза. Антон смотрел как тот жует и изредка ловил ответный взгляд, который так и говорил «Ешь, ешь». Аппетит пропал. И приподнятое настроение куда-то пропало. Шастун вспомнил, как считал Попова энергетическим вампиром и вновь задумался над этим. За последние дни он не чувствовал себя обессиленным или уставшим, но эти мгновения показались ему другими. Он вдруг задумался над тем, что вообще делает в квартире Арсения. Зачем он приходит? Зачем с ним общается? Антон вновь посмотрел на кусочки и на соседа напротив, который с непонимающей и легкой улыбкой смотрел на него. Зачем? — Ты мне помогаешь, — отстраненно произнес парень и поморщился, будто каждая буква резала нёбо и сводила зубы. Арсений перестал жевать и улыбаться, а пицца со стекающим сыром застыла в его руке. — Чего? Шастун пожал плечами, что больше походило на судорогу, и, взяв в руку сочный треугольник, откусил большой кусок. Он жевал долго, отрывисто и резко, словно вместе с едой на зубах скрежетали только что произнесенные слова. Ни одна буква из фразы «Ты мне помогаешь» не должна была оказаться на свободе и быть услышанной, но Антон понял это не сразу. Сначала он осознал, что сказал, а потом — что эти слова для него значат. Ему не нужна была помощь посторонних, единственный вид помощи, который он принял — и то не сразу, — был от Наташи. И уже целых три года этот список не пополнялся и не уменьшался. Парень всегда считал, что если что-то и должно поменяться в его жизни, то само собой. И общение с Арсенией, которое просто существовало в этой вселенной, что-то меняло, хотя никто из них не ставил такой цели. Антону казалось, что он провел с мужчиной достаточно времени, чтобы распознать в нем «неравнодушного к чужим проблемам идиота». Но Попов таким не был. И хоть из глаз все равно сыпалась и обеспокоенность, и забота, если это можно так назвать, но они казались парню… естественными. От них не хотелось плеваться желчью. Шастун чувствовал, что от него ничего не ждут, ничего не требуют. И он не привязан, не зависим. Он остается самим собой, но ему чуть лучше. Он сам чуть лучше. Может ли он теперь смело сказать, что выздоравливает? А если да, то что потом? А если нет? А если все это — ложное? Антон положил откусанный кусок пиццы обратно в тарелку и посмотрел на Арсения, который, видимо, уже давно не ест и просто наблюдает. Шастун не понял. Не понял, в чем правда. Он не разбирался в таких вещах. Глаза напротив говорят ему, что все отлично. Но и глаза отца, бывало, говорили ему то же самое. И Шастун помнил прекрасно взгляд, который никогда не вызывал сомнений и всегда говорил, что все бессмысленно, — серые глаза мамы. Парень взял со стола книгу и медленно, тихо, словно призрак, направился прочь из квартиры своего соседа, не получив в спину ни одного слова. Он не выздоравливает. Он заболевает.