Завтра никогда не наступит

— Надеялся, что застану тебя здесь, — Антон оторвал взгляд от сливочной пены своего кофе и посмотрел на Диму, который практически бежал к нему. — Боже, ты что, в отходосах до сих пор? Мужчина по-свойски уселся за знакомый обоим столик у барной стойки. Антон слабой улыбкой поприветствовал друга и вновь уставился в кружку. — Ты не отвечал, — продолжил Позов, выпиливая в макушке парня свое недовольство и тревогу. — Да, прости, — он кивнул не поднимая головы. — Был занят. — После того, как ты сказал про свою руку, я сильно забеспокоился, ты же понимаешь? — Дима отодвинул в сторону напиток, привлекая этим внимание. — Я ведь помню, как ты на кровь реагируешь… — Поз, — Антон дернул головой, в надежде, что теперь его жест друг распознает и замолчит. — Я извинился. Хватит. — Ты мог хотя бы сказать, что сидишь на антидепрессантах, — не успокаивался тот. — Зачем? Чтобы ты мне нотации читал? — А ты всегда от людей худшего ожидаешь? — Дима усмехнулся ласково и отпил немного из кружки Антона. — Я бы знал, к чему готовиться. Вкусно, кстати. Миндальный сироп? — Ага, можешь допить. Я ухожу на прием, — парень поднялся со своего места тихо, словно пытался оставить свой уход незамеченным, и направился к выходу. — Я знаю, что у тебя прием через сорок минут, — бросил в спину друг. — Вернись за столик, Шаст. От Димы Позова, спустя годы, все еще веяло домашним теплом, беззаботностью и тыквенными оладушками, которые готовила для них его мама. Антон старался сделать еще один шаг в сторону выхода, но в ту же секунду сменил курс и поплелся к месту, с которого только что встал. Он понимал на каком-то из уровней сознания, что Дима не осудит, поймет и примет, что бы он не сказал и не сделал. Это был второй и последний человек в этом мире, который был способен на подобное отношение, и Шастун, конечно, не хотел этим пользоваться, просто сил выносить себя совсем не осталось. Все выходные он привычно провел в своей квартире, не отвечал ни Диме, ни Арсу, не выходил и старался лишний раз не вставать с кровати. Он, конечно, не планировал закрываться, но отчего-то, уже уходя из квартиры Попова, четко понимал, какими будут ближайшие дни. Подаренная книга так и осталась нетронутой, а пачек сигарет в блоке сильно поуменьшилось. Антон и Арсений сблизились. Не так. Арсений к Антону приблизился, и этому не находилось достойного объяснения. Парень привык к тому, что длительность его взаимоотношений с другими людьми вполне контролируется третьим фактором, а учитывая, что последние три года с ним была только Наташа, этим фактором были их приемы и, соответственно, деньги. Это не обижало его, а успокаивало. Давало возможность получать таблетки и точно знать, что пока она ему нужна, она с ним будет. Был Дима, и третьим фактором их отношений было прошлое, которое они провели на одном газоне. И появился Арсений, которого не держат ни общие воспоминания, ни деньги — ничто. — На вот булку, — Позов придвинул к парню тарелку. — Бог знает, сколько ты не ел. — Я ел, — Антон отодвинул от себя угощение. — Опять за старое, — Дима тепло улыбнулся, но принял отказ. — К слову, о еде. Катя зовет тебя на ужин. — Катя? — Причина моего лишнего веса, — улыбка Позова становилась все шире, а лицо Антона все более угрюмым. — Сможешь сегодня? — Не уверен, что… — Шаст, я понимаю, ты очень занятой человек, но пожалей товарища. Она меня запечёт, если я не приведу лучшего друга детства, про которого все мои подростковые байки. Антон неуверенно кивнул, понимая, что вряд ли примет подобное приглашение в действительности. Он еще не знал, что будет на приеме у Наташи и будет ли у него достаточно сил и желания, чтобы второй раз за день покинуть квартиру. С другой же стороны, это могло бы избавить его от Арсения, если тот все же решит постучаться. Хотя веры в это было ничтожно мало, ведь за выходные он так и не зашел, написал только пару раз и столько же позвонил. С какого момента Попов перестал преследовать? Антон никогда об этом не думал. Сначала мужчина, казалось, был вездесущ, заполнял и сотрясал собой воздух вокруг парня, а потом перестал. Ничего не говорил, когда Шастун решал уйти, не останавливал и не заходил. Демонстрировал свое безразличие? Давал свободу? Манипулировал? Понимал? — На самом деле мы сами решаем, какую дистанцию держать и держать ли ее вообще. Это важно понимать — это всегда наш выбор. И я в своей работе прекрасно осознанию, на каком расстоянии от пациента мне следует находиться. А то, какие у меня отношения с тобой, — наше осознанное решение. Мое и твое. И я решила перейти черту, а ты позволил мне. Так что… Антон, ты меня вообще слушаешь? Наташа постукивала ногой по полу, так что Шастун не мог быть на сто процентов уверен, что внимательно ее слушает. Стук отвлекал. С момента, как он пришел, она не переставала говорить о ситуации в клубе и событиях после нее — парень до сих пор не понимал, зачем засыпал подробностями ее скупое «Как в клуб сходил?». Поняв, что от него все еще ждут ответа, он медленно кивнул, спуская на себя продолжение лекции от психотерапевта. — Так вот, это наше решение. Но по большей степени мое, мое как врача и профессионала, которым я считалась и хочу считаться дальше. Я просто хочу, чтобы ты понимал, что подобные ситуации отразятся не только на тебе, понимаешь? — Антон не понимал, поднял голову и уставился в обеспокоенные глаза Наташи. — Если ты попадешь в руки другого врача, то, во-первых, тебя заберут в больницу на лечение, а во-вторых, меня будут ждать неприятности. — Извини, — парень вновь уставился на свои колени. — Я не виню тебя, а лишь говорю о том, к чему это может привести. Хорошо? — он кивнул. — Отлично, это прояснили. Так как ты провел эти дни? — То есть я осознанно позволил ему сократить дистанцию? — все же часть речи психотерапевта отложилась у Антона в голове, и он непременно решил озвучить первую залетевшую мысль. — Чего? — женщина поддалась вперед и вгляделась в лицо парня, словно пыталась прочитать его мысли. — Парень, ты где сегодня? — Почему я разрешил ему? Но и он — почему выбрал приблизиться? — Пожалуйста, обозначь хоть предмет обсуждений. Дима? Арсений? Кто-то еще? — Арс… Арсений, — Антон смотрел на стену и писал на ней свои мысли строчка за строчкой, чтобы не забыть, не потерять. И потом рассказал Наташе о прошедших днях, выкладывая в подробностях, что они делали и ели в понедельник, во вторник. Признался, что ждал вечернего стука в дверь с особым чувством, которое граничит между отчаянной тревогой и приятным волнением; сказал, о чем они говорили, о книге, и о своем внезапном уходе в пятницу. Все вывалил сплошным текстом, будто все выходные писал план для своей речи и репетировал ее десятки раз. — Почему ты ушел? Что ты почувствовал? — вступила женщина, когда Антон затих. — Наготу. Я сказал ему, что он мне помогает. А потом ушел. Они замолчали, смотря друг на друга выразительнее, чем могли бы быть слова. Психотерапевт знала, что для Шастуна значат такие слова, а он знал, что его поняли. Несколько раз женщина приоткрывала рот в попытках что-то сказать или спросить, но быстро пресекала себя и поджимала губы. Для Антона фраза «Ты мне помогаешь» сродни признания в любви или клятве в вечной службе. Что-то важное, то, что действительно искренне произносят только раз в жизни. Он видел, что вызвал этой информацией кучу вопросов у Наташи, как минимум потому, что в его голове скорее всего были те же. Что он имел в виду, когда сказал ему это? Он не знал. Он просто озвучил свою мысль, мелькнувшую на секунду. Озвучил, может, чтобы не потерять среди других, только не сразу понял, в какой обстановке ей было суждено прозвучать. Чем Арсений помогает? Он не знал. Присутствием или едой, словами или времяпрепровождением — чем-то. Почему ушел? Испугался, а может стало стыдно? А может, неприятно от самого себя? — Ты ушел, потому что… — Поторопился, — Антон не знал, как женщина распознала его последние мысли, но к вопросу уже отыскал ответ в своей голове. — Я подумал, что поторопился с выводами. Он знает обо мне много, а я о нем — ничего. Я не понимаю, почему он общается со мной, почему терпит меня, почему простил. — Подошел слишком близко, — закончила за него Наташа и кивнула, обозначив этим видимо конец темы. — Что насчет отношений твоих родителей? — Причем здесь они? — Антон подобрался на кресле, готовясь к неприятному. — Что ты хочешь знать помимо того, что отец бросил маму? — Ты говорил, что отцу удавалось приводить ее в чувства. Как именно? — Часто — осуждением, — замолчал, пытаясь вспомнить. — Не всегда так было. Шастун сначала вспомнил сцену его дня рождения, которая вернулась к нему на прошлом сеансе, а затем и десятки других сцен посыпались на него градом размером с теннисный мяч. Бывали моменты, когда отец еще казался любящим, а мать — живой. Тогда они устраивали пикники, ездили в парк развлечений, ходили в кино и театры. Тогда Антон был маленьким, и картинки эти в основном оказывались в голове из-за фотографий, в которых они — счастливая семья с горящими глазами. Сейчас эти кадры казались парню фикцией, созданной, чтобы не дать им всем скатиться в пучину отчаяния и безнадежности. Но ничего не вышло, и мать, а следом и сам Антон, покатились в эту пучину прямиком с самой высокой точки американских горок. — Она когда-нибудь срывалась? — сказала Наташа, когда парень закончил описывать всплывшие воспоминания о «счастливом» детстве. — Не помню такого. Всегда была спокойная и тихая. — Я не об этом. Она с собой что-то делала? — Антон понял, что женщина знает действительно много и вопрос этот задала не просто так. — Что она делала? — Шастун не помнил, поэтому решил получить информацию от Наташи, но она молчала, и ему пришлось рыться в своей памяти, чтобы отыскать ответ. Не сразу, может, спустя минут десять тишины, Антон вспомнил. Делала. Это был один из ужаснейших дней его жизни, не считая смерти мамы. Но на тот момент — самый ужасный. Отец старался сделать все, чтобы он ничего не увидел и не понял. Но кровь имеет удивительное свойство оставаться на поверхностях так же прочно, как в памяти. Ему было шестнадцать, когда это случилось. Он по обыкновению был в своей комнате, когда услышал крики отца. Сквозь музыку в наушниках. А когда решил выйти и посмотреть, что творится, родители уже быстро усаживались в машину. На столешнице были едва заметные красные разводы, а в мусорке лежала куча окровавленных бинтов и ваты, наспех закутанных в пакет. Так что Антон знал достаточно, когда мама с перебинтованной рукой оказалась на пороге его комнаты. Он плакал и все повторял «Зачем?», но женщина отмахивалась и говорила, что случайно поранилась и как никогда бережно стирала с его лица горячие слезы. Через бинт все еще сочилась кровь, а мать улыбалась нелепо и грустно, и Шастун знал, что грусть в ее глазах — не от его слез и тревоги, а от провалившейся попытки расстаться с жизнью. И это знание кровоточило сильнее руки матери. — Он не справился и бросил, как хромую собаку, от которой легче избавиться, чем ухаживать, — резюмировал Антон, смахивая с щеки непрошенную слезинку. Наташа молчала и вглядывалась в лицо парня, как в чужое. Она впервые увидела его слезы и видимо боялась испортить интимный момент их беседы, поэтому долго не решалась что-либо сказать. Шастун осторожно кивнул, давая понять, что готов идти дальше. — Ты боишься такого же для себя? — спросила она.

***

Антон стоял у двери в квартиру Димы и переминался с ноги на ногу, не решаясь позвонить в звонок. Он все же принял приглашение, но не из заботы о друге или желания избежать возможной встречи с Арсением. Он пришел потому, что не смог находиться у себя в квартире. Воспоминания о первой попытке суицида матери лишили парня возможности спокойно быть в месте, которое насквозь создано ей. Он сопоставлял себя ей и глубоко в душе ждал для себя такой же судьбы. Едва ли осознавал это, но чувствовал кожей, что она — не его; видел глазами, но не своими; слушал людей так, как услышала бы мать, обессиленная своим недугом. Антон неуверенно позвонил в дверь, и ее тут же распахнул Дима, словно поджидал, когда он наберется смелости на этот незамысловатый жест. — Добро пожаловать! — торжественно объявил он, рукой приглашая парня внутрь. В квартире пахло запеченой курицей, горячим домашним очагом и женщиной. Антон забыл, а может не знал, какого это — ощущать в доме женщину. В этой квартире эта энергия была схожей с той, которую он ощущал в доме Димы, когда они были детьми. Шастун понял, почему эти двое вместе еще до того, как лично познакомился с Катей. Она была энергичной, живой и улыбалась точь-в-точь, как улыбалась ему мама Димы: нежно и заботливо. Они подходили друг другу так, как подходят друг другу элементы пазла. Каждый из них был отдельной деталью, но только вместе они могли создать целостную картину. Это завораживало. — По маминому рецепту, — Позов светил улыбкой так ясно, как не светит солнце в самый погожий летний день. На стол опустились тыквенные оладушки, и Антона замутило от одного их вида. Он их любил всем сердцем, потому что эти оладушки стояли перед ним каждый раз, когда в доме было неладно. И они спасали, несли в себе то, чего парень еще не успел заслужить. Добро и ласку, которую не просил, но ему давали сполна, поэтому он возвращался в свой тихий и жесткий дом сытый и почти веселый. Шастун уже не был уверен, что поход в гости ему хоть чем-то помогает. Он был рад за друга, но чувствовал раздражение. И это раздражение вселяло чувство вины. Чужое счастье не делало его счастливым и вряд ли могло. Чужое счастье его обижало, потому что ему было недоступно. И такая жизнь — тоже. Обида и злость змеёй грелись на сердце, копили яд и только хрупкая рука уважения удерживала этот яд, поглощая его собой. — Так вы правда жили прям рядом с озером? — Катя жевала и говорила одновременно, что выглядело забавно и раздражающе. — Я же показывал тебе фотки! — Дима без перерыва улыбался и смотрел на жену так, как, наверно, смотрят на самое дорогое в жизни: Антон, наверно, смотрит так на свою перевернутую сигарету. — Не верю я твоим фоткам! Пусть вот мне человек скажет, как было, — девушка игриво отпихнула мужа и вилкой с куском куриного мяса ткнула в парня. — Антош, прям двор в озеро выходил? — Прямо в озеро, — подтвердил парень, чуть поморщился и резко кивнул. — Мы в него иногда прям на великах съезжали, — дополнил Позов, и Антон с ностальгической улыбкой закивал активнее. — А потом мы остались без великов, — подытожил он и с доступной ему степенью приязни любовался смехом супругов. — И как я только за тебя такого дурачка вышла! — Да ладно, ты меня такого и полюбила, — Антон слушал и смотрел на них, вбирая себе в память картинки семейной идиллии, словно слезы русалки в священный грааль. — Тебе кажется. Просто все хотят быть любимыми такими, какие есть, — резюмировала девушка, замолкая с очередной порцией жареной картошки. В кругу семьи Позовых парень провел часа три, не меньше. За это время он был рад, расстроен, потерян и вновь рад. Он завидовал и для себя этого не скрывал. Не наличию жены, настроенному быту и уютному дому, а любви. Антон понял, что не знает о любви ничего. И почему-то решил, что у Димы и Кати она такая, какой должна быть. И вот такой любви он и не знал. Не ощущал ни к себе, ни к другим, ни от других. Иногда ему казалось, что они врут, что это спектакль, который специально для него разыгрывают два превосходных актера, и только взгляды мешали этой теории быть настоящей. Не существует в мире человека, способного так сыграть любовь. Похоже — возможно, но так — никогда. Шастун многое понимал по взглядам — это помогало ему в детстве ориентироваться в атмосфере его собственного дома. Поэтому он знал, как люди смотрят, когда злятся, когда грустят, когда врут. Но когда любят — это было новым. Он запомнил этот взгляд, снова и снова прокрутил в своей голове, чтобы положить эту картинку на самое высокое и значимое место. Чтобы была, зияла как тайное стремление, недостижимый идеал, далекая и желанная звезда.