Страж | Усмиритель душ | Guardian | 镇魂

— Ты нормальная вообще? — нахмурившись, спросил Чжао Юньлань. Ван Чжэн промолчала и уставилась в землю. Взгляд её казался отсутствующим, как всегда бывало, если она смотрела в одну точку. — Я бы очень юной, — спустя какое-то время, наконец тихо заговорила она. — Мне даже семнадцати не исполнилось. Я ничего не понимала, была глупой и наивной. Я не видела дальше своего носа. Не задумывалась о рисках. Не понимала, что избранный мной путь ведёт во тьму… Я и Сан Цзань были близки с детства, как в «Я рвала цветы, он на палочке скакал». Он не был мне чужим, хотя мы были из разных слоёв общества… И вдруг батюшка решил его убить. Естественно, несомненно, я воспротивилась. — Ты спрятала его от родителей, — бесцеремонно заявил Чжао Юньлань. — Будто подросток — любовное письмо. Ван Чжэн бледно улыбнулась. — Не без того. Я тогда винила батюшку. Мне было так стыдно. Наш вождь, мой великий батюшка потерял всякую совесть. Как он мог так поступить? Чжао Юньлань промолчал. Он всё ещё кисло хмурился, однако взгляд немного смягчился. — Есть ли в мире такое место, где все свободны и равны перед друг другом? — тихо вздохнула Ван Чжэн после долгого молчания. Все молчали. — Есть, — немного погодя вдруг подал голос Чжао Юньлань. Ван Чжэн и Палач одновременно на него посмотрели. Чжао Юньлань всё ещё был бледен, и тёмно-серый воротник рубашки только подчёркивал тусклость лица. Он выглядел измождённым, на нижней губе блестела кровь, лишь глаза ярко сверкали. Огонь в них не гас никогда. Казалось, ничто не способно погасить внутренний свет Чжао Юньланя. — Перед смертью все равны, — помолчав, медленно пояснил он. Палач, чей лик был скрыт тёмной дымкой, не удержался. — Неужели всё так безнадёжно? Зачем же тогда смертные борются всю жизнь? Что они ищут? — спросил он. — Слишком жестокие слова, линчжу. — Дажэнь, смотри шире, — Чжао Юньлань спокойно взглянул на него. — Что такое справедливость? Равенство? Справедливость для одного строится на несправедливости по отношению к другому. Когда голоден и нищ, хочешь, как и другие, быть сытым и тепло одетым. Когда сыт и одет, хочешь, как и другие, быть уважаемым и значимым. Когда уважаем и значим, то от безделья просто хочешь иметь больше, чем другие. До самой смерти вечно за чем-то гонишься. Не сам ли человек ли решает, что справедливо, а что нет? Палач на мгновение онемел — и сдержанно улыбнулся: — Восхитительный выверт логики. Чжао Юньлань в ответ усмехнулся и перевёл тему: — Итак, Сан Цзань победил, убил твоего отца, стёр имена с камня, упразднил рабство. Что дальше? — Все дела в племени начали обсуждать на общем сходе. От каждой семьи выступал глава, все высказывали свои предложения и договаривались друг с другом. Чьё мнение преобладало, те и побеждали, — сказала Ван Чжэн. — Это придумал Сан Цзань. У него не было образования, он никогда не покидал гор, однако понимал принципы неизвестной ему демократии… Во все времена люди хотели одного и того же. Чжао Юньлань согнул одну ногу в колене и опёрся на неё руками. Несмотря на небрежную и расслабленную позу, взгляд его был серьёзен, а слова резали острым ножом. — Сход тебя и приговорил? Ван Чжэн остолбенела от неожиданности. Свет в её глазах померк. Она долго молчала. Чжао Юньлань уже решил, что ничего больше не скажет, как вдруг она заговорила: — Я… Мне некуда было пойти. У меня не было своего дома, я жила у Сан Цзаня, на полном его попечении. Я ничего не умела делать. Матушка обучила меня только, как ухаживать за собой и управлять рабами. Я не умела ни работать, ни охотиться, ни следить за домом… Одна девушка мечтала выйти замуж за Сан Цзаня. Она умоляла своего батюшку сосватать её. Сан Цзань отказался. В порыве гнева она сбежала в горы. Когда её нашли, она уже была мертва. Говорят, оступилась, скатилась по склону и ударилась головой о камень. Её батюшка обвинил меня. Он созвал сход, где обозвал меня дочерью вождя шавок, назвал ведьмой. Он сказал, что они пощадили меня и позволили жить, а я не оценила их дар, не исправилась и целыми днями только ем и бездельничаю. Он заявил, что я околдовала Сан Цзаня и из ревности прокляла на смерть его девочку. Он потребовал… Потребовал меня обезглавить. Ван Чжэн задрожала, её плечи затряслись. В то время она искренне считала, что отец ошибается. Всей своей юной душой верила: соплеменники не должны быть рабами, не должны жить в бессилии и быть невластными над собственной судьбой. Они же живые люди. Как и Сан Цзань, она тогда мечтала о всеобщей свободе и равенстве. Надеялась, что все они будут счастливо жить в достатке и благополучии. Однако те, кого она любила и кому сочувствовала, на самом деле ненавидели её. — Батюшка той девушки предложил голосовать. Кто против, руку не поднимает. А кто за — кто согласен с тем, что меня нужно обезглавить… — едва выговорив «обезглавить», она не сдержалась и зарыдала. В тот день все в племени, лучась довольством, пришли на сход. Она помнила, как плотной волной взметнулись руки. С высокого помоста ей показалось, что злые духи вытянули к ней когти из глубин мрачной реки подземного царства. Почти все подняли руки. Толпа, беспросветно невежественная и лишённая жалости, равнодушно и бесчувственно смотрела на связанную юную девушку. Они единогласно пришли к ошеломляющему выводу: её нужно казнить. Отрубить ей голову. Люди даже самый яркий огонь в сердце погасят и пепла не оставят. Никто и не вспомнил, чем она пожертвовала ради победы… Или решили, что она преследовала свои тайные цели. Слёзы крупными каплями падали вниз и, обращаясь струйками дыма, мгновенно растворялись в воздухе. Ван Чжэн постепенно истончалась и бледнела. Она умерла триста лет назад и давно уже не могла плакать, но боль рвала ей сердце, и она, сжигая себя, рыдала. — Не плачь. — Чжао Юньлань мягким жестом взял Ван Чжэн за подбородок и пальцем стёр капельки слёз. Ласково прикрикнув, он прижал к её лбу зажатый меж пальцев закрепляющий душу талисман — и плач вмиг стих. Ван Чжэн уставилась на Чжао Юньланя большими невинным глазами и, встретив ласковый глубокий взгляд, на мгновение остолбенела. — Забирайся, — вытянув руку с Зеркалом откровения, велел он. Ван Чжэн вдруг охватило необычное чувство — ей показалось, что он всё знает и всё понимает. Как будто ему доступна истина. В оцепенении она медлила, но затем мягкая, но неуклонная сила потянула её в Зеркало откровения. — Ночью я тебя выпущу, — шёпотом пообещал ей напоследок Чжао Юньлань. Когда Ван Чжэн исчезла, воцарилась тишина. Чжао Юньлань будто в изнеможении закрыл глаза. Палач, помолчав недолго, похлопал его по плечу. — Не спи. Клин гор и рек знатно тебя потрепал. Если уснёшь, только что сцепленная душа, распадётся. Отдохнёшь попозже… Под сердцем всё ещё ноет? — Терпимо, — с силой потерев межбровье, ответил Чжао Юньлань — Меня просто весь день мутит. Негодная девчонка совсем не знает меры в отраве! — Я лучше тебя отведу, а затем вернусь за Клином гор и рек, — сказал Палач. Чжао Юньлань отмахнулся, натужно притворяясь бодрым. В конце концов, не выдержав, он жалобно попросил: — Могу ли я покурить? Палач ничего сказал. Чжао Юньлань принял молчание как знак согласия, быстренько прикурил сигарету и, словно заядлый курильщик, дважды глубоко затянулся. Палач не ощутил ни капли побочного дыма — казалось, лёгкие жадно всё поглотили. Чжао Юньлань, наконец насладившись табаком, немного пришёл в себя. — Я в порядке. Когда кровь сплюнул, стало полегче. Клин гор и рек застиг меня врасплох, не ожидал его здесь встретить. Дажэню не стоит обо мне беспокоиться. Не нужно задерживаться из-за меня. Дар стоит поскорее забрать, пока его не увели из-под носа как Часы перерождения. Палач оцепенел. — Ты тогда меня видел? Чжао Юньлань удивлённо на него посмотрел. — Я же не слепой. К тому же посланец теней принёс ордер на убийство ючу. Кто такой дерзкий? Кто осмелился дёргать тебя за усы? Палач промолчал. — О, я просто так ляпнул, — заметив чужое затруднение, немедленно пояснил Чжао Юньлань. — Не рассказывай. Просто я же отвечаю за дела в мире людей. Если вдруг нас это коснётся, прошу дажэня меня предупредить. Палач в ответ едва слышно что-то коротко буркнул. Чжао Юньлань, оживая на глазах, решительно встал, бросил окурок в снег и замял ногой. Он достал из кармана смятый талисман, скатал в шарик и съел. — Ну и гадость, не прожевать. Дажэнь, прошу? Палач кивнул — и развеял пелену. Они вновь предстали перед Клином гор и рек. Несмотря на съеденный укрепляющий душу талисман, Чжао Юньлань по-прежнему чувствовал пробирающую душу жестокую и ледяную силу. Засунув руку в карман, он вздёрнул подбородок, выпрямился и внимательно взглянул на гигантскую и будто рвущуюся к сердцу земли стелу. Он только теперь заметил, что её поперечное сечение образует правильный восьмиугольник — идеально ровный и острый. Палач прошёл вперёд шагов на десять, остановился и сомкнул ладони перед собой. На них вдруг налетел яростный ветер. Капюшон и мантия взметнулись — казалось, ураган вот-вот сорвёт их. Палач тем не менее никак не отреагировал. — Дух горы! — глухо сказал он. Клин гор и рек задрожал, за ним — земля, за ней — заснеженные пики — и вслед из недр гор донёсся глухой, раскатистый рокот. Будто духи, веками дремавшие под ледяными скалами, вдруг пробудились и чудовищно застонали. А затем — небо заволокла тьма. Внезапно вокруг замелькали эфемерные тени. Чжао Юньлань с трудом посмотрел в лицо бушующему ветру и увидел в зыбком воздухе нечто похожее на призрачное видение. Ван Чжэн — юная и невинная, совсем ещё ребёнок, — застыла в стороне от толпы и смотрела на возвышение, где стоял молодой мужчина. Склон у его ног был залит кровью и завален бесчисленными трупами. Мужчина был красив несмотря на лохмотья и кровь на лице. Будто почувствовав, он обернулся, увидел Ван Чжэн — и искренне, почти по-детски улыбнулся. Мужчина вдруг взревел и замахнулся огромной лопатой на каменную плиту за жертвенным алтарём. Выжившие, вытянув шеи, внимательно следили за ним. Когда он уронил плиту, то помолчал мгновение, а затем во весь голос хрипло выкрикнул одно слово. Чжао Юньлань не разобрал речь, однако смысл был ясен и так. Мужчина, с ног до головы покрытый кровью и грязью, победил, но в нём горела не ярость, а скорбь и негодование. Он задыхался и почти захлёбывался слезами — свобода после многовекового рабства оглушала. Люди, до этого молчавшие, подхватили его клич, и эхо разнесло над ущельем крики и рыдания. Видение истаяло. Клин гор и рек медленно пополз из земли вверх. Палач вытянул ещё палец. — Дух реки! Чжао Юньлань, не двигаясь, стоял на месте. В его глазах, покрасневших от резкого северного ветра, отражался угольно-чёрный Клин гор и рек. Чжао Юньлань накрыл ладонью циферблат Зеркала откровения. Он будто пытался утешить и хоть немного согреть запертую в них душу, обречённую на вечное скорбное одиночество. По барабанным перепонкам внезапно ударил пронзительный вой. Чжао Юньлань инстинктивно дёрнулся — и голова вновь заныла. Накатило головокружение, а он ведь только пришёл в себя. Вой не замолкал, а лишь усиливался. Звучал всё громче и громче. Всё отчаянней и надрывней. Всё нестерпимее и нестерпимее. Он будто когтями рвал душу. Чжао Юньланя затошнило. Палач взметнул полы мантии — их вновь окружила дымчатая пелена. Звук вмиг стих. Клин гор и рек медленно погрузился обратно в землю. Чжао Юньлань почувствовал во рту мерзкий вкус крови. Он проверил — действительно, случайно прикусил язык. — Что это было? — спросил он. — Вой бесчисленных душ, — ответил Палач. Голос его в кои-то веки утратил прежнее спокойствие — в нём слышался оттенок тревоги. — Я поспешил. Нельзя было действовать так грубо.