Страж | Усмиритель душ | Guardian | 镇魂

Палач сел там, где стоял. — Клин гор и рек здесь уже вечность, — вскоре начал он, когда к нему вернулось привычное спокойствие. — Девушка сказала, что Сан Цзань очистил имена с плиты за жертвенным алтарём. Это должно было освободить запертые души. Я совсем не ожидал… Мёртвые не плачут — плач разрывает душу. Мы же определённо услышали единый отчаянный стон бесчисленных душ. От такого даже горам не поздоровится, что уж говорить о нас. Заложив руки за спину, Чжао Юньлань молча стоял у него за спиной. — Непредвиденная случайность, — сказал Палач. Не успел Чжао Юньлань ответить, как часы внезапно вспыхнули — и белая тень без оглядки стремительно метнулась к Клину гор и рек. Он мгновенно выпустил из ладони полупрозрачные нити и схватил её — беглянка отлетела только на метр, даже из циферблата не успела полностью выбраться. Ван Чжэн на миг остолбенела, затем опустила взгляд. Человек и призрак уставились друг на друга. В её глазах блестели непролитые слёзы — талисман на лбу так и не позволял ей плакать. Чжао Юньлань же с каменным лицом смотрел в ответ совершенно безучастно. — Один раз ты от меня улизнула, — холодно сказал он. — Сумей ты скрыться от меня ещё раз, лично голову бы себе отрубил тебе на потеху. Ван Чжэн молча отпрянула, но нить крепко её держала. У Чжао Юньланя нервно дёрнулся глаз и взгляд посуровел. Ван Чжэн невольно испугалась и опустила голову. В конце концов Палач легонько потянул Чжао Юньланя на себя. — Линчжу, не гневайся. Давай спокойно всё обсудим, — спокойно посоветовал он. Чжао Юньлань бросил на Палача короткий взгляд — дескать, моя подчинённая, хочу и ругаю, — однако из уважения всё же как можно мягче обратился к Ван Чжэн: — Думаешь, если пожертвуешь себя Клину гор и рек, то успокоишь эту ораву ноющих от обиды душ? Не понимаю. Ты действительно считаешь, что «Искренность и преданность растопят даже металл»? А может мнишь себя самой важной? — чем дольше он говорил, тем сильнее злился, и под конец рявкнул: — Дура! Ван Чжэн задрожала. На шее отчётливей прорезались тонкие алые шрамы, талисман на лбу затрепетал. Она выглядела забавно, будто девушка-зомби из третьесортного фильма ужасов, но смеяться почему-то никому не хотелось. Чжао Юньлань, накричав на Ван Чжэн, выпустил пар и немного успокоился. Он присмотрел место рядом с Палачом и тоже сел на землю. — И ты устраивайся, — велел он великодушно, кивнув Ван Чжэн. Нить, удерживающая её, сплела в воздухе серебристо-белый одноместный стул. В Ван Чжэн не было ни следа той особой пылкости и открытости, что свойственны народам холодных и суровых краёв. Возможно из-за того, что существование её было слишком длинным. Она всегда была хмурой, молчаливой и неуместно сдержанной. Вот и сейчас она тихо и неподвижно сидела на стуле, только иссиня-чёрные волосы, облаком расплескавшись по воздуху, едва заметно колыхались. Чжао Юньлань, проваливший несколько попыток, наконец сумел взять себя в руки. — Если быть вдумчивым, окончание истории иногда можно угадать, — медленно сказал он. — Знаешь, почему? Ван Чжэн молча подняла взгляд. — Потому что так суждено и произойдёт в любом случае, — вздохнул Чжао Юньлань. — Судьбу в одиночку никак не переломишь. — Как ты?.. — пробормотала Ван Чжэн. — Я просто понимаю таких людей, как Сан Цзань, — сказал Чжао Юньлань. — Всего его предки были рабами. Ярмо передавалось от отца к сыну. Никто не сопротивлялся, а он — восстал. Покорность — это не о нём. Такому выдающемуся благородному человеку легче умереть, чем потерять честь. Он, возможно, даже примет смерть с достоинством, но никогда не позволит унизить себя. Ведь что самое важное для мужчины? Не богатство, не слава и уж точно не карьера, а возможность дать семье мирную сытую жизнь и защитить тех, кто дорог. — Линчжу тоже так думает? — не удержавшись, шёпотом спросил Палач. — Судьбу не навяжешь. — Чжао Юньлань даже представить не мог, с чего это Палач заинтересовал всякой ерундой, поэтому просто продолжил: — Что я за тварь такая, если у меня не хватает духу защитить того, кто предан мне всей душой, заботится обо мне и понимает мои потребности? Достоин ли я вообще после этого называться человеком? Палач невозмутимо сидел, положив руку на колено, но едва Чжао Юньлань договорил, как ладонь в рукаве незаметно сжалась в кулак. — Линчжу склонен к глубоким чувствам и крепкой верности, — немного погодя, тихо проговорил он. — Не знаю никого, кто был бы его достоин. — А? — услышав похвалу, Чжао Юньлань остолбенел — прозвучало это весьма странно — и рассмеялся. — Дажэнь, что вы! У меня от ваших слов мурашки по коже. Палач мягко улыбнулся, но отвечать на смущённую благодарность не стал. — Сан Цзань желал, чтобы все жили в равенстве и достатке, — проговорил он. — Ради своих людей он взял на себя бремя вины, рискнул всем — и воплотил эту, казалось бы, недостижимую мечту. Однако точно не ожидал, что случится потом. — Умри моя любимая женщина от чужих рук из-за моих же правил, я бы возненавидел убийц — даже сильнее, чем ненавидел прежнего вождя, — добавил Чжао Юньлань. — О да. — Палач поднял голову и посмотрел сквозь дымчатую пелену на неподвижную громаду Клина гор и рек. — И даже рассечённое на куски живое тело не утолило бы жажду мести в сердце. В его голосе звучал могильный холод. Ван Чжэн пробрало до нутра, и она невольно спряталась за Чжао Юньланя. — Тебе обезглавили у него на глазах? — спросил Чжао Юньлань. — Они посадили его под домашний арест, — покачала головой Ван Чжэн. — Отец той девушки сказал, что это ради его же блага, ведь я его околдовала. — Он забрал твоё тело? — помолчав, спросил Чжао Юньлань. Ван Чжэн кивнула. — То есть, когда ты сказала, что тебе нужно предать тело земле, ты меня обманула? Ван Чжэн опустила взгляд и, помедлив, кивнула. Чжао Юньлань какое-то время хмуро смотрел на неё, затем отвёл взгляд. — Больше так не делай, — сухо сказал он. — Следовательно, Сан Цзань предал твоё тело воде? — отметив, что Чжао Юньлань несколько смягчился, своевременно спросил Палач. Ван Чжэн глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. — Да. У нас считалось, что горы — это символ страха и неволи, а реки — свободы и надежды. Вода не знает ни препон, ни преград. Когда умирали рабы или преступники, их головы закапывали на горе. А знать или старейшин после смерти предавали реке и отпускали на волю волн. Меня должны были сжечь, но ночью он тайком выкопал мою голову, отрезал голову той девушки, заменил тела. На берегу реки он пришил голову обратно, затем обернул меня в чужой посмертный покров, потом обнял и всю оставшуюся ночь рыдал. А на следующий день наблюдал со стороны, как посторонние предавали меня реке. Ван Чжэн, чуть приподняв голову, нежно провела пальцами по алой линии шва. Обычно вид тонких стежков на шее внушал ужас, но теперь — вызывал необъяснимую глубокую печаль. Что он чувствовал, когда отмывал от грязи пожелтевшее лицо? Когда касался пальцами безжизненно-бледной кожи? Когда пришивал голову к телу? Он, возможно, даже не успел признаться. Не рассказал ей о глубоко спрятанных тайных чувствах. Время безжалостно и коварно. Чуть замешкаешься — оно обманет и всё перемешает, отберёт путь назад и оставит только рваную рану на сердце. Мужчины, каждый думая о своём, молчали. — Вода забрала моё тело, а я осталась, — продолжила Ван Чжэн. — Я наблюдала за ним. Он изменился. Изначально Сан Цзань, мой обвинитель и ещё один старейшина по очереди возглавляли сходы. Они выбирали обсуждения, а другие голосовали. Сан Цзань взял в жёны внучку второго старейшины. Они объединили силы и, подставив и оклеветав, избавились от первого. В итоге через два года моего обвинителя на сходе тоже приговорили к смерти. Чжао Юньлань вытащил сигарету, поднёс к носу и легонько понюхал. — Через год и второй старейшина умер. Все думали, что от старости, немощи и болезни, но я видела, как Сан Цзань подсыпал ему яд, — Ван Чжэн едва заметно дёрнула бровями, будто ей до сих было сложно смириться с реальностью. Яд — оружие трусов. Великий герой превратился в подлого отравителя. Немыслимо! Он был бесчестен не только с теми, кого пожелал тайно извести, но и с самим собой. — Он убил жену, едва начавшего ходить сына… Всех кровных родственников, — Ван Чжэн сжала полупрозрачными пальцами невесомую белую юбку. — Накануне похорон каждому убитому он тайком отрезал голову и закапывал на горе. Голову подменял булыжником, поэтому в реке тело тонуло, а не уплывало прочь. В конце концов не осталось никого, кто мог бы бросить ему вызов. Его авторитет был непререкаем. Он несколько лет плёл интриги, в итоге его избрали вождём. Они думали, будто голосуют по своей воле, но на самом деле стали жертвами его козней. Вождём был выбран тот, кто полностью контролировал свой народ — и мечтал его уничтожить. В племени началась борьба между группировками. Сан Цзань намеренно обострял противоречия между соперниками: одних поддерживал, других теснил… Юноша — некогда честный и храбрый — превратился в отъявленного интригана. Юноша — некогда всю ночь напролёт рыдавший над телом возлюбленной — вырос в опасного и хладнокровного убийцу… Совсем как те добрые люди, мечтавшие трудиться только ради сытой и счастливой жизни, в один миг обратились в монстров и отправили на казнь юную невинную девушку. Обрекли её душу на неизбывный ужас и вечное рабство. — На пятнадцатый год моей смерти в племени вновь вспыхнула смута. Рабы, веками жившие под гнётом, разделились на две группы и направили оружие друг на друга. Они бились так, как не бились прежде — жестоко и отчаянно. Весь день и всю ночь. Ущелье было завалено трупами. Дети, залитые кровью, рыдали над телами. Высоко в небе, не торопясь опускаться, кружили привлечённый мертвечиной стервятники… Сан Цзань отвёл выживших к жертвенному алтарю — и поджёг спрятанное там масло. Когда пламя окружило его, он перевернул плиту у подножия Клина гор и рек. — Голос её увял: — На той самой плите, которую он когда-то очистил. На символе вечного рабства он выгравировал имена каждого. Огонь, будто желая выжечь ущелье дотла, всё горел и горел. А Клин гор и рек, будто бесстрастный столб позора, безразлично возвышался над всем безумием… Душам было из-за чего выть.