Сумерки богов

Он лежал, боясь взглянуть, задыхаясь от слез и смертной тоски по брату. — Ники? — слабый, мучительно слабый голос заставил его вздрогнуть. А потом он услышал возбужденные голоса проснувшихся ребят и открыл, наконец-то, глаза. Слезы текли и текли, и он никак не мог уговорить себя разжать объятия. Впрочем, Марти тоже цеплялся за него, растерянно моргая и озираясь по сторонам, словно не в силах поверить, что жив и находится среди живых. Дурдом прекратила Хема, возмущенно шлепнувшая Ника по руке. — Он же кровью истечет! Отпусти его! Марти уложили на один из матрасов, подсунув под голову круглую продолговатую подушку-валик. Саиф умчался за помощью, а Ник прижимал руку к кровоточащему боку брата и бесконечно зажмуривался и кусал губы, чтобы проснуться. Но он не спал. И Марти был рядом, пусть и совсем слабый и истекающий кровью. Дверь распахнулась, и в комнату вошел старый хрыч в сопровождении верного Нимы. При виде Марти его узкие прикрытые тяжелыми веками глаза раскрылись чуть шире. Он отрывисто произнес несколько слов, и Нима тотчас же сорвался с места. Ребята расступились, давая дорогу старику. — Это мой брат Марти, — пробормотал Ник, не глядя на него, — спасите… спасите его… пожалуйста! — Ты вывел его из сна! — в голосе старика слышалось глубочайшее изумление. — Ты спас его! — Еще нет! — в отчаянии выкрикнул Ник и разрыдался, отнимая руку от глубокой сквозной раны в боку. Но старик уже снова обрел невозмутимость. Его пальцы, неожиданно тонкие и изящные, запорхали над раненым боком. Марти вначале напрягся, но потом расслабился и обмяк, откинув голову на руки брату. Ник гладил его волосы, стараясь не капать слезами на родное лицо. Вернулись Саиф и Нима, таща кувшин горячей воды, небольшой ящик и сумку, битком набитую тряпьем. Старик знаком велел дать ему место и принялся колдовать над раной. Промыв ее и удалив остатки крови, он наложил повязку и внимательно посмотрел на Марти. — Для человека, однажды погибшего и вернувшегося в мир из снов своего брата, ты на удивление неплохо выглядишь. Похоже, пока вам спать не стоит. Хранительница Врат вполне способна уничтожить вас во сне. — Да уж, что есть, то есть, — сказал Вир, прижимая к себе дрожащую как в лихорадке Хему, — еле успели выбраться. — Сна ни в одном глазу, — подтвердил Саша, устроившийся с Бхайрави в объятиях в дальнем углу. Нима присел рядом с Марти, коснувшись его лба. — Привет, — улыбнулся Марти, и Ник поразился тому, какой застенчивой и нежной была его улыбка. — Похоже, время приблизилось, — сказал старик, поднявшись на ноги, — возможно, скоро вам придется уснуть, чтобы призвать богов к Вратам. Но вы не будете одни, дети мои. Это я вам обещаю. Нима, сын мой, останься с этими братьями и сестрами. Если что-то понадобится, пусть пришлют тебя. На мгновение Нику показалось, что под тяжелыми веками полыхнуло синее яркое пламя. В следующее мгновение старик вышел. Нима проводил его взглядом и снова повернулся к Марти. Ник вздохнул. Вот уж новость так новость, что его братцу нравятся не только девчонки. Потом он вспомнил, о чем хотел спросить Ниму. — Слушай, а как зовут этого старикана? А то ведь говорим с ним, и Марти он помог, а имени не знаем. — Никто не знает его имени, — спокойно ответил Нима, — но мы зовем его Отцом и Любящим, когда говорим между собой. — Разве так бывает? — удивилась Хема, ставя на огонь в крошечном очажке прокопченный помятый чайник. Нима задумчиво кивнул. — Отец создал этот монастырь, собрал всех нас. Теперь я начинаю понимать зачем. И начинаю понимать, что значат те практики, которым он обучал нас. Вы, верно, видели людей здесь, не все они тибетцы. Есть монахи и послушники отовсюду. Они просто приходят, как когда-то пришел я. — Да уж, на тибетца ты совсем не похож, дружище, — слабым голосом произнес Марти, — но оно и к лучшему. Последующие несколько часов прошли в странном покое и даже небольшом веселье. Они играли в «пять пальцев», в города, потом Хема согласилась станцевать для них, и это зрелище было настолько прекрасно, что все они наблюдали за танцем с открытыми ртами. Вир, к удивлению Ника, не проявлял ни малейшей ревности. Когда Хема подошла к нему и устроилась рядом, Вир перехватил взгляд Ника и ухмыльнулся. — Женщина танцевала для мужа, сестра танцевала для своих братьев и сестры. Не вижу ничего худого в этом. А прекрасное нам сейчас нужно всем. Это то, ради чего стоит жить и бороться. Хема спрятала лицо у него на плече. Потом Бхайрави запела нежную красивую песню на хинди. Ник узнал заглавную песню из старого фильма «Истина, любовь и красота». От одного напева слезы снова хлынули у него из глаз, и он склонил голову, уткнувшись носом в плечо брата. Когда Бхайрави допела, ее сменил, ко всеобщему удивлению, Вир. В его исполнении «Сердце мечты» показалось Нику в сто раз прекраснее, чем в классическом исполнении Кишора Кумара. Не забудь, не сломай, не теряй Сердце мечты моей, Как бы ни было тяжко тебе, Моя бессмертная любовь После Вира довольно долго царило молчание. Ник сам от себя не ожидал того, что подхватит эстафету. Но первые слова песни пропел хриплым, сорванным от слез голосом: Birds flying high You know how I feel Sun in the sky You know how I feel Ее подхватили остальные. Исполненная свободы и ярости песня Нины Саймон летела, рвалась, вела. Ее, как ни странно, знали все присутствующие, даже Нима, доселе молча слушавший. У него оказался звонкий, очень чистый голос. Ник пел и чувствовал, как за спиной у него раскрываются огромные легкие крылья. Он был готов к любой битве ради этих людей, ради мира, ради свободы, ради стрекоз на солнце и бабочек, веселящихся над цветами. Dragonfly out in the sun you know what I mean, don't you know Butterflies all havin' fun you know what I mean Sleep in peace when day is done That's what I mean And this old world is a new world And a bold world For me Он пел и чувствовал, что и остальные готовы, что мир вибрирует и дрожит, встраиваясь в их собственные струны. И он не удивился, услышав, как открылась дверь и вошел старик по имени Отец. …Они были единым целым — и разными людьми, связанными сквозь эпохи, времена и пространство. Музыка все еще звучала в них, в каждом из них. Музыка объединяла их. Объединяла, как нити крови, связавшие их в самом начале пути. Они чувствовали друг друга, чувствовали каждое мгновение, каждую точку соприкосновения. Они держались друг за друга — песня превратилась в звенья цепи, чистой и сверкающей, сковавшей не руки и ноги, но сердца. Они были приманкой и знали это. Словно музыка из дудочки Гамельнского крысолова, они звучали и сияли, призывая, приманивая, завораживая тех, кто только и мог клюнуть на этот призыв. Они чувствовали сопротивление нескольких самых могущественных, но также и знали, что их могущество не поможет им. Они сами были величайшей из песней, музыкой сердца, музыкой любви. На самом краю, на кромке исполинского порога открытых врат они стояли в последней своей битве. А потом было понимание, что приманка сработала, и еще как! Они видели мир за пределом врат, внешне ослепительно красивый, яркий, живой. Но какой-то частью себя они знали, что это лишь иллюзия. Это был мир, медленно, но верно стремящийся к небытию, единственное место, где возможно было заключить и удержать великих древних богов. Они были единым целым, и два Стража, стоящих по обе стороны, удерживали их в неподвижности, как и открытые Врата. А потом они увидели старика-тибетца, и спустя миг пришло осознание того, что он усиливает их общую Песнь, их звучание, как увеличительное стекло усиливает свет солнца на определенной точке. Старик показался неимоверно, нечеловечески огромным, мощным. Это не был синдром Алисы, но было восприятие, которое не могло обмануть. Он что-то проделал, и они увидели со стороны свои собственные фигуры, в самом центре Порога, светящиеся и бесконечно притягательные. А потом они увидели Богов… Ужас был далеко, словно отделенный от них алмазной перегородкой. Они видели исполинские фигуры, мерцающие отраженным светом. Боги пришли, почуяв жертву. И тогда те семеро, что остались на Пороге, пять Жертв и два Стража, принялись отступать в мир несравненной красоты. Они видели собственных двойников, уходящих в сияние лета, в смех и крики малышни, играющей на лугах, в любовь мужчин и женщин, в дивную красоту, какой никогда не случалось на грешной старушке Земле. Лишь мгновение помедлили Боги и двинулись следом за жертвами. Но как такое могло быть? Почему? Что за странная магия сотворила их двойников, сумевших обмануть чудовищных древних существ? Один за другим шли, ковыляли, ползли, летели Древние Боги, пронизанные Призывом, надеждой на жирные и плодородные пастбища, полные сладкой боли и крови. Но все более ярким становилось недоумение, исходящее от тех, кто вошел первым. И тогда словно порывом ветра, чудовищным смерчем вдруг возникла гигантская фигура старика в бледно-зеленой одежде монаха. Из-под тяжелых век полыхнули две молнии. Он сделал лишь одно движение. И те из Богов, кто замыкал шествие, с силой втянулись в открытые Врата. А потом с грохотом, отразившимся в мириадах миров, Врата захлопнулись, выбросив семерых, что были приманкой, в мир людей.