(feat. Jimin)

Agust D (feat. Jimin) — Tony Montana

(инстаграм Чимина // @chimchimcheree) Сегодня записываем одну из моих любимых песен ❤️❤️❤️ Жду не дождусь, когда вы сможете ее услышать!

________________________________________

Весь день они проводят в студии. Погода, закладывая крутое пике, резко роняет температуру почти до зимней, на неделе по стране гуляют торнадо, но Чимин заверяет — в этом нет ничего необычного. Юнги нервно поглядывает за окно даже после того, как Чимин со смехом притягивает его обратно на диван для запойного просмотра аниме. Сегодня они возвращаются к работе. Демка «Cyanistes caeruleus» уже записана, поэтому они спокойно могут думать дальше, что стоит изменить. Вскоре они решаются на запись партий. Юнги идет первым, сдерживая темп читки, чтобы соответствовать поначалу меланхоличному и затем обнадеживающему тону песни. Он концентрируется на микрофоне перед собой, на музыке в наушниках, и не может не следить при этом за каждым движением сидящего за микшерным пультом Чимина, из-за стекла покачивающего головой и разглядывающего ползунки. Когда настает очередь Чимина, Юнги скрещивает руки на груди, чтобы удержаться от ставшего привычным обдирания кровоточащей кутикулы. Зрелище Чимина, исполняющего песню, которую Юнги написал специально для него, Чимина, вкладывающего в нее свое сердце и душу, заставляет нечто первобытное глубоко внутри Юнги дрожать от гордости. Чимину почти не требуются правки, он инстинктивно понимает, что Юнги закладывал в каждую часть, какая тональность какой строчке пошла бы. Ну или, возможно, мысленно поправляет себя Юнги, Чимин просто обречен на то, чтобы быть совершенным. — Как оно? — спрашивает тот, стягивая наушники с головы. — Пойдет, — вяло откликается Юнги. Чтобы скрыть то, насколько он на самом деле доволен, ему приходится отвернуться в кресле, но Чимин знает его слишком хорошо, чтобы не подбочениться от гордости. Они переслушивают дорожки снова и снова, вносят изменения, обсуждают идеи, и, когда Юнги начинает тереть кулаками глаза, Чимин заявляет, что пришло время дозаправиться кофеином. На той же улице есть кофейня, и проще всего было бы съесть и выпить все по дороге обратно, но Юнги удивляет их обоих, на привычный вопрос бариста говоря «здесь». Они садятся за дальний столик, достаточно запрятанный от чужих глаз, чтобы Чимин мог развернуть свой шарф от Burberry и глубоко вздохнуть, сползая в кресле будто огромный слизень, с которым у них нет ничего общего. — Ешь, — велит Юнги, отгибая бумагу, мешающую жадно вонзить зубы в его собственный бейгл. Не удосуживаясь принять нормальную позу, Чимин тянется к тарелке. Юнги с удовольствием отмечает, что с лета тот немного поправился. Щеки стали круглее, а запястья и ключицы больше не выступают так сильно, как прежде. Поспособствовало ли этому непрерывное ворчание Юнги, или Чимин в целом почувствовал себя более непринужденно? Его одержимость тем, что надо «держать себя в узде» — с его слов — несомненно произрастала из его ранних танцевальных лет, но после дебюта он со временем поверил, что сможет избавиться от всех своих недостатков. Только вот у Чимина недостатков не было и, пожалуй, он тоже это, наконец, понимал. — Вкусно, — с набитым ртом радостно сообщает он, разглядывая свой бейгл. Поскольку они бывают здесь все чаще, то уже исследуют меню, пробуя все по очереди. Юнги по прежнему придерживается неизменного американо, но в отношении еды экспериментировать ему нравится. По большей части они довольствуются сидением в тишине, пока Юнги не умудряется уронить кусочек яйца с майонезом на свое чертовски дорогое пальто. Он пытается вытереть его салфеткой, делая только хуже, Чимин смеется во все горло, а затем предпринимает стремительную попытку присвоить остатки чужого бейгла. Юнги шлепает его по руке, но затем они делятся друг с другом печеньем — одно с шоколадной крошкой, другое с арахисовым маслом. Смех Чимина превращается в неудержимый кашель — крошки попадают не в то горло. Пак Чимин — полнейший идиот, и Юнги уже не может представить себе, где он предпочел бы сейчас быть, если не с ним. Они возвращаются в студию, Юнги лениво жалуется на легкий моросящий дождь, который только усилился с тех пор, как они вышли с работы; Чимин просто засовывает свои озябшие руки в карманы и перепрыгивает попадающиеся на тротуаре трещины. Фалды его пальто развеваются, придавая ему сходство со вспархивающей птичкой. — Тридцать лет, — качает головой Юнги с притворным осуждением, и Чимин отвечает ему возмущенным выражением, едва не спотыкаясь о еще более возмущенного померанского шпица какой-то старушки. Вернувшись в здание, Юнги отправляет Чимина вперед, в студию, сам сворачивая в туалет. Он справляет нужду и, моя руки, обнаруживает себя смотрящим на свое отражение в зеркале. У него порозовевшие от холода щеки и нос, который еще и немного течет от подкравшейся осенней простуды. Последние несколько дней он не утруждал себя ежедневным бритьем, и в резком свете ламп становятся заметны темные тени на скулах и шее. Вкупе с драными джинсами все это создает почти сатирический контраст с Burberry. Он смутно задается вопросом, что Чимин тогда в нем нашел. Опустив взгляд на раковину, он прикусывает нижнюю губу. Вытирает руки о джинсы и возвращается в студию. В обшитой деревом комнате приглушен свет, и Чимин стоит, склонившись к монитору. Он щурится на открытую программу для сведения звука. — Не порть глаза, — говорит Юнги, затворяя дверь. Чимин вскидывает взгляд. — Как думаешь, мы сегодня успеем закончить? — спрашивает он — не торопя, а просто предвкушая как можно более скорое завершение. — Так хочется послушать финальную версию. Юнги пожимает плечами и слегка усмехается. — Я попробую. Эта часть процесса лучше всего иллюстрирует, почему Чимину не суждено стать продюсером. В нем слишком много энергии, что круто для концентрации на отдельных танцевальных отрывках, без устали повторяемых снова, снова и снова до полного и бесповоротного их покорения. Но, в отличие от Юнги, он слишком нетерпелив, чтобы долго корпеть над сведением трека, подгонять миллисекунды, пробовать различные комбинации на микшировальном пульте. Юнги может часами просиживать в студии без оглядки на время, особенно когда окон нет. Чимин начинает беспокойно ерзать уже через час. — Можешь прерваться, — сообщает ему Юнги, не отрываясь от экрана. — Приляг, поспи. — Я не устал, — упрямо заявляет Чимин, вставая, чтобы потянуться и похрустеть спиной. Юнги, пожалуй, стоит это воспринять как напоминание сидеть прямо, но он остается в скрюченной позе с подтянутыми к груди коленями. Позади него Чимин пару раз проходится по комнате, затем бросается на диван в углу, устраиваясь поудобнее. Зевает, снимает свой кардиган, сворачивая из него своеобразную подушку, засовывает под голову. Улыбнувшись, Юнги надевает наушники и вставляет другой конец кабеля в разъем.

***

Он не знает, сколько проходит времени, но в какой-то момент его внимание привлекает опустевшая бутылка воды. Он смаргивает и поднимает телефон. Почти два ночи, прошло по меньшей мере пять часов. Это вполне объясняет его легкую головную боль, пересохшие глаза и протестующе ноющий позвоночник. Недовольно застонав, он встает и забирает бутылку, чтобы дойти до кулера в холле и набрать воды. Когда он возвращается, Чимин уже не спит. — Хён, — продирая глаза, спрашивает он. Его промокшая днем челка, вся всклокоченная ото сна, лезет в лицо. — Ты всё? — Почти, — хрипловато говорит Юнги — он слишком долго молчал. — Последние штрихи. Чимин пару мгновений думает. — Покажешь мне только тогда, когда будет готово, — решает он. — И не раньше. — Это и твоя песня тоже, — напоминает Юнги, получая в ответ качание головой. — Написал ее ты. Я просто одолжил тебе свой голос. Нервно теребя крышку бутылки, Юнги делает глубокий глоток и садится за пульт снова. Наушники возвращаются на голову. Мгновение спустя, Чимин оказывается рядом с ним, с интересом заглядывая через плечо, хоть в происходящем нет никакого интереса без звука. Тяжело вздохнув, Юнги пытается сфокусироваться. Он плохо разбирается в считывании чужих сигналов. Не очень хорошо разбирается в интерпретации чувств. Чаще всего он просто отмахивается от всего малопонятного как от досадной помехи и шагает по жизни, не глядя по сторонам, сосредотачиваясь вместо этого на своей музыке. Музыка с ним и сейчас, но она, почему-то, отвлечься помогает слабо. Не то чтобы он совсем не умеет ничего замечать. Он улавливает настроение, видит многозначительные взгляды и чувствует подходящий момент. И все же его очень легко упустить. Он мог бы игнорировать то, что когда-то имело место, двигаться дальше, никогда не оглядываясь назад. На протяжении многих лет он переживал схожие с этим сценарии, моменты, когда понимал, что просто наклониться и поцеловать девушку — это слишком по-детски, потому что она, скорее всего, отреагирует на это, что приведет к определенной ситуации, которая, возможно, повлечет попытку отношений. Тут все не совсем так, но это довольно похоже. Впервые в жизни Юнги осознанно не хочет упускать момент. — Я все, — заявляет он через полчаса, выдергивая провод от наушников. Чимин выпрямляется в кресле рядом, нагибается предельно близко. Свет от экрана мерцает в его глазах. Юнги жмет «воспроизведение».

***

Поездка в лофт проходит в тишине. Уже поздняя ночь, и Нью-Йорк сегодня по большей части мирно спит. Юнги полулежит на дверце машины, дыханием затуманивая холодное стекло. Его глаза лениво прослеживают бег капель дождя, прилипающих к окну и преломляющих городские огни калейдоскопом разных цветов. Чимин даже не потрудился включить радио. Ожидая на очередном перекрестке зеленого света, он начинает напевать мелодию, не барабаня пальцами по рулю, не произнося конкретных слов, будто бы даже не осознавая этого. Светофор вспыхивает зеленым, и он выжимает педаль газа, набирая скорость. Его лицо окрашивается синим, красным и белым, придавая причудливое сходство с рождественским украшением, которых в городе становится все больше. В уме Юнги потихоньку составляет список желаемого на Новый Год. Они выбираются из машины в жуткий холод подземной автостоянки, стены которой пропитываются рано пришедшей зимой. На пути к лифту оба плотнее закутываются в пальто. В маленькой кабинке становится лишь ненамного теплее, и Юнги топчется на месте, подтягивая плечи к ушам. Яркий потолочный свет вытаскивает его из полусна. — Спасибо, хён, — внезапно говорит Чимин, нажимая кнопку их этажа. Юнги сходу понимает, о чем он. — Я ведь обещал, что напишу тебе песню? — он пытается в ворчание, но вместо этого в его голосе слышится ласка. Смех Чимина лучезарен, он откидывает голову назад, прищурив глаза. — Обещал, — признает он, доставая из кармана ключи на полпути к их этажу. — И сколько же это времени заняло… — Ага, — отвечает Юнги, с нетерпением ожидая, пока Чимин откроет входную дверь. Дом приветствует их плотным, обволакивающим теплом, и Юнги невольно выдыхает, переступив порог. Он закрывает дверь, оставляя их без холодного света этажа. В полутьме его глаза видят лишь Чимина. — Скажи, Чимини, — низко произносит он. — Этот твой краш. Он прошел? Следует момент тишины, достаточно долгий, чтобы засомневаться, что Чимин его услышал. Затем… — Пожалуйста, не надо издеваться над моими чувствами, хён, — наконец, отвечает он почти беззвучно. — Я не могу просто отключить их, когда они начинают мешать. — Я этого и не хочу, — говорит Юнги и, ослепленный тем, что мало имеет общего с отсутствием света, тянется к нему. — О, — говорит Чимин за долю секунды до того, как губы Юнги до удивительного точно встречаются с его губами. Пальцы Юнги погружаются в шерстяной шарф, все еще искусно обвитый вокруг шеи Чимина, не столько чтобы притянуть его к себе, сколько попытаться заземлиться. Юнги… не целовался очень давно. Никогда не целовался с таким воодушевлением. Никогда не целовал того, как ему казалось, он мог бы полюбить каким бы то ни было образом. В том, как он немного беспомощно открывает рот и прикасается языком к губам Чимина, нет ничего привычного или робкого. Чимин издает прерывистый тихий звук где-то в глубине горла, и из него вырывается вздох — мгновение спустя Юнги ощущает густой жар на своих губах. Их разделяет тонкий слой воздуха и два толстых пальто, и Юнги этому рад, потому что он не знает, как себя вести, если все вдруг начнет развиваться слишком быстро, но, когда руки Чимина поднимаются и ложатся ему на грудь, это кажется до странного правильным. Часы в студии пронеслись как одна секунда, но этот момент медленно заливается под кожу Юнги бесконечностью. Он целует Пак Чимина и, где-то далеко, Вселенная расставляет в сизигию небесные тела. Когда они отстраняются, их лица все равно остаются очень близки. Глаза Чимина закрыты, и ему требуется еще немного времени, чтобы взглянуть на Юнги из-под отяжелевших век. — Хён? — выдыхает он, словно ему больше нечего сказать, чтобы прервать это молчание. — Я понимаю, — говорит Юнги, сам пребывая в замешательстве — можно только представить, каково Чимину сейчас. Представлял ли он когда-нибудь их поцелуй? Плел ли он паутинки своих фантазий, рвал ли их в клочья, когда уезжал в США? — Я понимаю, — повторяет он, тяжело сглотнув. — Я не должен был… ничего предполагать… но я хочу попробовать, — торопливо продолжает он. — Не могу пообещать ничего большего, но… я хочу попробовать. С тобой. — Это. я… Это очень неожиданно, — Чимин делает шаг назад, отворачиваясь от Юнги. Пересекая комнату, он сбрасывает пальто, разматывает шарф — они летят на спинку дивана. Он подпрыгивает на одной ноге, чтобы развязать шнурки на забытых ботинках, чуть не теряя равновесие и размахивая руками, чтобы снова его поймать. Им движет страшное волнение, и каждое движение — отважная попытка отвлечься от насущных проблем. Юнги чувствует слабую надежду. — Да, — соглашается он, опуская голову, чтобы расстегнуть свое пальто. — И при этом нет. — Это потому что… — Чимин снимает ботинок, ставит в сторону, выпрямляется. — Это все только потому, что я тебе рассказал? — Чимини, — хмурится Юнги, чувствуя себя очень задетым. — Ты не первый, кто признается мне в любви. Тот застывает, будто не смея дышать, и его глаза распахиваются. — В любви? — выплевывает он. — Я никогда… это… Но даже пытаясь это сказать, он понимает, что его голос против воли срывается. Он закрывает руками лицо. — Ты не можешь просто заставлять меня ждать, — приглушенно говорит он. — Годами делать из меня дурака. А потом обнадеживать. Это нечестно. Юнги сжимает кулаки, глядя на разделяющее их пространство. — Прости, — проговаривает он: — что никогда не замечал. Он задается вопросом, как бы он отреагировал, если бы Чимин признался еще тогда, много лет назад. Рациональная его часть с горечью осознает, что он попытался бы мягко его отшить. Они не могли так сильно рисковать группой. — Ты и не должен был заметить, — Чимин шмыгает, опуская руки. Они так и не включили свет, и угадать тяжело, но Юнги кажется, что в его глазах стоят влажно блестящие слезы. — Единственная причина, по которой я тебя сейчас не ударил, — добавляет Чимин: — это то, что я знаю, что ты никогда не стал бы так издеваться над моими чувствами. Другие, возможно, воспользовались бы выпавшим шансом для быстрой интрижки, удобного перепихона. — Не стал бы, — подтверждает Юнги, неловко двинувшись на одном месте. — Я просто… никогда прежде не хотел этого ни с кем другим. Плечи Чимина опускаются. — Почему я до сих пор так сильно в тебя влюблен? — спрашивает он, почти со злостью на самого себя — и в то же время с явным бессилием. Наконец, Юнги делает шаг и пересекает комнату, чтобы оказаться прямо перед Чимином. Теперь, без обуви и стелек, они снова одного роста, и их глаза на одной высоте. — Возможно, чтобы у меня был шанс тебя догнать? — негромко предполагает Юнги, беря его за руку. Чимин прерывисто втягивает воздух. — Ну конечно, ты не мог не оказаться романтиком, — неверяще вздыхает он, и в этот раз их поцелуй уже не становится неожиданностью. Когда Чимин осознает происходящее, становится очевидно, что он знает, что делает. Он наклоняет голову, чтобы не столкнуться носами, он кладет руку на талию Юнги, чтобы притянуть его немного ближе, он тянет и покусывает нижнюю губу Юнги, а затем нежно зализывает несуществующую боль языком. Будь поцелуи всегда такими, думает Юнги, он целовался бы намного чаще. Наконец Чимин отстраняется и просто смотрит на Юнги, как будто оценивая его реакцию. — Тебе понравилось, — с долей удивления говорит он, и Юнги молча кивает. Почему-то у Пак Чимина есть странная привычка то превращать его в рог поэтического изобилия, то лишать его всяческих слов. Чимин улыбается. — Иди спать. Ты выглядишь так, словно готов упасть. Поговорим завтра. — Да, — кивает Юнги, не двигаясь с места. Чимин, видимо, осознав проблему, тихо смеется. — Спокойной ночи, — говорит он и опрометчиво добавляет: — хён. И целует Юнги вновь, просто чмокает, но прямо в губы. Спиной делает шаг назад, потом еще два, тянется за спину, чтобы нажать на ручку двери и исчезнуть внутри. Мгновение Юнги просто стоит, пытаясь усмирить свое бешено колотящееся сердце. Не выходит. Он ложится спать, даже не почистив зубы, и глупо надеется, что вкус чиминовых губ останется на его губах.