(feat. Jimin)

BTS — Serendipity

Первые дни полны нежности. Они еще не осознают своих пределов, не понимают, как высоко могут подняться, как глубоко нырнуть, и какую дистанцию сохранять. Но они соглашаются попробовать, и, поскольку оба никак не могли предвидеть происходящее, каждое взаимодействие переполняет их эмоциями и держит в близости к экстазу. Юнги не в состоянии не трогать Чимина, и возможность свободно к нему прикасаться — нечто абсолютно новое, заставляющее кожу желать контакта вновь и вновь. Поэтому они смотрят телевизор в обнимку. Держатся за руки на рычаге переключения передач по пути в магазин. Вознаграждают друг друга поцелуями во время работы в студии. По большей части все это пропитано целомудрием, словно они дети, прячущиеся от родителей; взрослые, прячущиеся от самих себя. Чимин будто слишком стесняется инициировать что-либо, очевидно, не желая на Юнги давить. Поэтому именно Юнги прижимает его к кухонной тумбе, это Юнги целует его прохладно-мятным после зубной пасты ртом, это Юнги не может остановить поток мыслей. Правда состоит в том, что Чимин всегда был для него сексуален. О, в начале, он виделся ему, вне всякого сомнения, лишь миленьким донсеном. Но он всегда был одаренным танцором с потрясающим телом, и Юнги хотелось такое же. Чимин научился очаровывать одним взглядом, обезоруживать правильным наклоном головы. Чимин знал, как работать с залом, камерой, и некоторые его секреты оставались для Юнги загадкой. Юнги не был слеп, чтобы совсем этого не видеть — он был лишь не так восприимчив, как большинство вокруг. Как будто всю жизнь перед ним висел некий вопрос, но ему всегда удавалось просто от него отмахнуться, неопределенно пожимая плечами. Теперь, наконец, найдя ответ, он и не думал шептать. Ему хотелось кричать во все горло. В один из вечеров, кажется, то был вторник, они решают что-нибудь приготовить вместе, сойдясь на итальянской — относительно простой — кухне. Чимин в основном просто следит, чтобы паста не выкипела, пока Юнги нарезает помидоры, лук, оливки и травы. Взгляд Чимина скользит по нему, держащему нож. Юнги вопросительно хмыкает, но Чимин не отвечает. — Что-то случилось? — спрашивает Юнги, и Чимин склоняет голову, а его щеки округляются и розовеют от улыбки. — Мне нравятся твои руки, — говорит он, как будто это должно все объяснить, и Юнги смотрит на базилик под лезвием ножа, разделочную доску и свои пальцы. — Почему? — одурманенно отзывается он. Чимин лишь качает головой. — Я не знаю. Они больше, чем мои… — Вот это достижение. — …и у тебя такие длинные бледные пальцы, и… мне нравится. — Спасибо? — Юнги ссыпает в сковороду последние ингредиенты. В лицо ударяет жар, и он, обвинив в этом плиту, чуть уменьшает огонь. Когда ужин готов, они садятся на диване и кушают. Чимин включает музыку, и на фоне Мартин с Синатрой мурлычут о луне, любви и дыме. В холодильнике обнаруживается позабытый кусок Гауды, хорошо идущий под новенькую бутылку мерло — и вечер приобретает декадентские нотки. По оконным стеклам барабанят капли дождя, из мороси превратившегося почти в ливень, но в комнате очень тепло, тихо и комфортно. Чимин в своем огромном свитере и черных леггинсах выглядит так же восхитительно и заманчиво. Юнги опустошает остатки в бокале, ставит его в сторону и целует Чимина. Он не знает, как долго они целуются. Буря за окном не стихает; Дин Мартин поет о своей возлюбленной. В какой-то момент Чимин перекидывает через Юнги ногу, оказываясь у него на коленях, и их тела прижимаются друг к другу. Ищущие пальцы Юнги ныряют под шерстяную полу свитера и находят горячую кожу. Когда они на миг прерываются, чтобы отдышаться, Чимин прикусывает его нижнюю губу и ловит взгляд. — Хочешь… переместиться в постель? — неуверенно спрашивает он с крошечным проблеском надежды. Замерев, Юнги сглатывает. Это точно не неожиданное предложение, он тоже об этом думал. Так что он почти сразу делает кивок — тот выходит слишком дерганым, потому что «да» кажется слишком устрашающим, но при этом отказывать он не намерен. — Твоя или моя? — нахально уточняет Чимин, и этот вопрос снимает с плеч Юнги некоторое напряжение. — Моя, — отвечает он, снова быстро сглотнув. Это продуманный ход. У него в комнате нет ни смазки, ни презервативов, так что это, возможно, поможет сдержать слишком быстрое развитие событий. Перемещение в спальню представлялось ему более неловким, чем оно есть на самом деле. Чимин просто ведет его за руку к дверям, затворяет за ними, подводит к кровати и усаживает. Здесь прохладнее, чем в гостиной, и Юнги чувствует, как от потока холодного воздуха руки ощетиниваются гусиной кожей. Когда Чимин распахивает объятия, Юнги падает в них, чтобы снова согреться. Они возвращаются к поцелуям, как солнце возвращается к горизонту, и Юнги мысленно изумляется — еще две недели назад они совсем не целовались. Только за сегодня он, пожалуй, уже был поцелован больше раз, чем за всю свою жизнь. И он бесится, совсем немного, что все становится вдруг так просто только благодаря одному единственному человеку. Просто подожди, резонирует в голове голос матери. Просто подожди. Посреди поцелуя Чимин ложится, увлекая Юнги за собой. По его позвоночнику пробегает горячая и холодная дрожь — она заставляет испугаться, не слишком ли все это, не слишком ли они торопятся, но, возможно, он просто слишком много на себя берет. Он ловит воздух ртом и отстраняется, отворачивая голову в сторону. — Юнги-я? — тихо зовет Чимин, приподнимаясь на локтях. — Ты в порядке? — Ага, — хрипло отвечает Юнги, задней стороной ладони вытирая нос. — Я просто… дай мне минутку. — Ох, — откликается Чимин — ему особо нечего сказать по поводу внезапного приступа Юнги. — Если хочешь, мы можем остановиться и… — Я этого не говорил, — обрывает тот, слишком резко — резче, чем рассчитывал. Он опускает голову, делает вдох, пытается собраться. — Я не… э-э… я не знаю, в состоянии ли… я, — сбивчиво пытается объяснить от недостатка слов. Дело не только в том, что секс с чувствами для него в новинку, но и в том, что лекарства все же возымели эффект. Чаще всего, чтобы продолжить, ему требуется дополнительное заметное усилие над собой, и даже на краю оргазма он часто не в состоянии эту грань пересечь. Это достаточно неприятно даже при обычной мастурбации, но раньше ему еще никогда не приходилось задумываться над тем, что он может разочаровать партнера. — Все в порядке, — говорит Чимин и льнет к нему, не намереваясь давить. Ледяным кончиком носа он проводит по юнгиевой щеке, прослеживая теплую дорожку по горячей коже. — Мы не обязаны. — Но я хочу, — Юнги считает нужным ему это сообщить. — Я просто не очень… Он возводит глаза к потолку, ища нужное слово. Уверен? Опытен? Возбужден? Он хочет сделать Чимину приятно, но при этом не желает делать ничего, что может расшатать его собственное психическое равновесие. — Мы можем сделать ровно столько, сколько тебе захочется, — заверяет Чимин, успокаивающе целуя его в уголок рта. — Мне понравится в любом случае. Юнги смаргивает и слегка отстраняется, чтобы посмотреть в лицо. — Как ты можешь быть в этом настолько уверен? — спрашивает он, видя, как губы Чимина потихоньку растягиваются в улыбке. — Потому что рядом ты, — он произносит это со всей уверенностью, опытом и возбуждением, которых так сложно достичь Юнги. И внезапно все его сомнения рассеиваются. — Ладно, — выдыхает Юнги. — Ладно. И они делают это медленно. Легче всего, пожалуй, страстно повалить друг друга в подушки и кататься по постели, чтобы отвлечься от трясущихся рук и неловких поцелуев. Но, верный своим словам, Чимин позволяет Юнги взять поводья в свои руки и двигаться в собственном темпе, пока Чимин откидывается назад и отдается — полузакрытые глаза, мягкие прикосновения. И Юнги, в свою очередь, извлекает из этого максимум. Между ними нет ни давления, ни спешки, лишь своеобразная близость, к сексу не имеющая ни малейшего отношения, но исходящая из глубины души. Они друг друга знают, и это, скорее всего, и есть то, чего Юнги так не хватало с другими. Это похоже на обнаружение в любимой книге новой главы. История не знакома, но герои все те же. Так Юнги изучает разницу, ту тонкую грань между тем, что все еще является лаской, и тем, что становится для Чимина щекотным. Он обнаруживает соленый привкус на его горле. Он точно запоминает, как Чимин вздыхает в особо затяжной поцелуй, и как каждый раз его веки трепещут, а руки нежно хватают Юнги за плечи. Под прикосновениями Юнги он плавится, но не как воск; гнется — но не как кукла, а как живое существо из плоти и крови, но с таким безграничным доверием, которое Юнги приходится воспринять, не давая собственному сердцу вырваться из груди. Он понемногу раздевает Чимина, стягивает с изящных ступней носки, поднимает над головой свитер. Ткань покидает его, оставляя кожу обнаженной, и все это внове — словно он никогда его еще не видел нагим. За эти годы у них бывали личные моменты, вдумчивые разговоры и минуты эмоциональной поддержки. То были времена, когда они едва не переламывались от обескураживающего истощения, когда тоска по дому брала над ними верх, а когда их тяжелая работа наконец окупалась, радость и благодарность ошеломляли настолько, что все изливалось наружу. Но то были мгновения, которые они делили всемером. То, что они упоминали в письмах друг к другу, о чем рассказывали короткие истории. Часть этого, безраздельно принадлежавшая только им, рано или поздно оказывалась у всех на виду. Это, однако, было иначе. Это было только их и для них. Юнги чувствует, как наглеет с каждой минутой. Руки становятся увереннее, поцелуи — метче. Огни убавлены, простыни мягки, как и ответные касания Чимина. И так Юнги понимает, что абсолютно неважно, есть ли секс, оргазм или хотя бы страсть. Он никогда не был ни с кем ближе ни физически, ни эмоционально. Он смутно задается вопросом, так ли это и для других людей, когда они целуются, трахаются, смотрят вместе на ночное небо, полное звезд — а потом понимает, что ему абсолютно плевать. Ведь обнаженный и счастливо вздыхающий под ним Пак Чимин — это весьма неплохое отвлечение.

***

— Что пишешь? — спрашивает Чимин, когда Юнги, доставший записную книжку, царапает что-то на новой странице. — Ничего, — бормочет Юнги, вычеркивая и записывая строчку вновь. — Просто впечатления. — …слишком много чувств? — осторожно спрашивает Чимин, виском прислоняясь к его голому плечу. Тот качает головой. — Просто… хочется удержать момент. Возможно, это причудливо, и Юнги ни за что бы не подумал, что когда-либо станет заниматься таким, но он всегда был из тех, кто изливает через лирику чувства. Что может быть лучше чем новая песня о вкусе вина и мягкости чиминовой кожи? Он пытается облечь в слова всю их нежность, но в эту минуту не может составить связных фраз. Еще через несколько, вздохнув, он откладывает книжку. — Все? С легким огорчением Юнги кивает. — Хорошо, — он целует его в щеку. — Хочешь искупаться? Юнги хочет.

***

А еще Юнги никогда даже не думал мечтать о том, чтобы о нем кто-то заботился. Всякий раз, как он помышлял об отношениях — лениво, обыденно, потому что его постоянно об этом спрашивали, а вокруг все непрерывно об этом говорили — он всегда представлял себя с женщиной. Это было проще всего. Были правила, которым его учили, определенный концепт, которого следовало придерживаться. Найди порядочную девушку, женись, роди ребенка. Для него все это звучало нежеланной рутиной и бременем. Теперь же, с Чимином за спиной, целующим его шею, Юнги раздумывает, все ли в жизни настолько однозначно. Вода в ванне ровно той температуры, чтобы распарить кожу, не превращая комнату в душный ад. Чимин растворил перед тем бомбочку — теперь он губкой оглаживает торс Юнги в своеобразном массаже, втирая в кожу ароматические масла. Проще говоря, Юнги никогда еще не чувствовал себя более избалованным. — Не усни на мне, — усмехается Чимин в его ухо, но Юнги в ответ лишь довольно мычит. Он с радостью остался бы тут, пока кожа не сморщится, а потом еще ненадолго. В этом есть что-то запредельно приятное. Теплота, чистота, запах лаванды, послеоргазмическое блаженство, все еще ворчащий в груди отдаленный гром. Но наиболее приятным, по его мнению, является прямой контакт кожи с кожей. — И я еще думал, что это Мочи очень жадная до обнимашек, — дразнит его Чимин. — Не знал, что ты такой прилипчивый, хён. Уголки юнгиева рта опускаются, хоть он и не открывает глаз. — Да? — Что? — Я прилипчивый? Повисает тишина, и Юнги успевает задуматься, что она означает. — Мне кажется, — наконец, медленно произносит Чимин, явно тщательно обдумывая каждое слово: — что, избегая чего-то одного, ты лишал себя еще кучи разных вещей, которые можно было попробовать. — Я не… — протестует Юнги, но сдается и погружается глубже в воду. Он не может оспорить тот факт, что из-за нежелания поощрять чужие ухаживания он часто вел себя более отстраненно, чем мог бы, и годы этого загнали его в бутылку, из которой он не знал как вылезти. До сих пор. Юнги прошивает осознанием — еще не прозрением, но чем-то очень похожим. — Чимини, — говорит он, изо всех сил пытаясь сесть в скользкой ванне, и вода плещется вокруг его костлявых коленей. Он оборачивается, все еще наполовину в объятиях Чимина — для такого разговора ему нужно смотреть прямо в глаза. — Мне больше не нужно пробовать. Что-то вроде смеха проскальзывает в чиминовом лице — так пытается не упасть с неудачного прыжка фигурист — но он все же с трудом сдерживает себя и не улыбается. — О, — тихо говорит он. — Это… понимаю. Юнги хмурится. — Чимини, — повторяет он, уже настойчивее. — Мне не нужно пробовать, потому что я понял. — О, — снова говорит Чимин, и вода вокруг них слегка дрожит. Потому что дрожит он сам. — Да, — Юнги склоняет голову. — А ты… хочешь тоже перестать пробовать? — Хочу, — смеется Чимин, обвивая Юнги руками, чтобы снова притянуть его к себе. Вода смыкается над их головами. Юнги еще никогда в жизни настолько не волновала невозможность вдохнуть.