Я буду помнить тебя

Танджиро еле продрал глаза под истеричную трель будильника. Приподнявшись на кровати, он ощутил сильное головокружение и подползающий приступ тошноты. Посмотрев на себя в зеркало, парень ужаснулся: красные белки с полопавшимися сосудами, опухшие глаза, грязные растрёпанные волосы, гудящая и тяжёлая голова — Камадо выглядел жутко помятым. "Такой пиздец за двадцать минут не исправить", — подумал парень, выключая будильник и откидываясь обратно на подушку. Он нашёл немного сил попросить отгул на работе и написал Мицури. Не без зазрения совести, решая прогулять ещё и пары, Танджиро вновь проваливается в сон. Камадо, проснувшись через несколько часов, почувствовал себя гораздо лучше. Осторожно выуживая воспоминания со вчерашнего дня, парень, покрываясь красными пятнами, начал чувствовать невыносимый стыд. Дрожащими руками Танджиро взял телефон, чтобы прочитать сообщения, которые вчера игнорировались им весь день. "Где ты?", — парень открыл диалог с Тенгеном, зевая. Сто́ит ли сейчас с ними объясняться? "Надеюсь, ты просто опаздываешь" "Уже двадцать минут прошло, ты где шляешься??" "КАМАДО, МАТЬ ТВОЮ, ИЗ-ЗА ТЕБЯ МЕНЯ ПОСТАВИЛИ В ПАРУ С РУКОЖОПОЙ КАНАЗАКИ", — Узуй был явно не рад такой напарнице, о чём сообщил ещё пару раз в подобном контексте. "Увижу — надеру тебе жопу", — прочитал последнее сообщение Камадо. Как добродушно со стороны Тенгена. Следующая переписка была с Зеницу. "В культурном обществе принято предупреждать людей, если ты опаздываешь", — приятель явно язвил, но раз написал первым, будучи обиженным, значит заволновался. "Ты хотя бы на третьей паре соизволишь появиться?" , — то, что друзья волновались за Танджиро было неудивительно, потому что тот, если опаздывал, всегда об этом предупреждал. "Ау" "Не игнорь, я вижу тебя в сети" "Пары закончились, в чём дело?", — после этого сообщения значились три пропущенных вызова с разницей в десять минут каждый. "Танджиро, всё в порядке? Я волнуюсь" "Я зайду к тебе в общагу?" "Ты где?" "Камадо, если ты хотел, чтобы я заработал сердечный приступ, то у тебя почти получилось", — манипуляции могли бы дать свои плоды, у Зеницу хороший дар убеждения, но кто бы его сообщения тогда прочёл. "Если не хочешь со мной говорить, ответь хотя бы Иноске, мы все волнуемся", — сообщения друга с каждым разом становились всё мягче и тревожнее. "Я зайду к тебе после пар, надеюсь, тебе уже лучше", — написал утром Агацума в своём последнем сообщении. Танджиро, ответив многозначительное "ок", собирался с силами, чтобы прочитать последний диалог, но увидев количество сообщений и пропущенных, решил этого не делать, ощущая укол вины. "Напиши, когда готов будешь поговорить", — последнее, что написал Иноске. И дай Бог этому человеку терпения, потому что Камадо, пережив своё разоблачение, всё равно собирался тянуть кота за хвост и уже готов был взять обещание назад, как вдруг дверь с треском распахнулась, ударяя звуком по всё ещё тяжёлой голове. На пороге стоял одолеваемый всем спектром эмоций Зеницу, сжимая в руках две чашки кофе так, что их обжигающее содержимое готово было вот-вот выплеснуться. — КАКОГО ХРЕНА?! — начал орать Агацума, на что Танджиро недовольно зашипел и уверенно спрятался под одеяло, будто бы его не найдут. — Я всё понимаю, дружочек-пирожочек: ссоры, обиды, все дела, но чтобы на звонки волнующегося друга весь день не отвечать, это ж надо совесть иметь! — ворчал приятель, ставя горячие стаканы на стол. — Ну-ка, вставай, я принёс кофе и песочное печенье, — Зеницу резко сорвал с парня одеяло, но тот успел ухватиться за угол и попробовал его вернуть. — Не сопротивляйся..., Т-Танджиро, отдай одеяло! — друзья стали его перетягивать, пока оно в итоге не оказалось в руках Агацумы. — Ты от меня не спрячешься, — сказал парень, запихивая одеяло в шкаф и заставляя хозяина встать с кровати. — Опять ты ворчишь как старый дед, — Камадо нахмурился и направился к стулу с одеждой. — Это я-то старый дед?! — вскрикнул Зеницу, активно размахивая руками. — Могу позволить себе бубнить сколько захочу, потому что кое-кто вчера чуть не довёл меня до инфаркта! — всё также громко голосил друг. — Не я тут обрываю все контакты и съёбываю в закат без объяснений! — Агацума закипал с каждым словом, градус в квартире повышался не только в связи с подачей отопления. — Кто знает, что взбрело тебе в голову, ты ведь даже с друзьями проблемами не делишься! — Зеницу после этих слов резко замолчал, вспомнив, что, по сути, по той же причине они поссорились в первый раз. Пока он переводил дух, набирая воздуха побольше в лёгкие, чтобы разразиться очередной гневной тирадой, ему бросились в глаза шрамы на груди Танджиро, пока тот одевал футболку, и свежие порезы на запястьях, дополняющие старые белёсые, а также забинтованная рука. Сложив два и два, приятель затолкал свою язвительную речь подальше, решив выбрать более тактичный подход. Камадо же последнее предложение друга задело. Парень и сам понимал, что у него проблемы с доверием, он собственноручно чуть не разрушил отношения, а теперь пытается отмолчаться перед другом. Волна безысходности накатывала на него с новой силой, в горле удобно устроился ком, а от напряжения тело заливалось потом. Для Танджиро не было даже варианта рассказать всё как есть, ему казалось, что он может придумать убедительную ложь, может что-то скрыть, умолчать или просто сделать вид, будто ничего не было, хотя парень понимал, что от этого отношения только ухудшатся. Сама мысль о том, что можно поделиться своими глубокими переживаниями, была для него невозможной: его обязательно осудят, обидят, не поймут или хуже всего выдавят что-то похожее на жалость, начнут раздавать советы и будут смотреть на него с высока. Он привык мириться с одиночеством, лишь бы никто не терзал его душу, лишь бы никто не видел его слабость, и плевать, что его отстранённость кого-то заденет. Однако его друг не готов так просто отступиться. — Поговорим после того, как я приму душ, — бросил Танджиро, выходя из комнаты, надеясь пробыть в ванной подольше, чтобы Зеницу не дождался его. Агацума молча посмотрел ему вслед. Холодный душ привёл немного Камадо в чувства, мысли стали более структурированными, и он, наконец, осознал, что всё это происходит с ним здесь и сейчас — это никакой не сон, не галлюцинация, не бред безумного, а реальность. Стоя под сильным напором воды, Танджиро медленно пытался принять неизбежное — раз уж бросаться в омут, то с головой. Парень вернулся в свою комнату, друг, не дождавшись его (нет, не сбежал), мирно потягивал кофе, облокачиваясь на подоконник и выглядывая в окно. — Он работает? — спросил Зеницу, показывая пальцем на датчик дыма. Ему страшно хотелось курить, но на улицу в такую погоду выходить очень не хочется, а открывать окно, когда только-только дали отопление, и комната начала прогреваться, казалось кощунством. — Вырубил, как только похолодало, — ответил Танджиро и, будто прочитав мысли товарища, потянулся за сигаретами, — нам это сейчас не помешает, — он протянул одну Агацуме, давая прикурить от своей зажигалки. — Спасибо, — сказал парень и отвернулся. На улице было пасмурно и моросил дождь, во дворе общежития периодически туда-сюда сновали студенты, укрываясь под разноцветными зонтиками. — Извини за то, что вспылил, — тихо начал говорить Зеницу, делая глубокую затяжку и морщась. — Я правда старался быть тактичнее, но даже моего терпения не хватило. Меня злит факт твоего недоверия. Я вроде как тебя своим лучшим другом считаю, только когда дело доходит до личного, складывается впечатление, что я играю в одни ворота — не чувствую в нашей дружбе твоего участия, — он шумно вдохнул прокуренный воздух и замолчал, ожидая ответа от Камадо. — Это ты меня прости, — после небольшой паузы произнёс Танджиро. Где-то в животе Агацумы заклокотала злость — он ненавидел привычку друга вечно извиняться по пустякам, — но сейчас она была не уместна. — Ты прав, у меня серьёзные проблемы с доверием. Не то, чтобы меня раньше часто предавали или ещё что-то подобное. Ты ведь знаешь, что у меня умерли родители? — уточнил Камадо, на что Зеницу молча кивнул. — Думаю, это с тех пор и началось. Я тебе не говорил, но их убили, — Агацума перевёл ошарашенный взгляд на друга, тот уставился пустым взглядом в окно, — убили практически у нас на глазах: сестра обнаружила ещё тёплый труп мамы первая, до сих пор помню, как поднимал её из лужи крови, — парень перевёл дыхание. Я чувствовал вину перед ней, думал: "Почему не я пошёл первый? Почему мы не пошли вместе? Зачем я отправил её одну, а сам беззаботно остался играть? Я бы заметил, что дверь открыта и не пустил бы её внутрь. Я бы смог пережить это". После этого Незуко становилось хуже и хуже с каждым днём, она чуть не погибла, а я мог только смотреть на её страдания, не имея возможности помочь, — Камадо прервал свой рассказ, вытягивая сигарету и прикуривая. — Конечно, я сейчас понимаю, что смерть мамы и братьев отразилась на мне ни чуть не меньше, чем на сестре, но тогда я держался, не подавал виду, что мне тяжело, хотя каждый день просыпался с мыслью, что должен был умереть вместе с ними, так было бы лучше. В дни посещения я приходил к Незуко, таскал вкусняшки, читал ей книги вслух, шутил, танцевал с ней под любимую музыку, в общем, всячески пытался приободрить. Спустя время она пошла на поправку, ей стало легче, а я так и застрял в том дне с грузом вины и дырой в душе, окружённый липкой тоской и вечными тревогами. Я понимал, что нельзя показывать свои переживания сестре, иначе её состояние может ухудшиться, — Танджиро говорил, не отрывая взгляда от мокрого тротуара, а Зеницу молча слушал его рассказ, еле сдерживая желание обнять друга. — Вот так и получилось. Я не рассказываю тебе, не потому что ты болтливый, осуждающий или что-то в этом роде, а потому что я решил наделить тебя подобными несуществующими качествами, чтобы было проще молчать, — закончил свой монолог Камадо. — А это? — Агацума указал пальцем на забинтованную руку, более точный вопрос он вымолвить не мог, боясь прервать исповедь близкого человека. — Это я обжёгся, — сказал Танджиро и издал нервный смешок, осознав, что со стороны это выглядит как наиглупейшая отмазка. Ситуация приобрела лёгкий оттенок иронии, если брать в расчёт идею Камадо врать до последнего, скрывая очевидное, тем более, что сейчас он сидит перед другом в футболке с коротким рукавом. Естественно Зеницу недоверчиво взглянул на приятеля. — Не смотри на меня так, я и правда обжёгся на работе, но я понял, что ты спросил про шрамы. Это мой способ справляться со стрессом, переживаниями, сильными эмоциями — ведь всё время ощущать стыд, тревогу, страх и одиночество невыносимо, поэтому я нашёл решение, как избавиться от этих чувств, правда временно, — Танджиро, наконец, перевёл взгляд на друга. — Ты звучишь грустно и... безнадёжно, — начал говорить Зеницу. — Танджиро, ты чудесный брат, который смог помочь сестре пережить этот ужас, буквально пожертвовав собой, но теперь, когда Незуко восстановилась, ты не думаешь, что пора помочь себе? — голос Агацумы был тихий и вкрадчивый, он будто бы касался самых скрытых потаённых уголков души, проникал в кромешную тьму, что расползлась и пустила корни в груди Камадо, проливал лучик света на давно захороненные чувства. — Зеницу, я пытался. Пытался сам разобраться в себе, ходил к психиатру, но... — голос Танджиро начал дрожать, — это бесполезно, я будто хожу по кругу. В какой-то момент мне терапия помогла, а потом... — он остановился, чтобы вдохнуть поглубже. — Я постоянно чувствую одиночество, Зеницу, кто бы не был со мной рядом, что бы мне не говорили и как не показывали свою любовь, я всё равно чувствую огромную чёрную дыру в душе, которую ничем не заполнить. Жизнь бьёт ключом вокруг меня, а я будто стою на месте и вижу происходящее через толстое стекло, а цвета все серые, блёклые. У меня нет хобби, нет увлечений, нет любимого дела, которым бы я "горел", а то, что им раньше являлось теперь потеряло смысл. Я не знаю, что хочу делать и кем хочу стать, живу по непонятно откуда взявшейся инерции, — глаза Танджиро заволоклись пеленой, а крупные слёзы скатывались по щекам. — Я ни во что не верю: ни в карму, ни в Будду, ни в Иисуса, ни в предназначения, ни в судьбу, ни во Всемогущую Вселенную и, уж тем более, я не верю в себя. Мне страшно осознавать, что моя жизнь, не считая случайностей и стечений обстоятельств, находится полностью в моих руках, только я могу повлиять на то, что со мной происходит, но я настолько мал и слаб, что сколько бы усилий я не прикладывал, как ни старался — всё впустую, — голос парня местами срывался, а отдельные капли слёз превратились в ручьи, стекающие по щекам. Зеницу не смог сдержаться и тоже тихо заплакал. — Я не знаю как помочь себе. Когда мне становится невыносимо, я просто хочу, чтобы всё закончилось, — Камадо уже плакал взахлёб. — И вот сейчас меня окружают друзья, о которых год назад я не мог и мечтать, впервые в жизни появились отношения, у меня поддерживающий коллектив на учёбе, но я всё равно чувствую, будто я один, — парень рыдал, сидя на подоконнике, прямо перед своим другом, рыдал так, что голос начинал садиться, а глаза саднило. Ему уже было всё равно, что кто-то видит его эмоции. Зеницу, слушая Танджиро, будто пропитался болью и тоской, которую источал приятель. Он будто смог оказаться на месте Камадо, но даже секунды не продержался, как его захлестнуло волной отчаянья. Агацума не мог собрать мысли воедино, не мог оказать поддержку и быть опорой в этот момент — теперь он чётко понял, почему друг всё держит в себе. Зеницу отдался порыву и обнял друга так крепко, как только мог, будто пытаясь укрыть его от всего мира. — Танджиро, как бы ты себя не чувствовал, я буду с тобой, и ты всегда можешь рассказать, что у тебя на душе, потому что я твой друг. Я вижу твою боль и понимаю теперь, что побуждает тебя скрывать свои эмоции. Даже если ты не чувствуешь ко мне сильной привязанности, то в моменты упадка ты можешь использовать меня просто как жилетку для соплей, я пойму тебя и не буду осуждать или давать оценку. Только не закрывайся, — Зеницу отстранился, заглянув в глаза друга. Слёз больше не было, остались периодические всхлипы. — Спасибо, — осипшим голосом сказал Камадо, пытаясь улыбнуться, но высохшие слёзы неприятно стянули лицо, из-за чего улыбка вышла вымученной. Агацума затушил сигарету. — Да не за что. Мне ведь не всё равно, что происходит с тобой. Я поддержу тебя в любом случае, — Зеницу приподнялся с подоконника, выкинул пустой стаканчик из под кофе и вернулся назад. Танджиро успокоился и, отпивая свой кофе, потянулся за печеньем. — Надеюсь, ты хотя бы с Иноске поговорил? — произнёс парень. — Вчера я не смог объясниться, он застал меня врасплох, поэтому просто сбежал, — отвечает парень, не вдаваясь, в подробности, но мозг подкидывает картинки их встречи в душе, и ему становится неловко. — Он же вечером приходил к тебе? — Да, но я его не пустил в комнату, мы договорились, что обсудим это сегодня, — со вздохом сказал Камадо. Видимо ему не миновать тяжёлых разговоров. — Погоди, а ты откуда знаешь, что он был у меня? — уловив всю суть предложения, поинтересовался парень. — Сначала этот бешеный ворвался к нам по середине пары с криками "где, мать вашу, Камадо Танджиро", после чего его тактично послал препод, сказав, что тебя нет. После обеда он меня подкараулил и стал допытывать, а я и сам ни слухом ни духом, в итоге, я ему пообещал, что проверю Вашу Светлость в общаге, и он смылся. Естественно, тебя в комнате не было, хотя я приходил несколько раз. Вечером же он стоял у меня под окнами и орал, чтобы я впустил его, и, собственно, вот. Уже после вашего разговора он зашёл ко мне, сказал, что ты в порядке и попросил зайти к тебе утром, — Агацума говорил это с явным недовольством, будто бы он сам не догадался проверить друга, а Танджиро захихикал. — Как это похоже на Иноске. — Ага, надеюсь, ты ему расскажешь все то же, что и мне, иначе Кабан три шкуры с меня спустит, чтобы разузнать в чём дело, да ещё и виноватым потом сделает, — обеспокоенно заметил Зеницу и завалился на кровать, аппетитно хрумкая своей порцией сладости. Хотя с Иноске они не были близки, но парень не понаслышке знал, если Хашибире что-то нужно, то он пойдёт напролом, лишь бы заполучить желаемое. — Когда я выговорился тебе, мне стало легче, поэтому, надеюсь, во второй раз я хотя бы рыдать не буду, — Камадо слегка улыбнулся, присаживаясь напротив друга. — Кстати, Незуко собирается приехать ко мне перед праздниками, и хочет познакомиться с моими друзьями, — вспомнил парень разговор с сестрой, стараясь отвлечься от неприятного разговора. — Я буду рад встретиться с ней, — неожиданно спокойно ответил Агацума, обычно молодой человек только от упоминания противоположного пола в разговоре готов был порхать от счастья, но сейчас он не придал этой новости никакого значения. — Кстати, у тебя уже есть планы на рождество? — Я и забыл совсем об этом, — задумался Танджиро. А ведь и правда, праздники начнутся через месяц, а он даже не задумывался, как их провести. Вернуться домой на рождество к сестре? Остаться здесь и отпраздновать с друзьями? Или может с Иноске? Но у него ведь тоже наверняка свои планы. "И, может быть, в них даже нет меня", — подумал Камадо и загрустил. К тому же нужно озаботиться подарками, а Танджиро не умел их делать — сестра радовалась любым мелочам, потому что они позволить большего себе не могли, а вот другим он никогда сюрпризов не делал. — Если честно, я и сам ещё не решил, — из задумчивости его вывел голос Зеницу. — Мы с дедулей праздновали всегда вдвоём, но если хочешь, то можешь приехать вместе с Незуко к нам в гости, — предложил Агацума и заулыбался, — дедуля будет рад такой компании. — Спасибо, Зеницу, было бы здорово! — Камадо действительно понравилось это предложение. Все их праздники после гибели родителей проходили в приюте, и кроме дежурных концертов воспитателей, они веселее ничего не видели. — Я поговорю с сестрой и, если других планов не будет, мы обязательно приедем. Напряжение окончательно спало, атмосфера между ребятами разрядилась, и несколько часов они проболтали о всякой приятной ерунде, так что время прошло незаметно. В комнате значительно потемнело, и Агацума, тепло попрощавшись с другом, выскользнул из секции. Танджиро в приподнятом настроении написал Иноске. "Я готов. Где встретимся?" "Приеду к тебе через сорок минут", — ответ не заставил себя долго ждать, как и сам Иноске, который стоял на пороге ровно через обещанное время. — Рад тебя видеть, — тепло поздоровался с парнем Танджиро. Хашибира выглядел потрёпанным и уставшим: помятая толстовка, собранные в пучок на скорую руку волосы, и без того бледная кожа казалась ещё белее, а под глазами залегли тени. — Как ты себя чувствуешь? Зеницу уже приходил? Вы помирились? Ты сегодня что-нибудь ел? — посыпались тревожные вопросы от Иноске. — Всё хорошо, успокойся, — Камадо отвечал с натянутой улыбкой, не вдаваясь в подробности. Парень уже чувствовал, как в Иноске включается режим мамочки с гиперопекой — именно этого он меньше всего хотел. — Ладно, — вдруг остановил свой поток тревожности Хашибира, замерев посреди комнаты, и задумчиво потёр затылок. — Я тут кое-что принёс, — парень снял с плеча рюкзак и, покопавшись внутри, выудил пять плиток шоколада, — не знаю, какой ты предпочитаешь, но помню, что ты любишь сладкое, поэтому решил взять несколько на выбор, — сказал он, протягивая их Танджиро. — О, спасибо, я люблю любой шоколад, — с искренней радостью Камадо принял заветные сладости: спасибо ребятам, что озаботились подношением, иначе день без сладкого был бы гораздо хуже. Иноске, сняв толстовку и небрежно кинув её на спинку стула, плюхнулся на кровать. Танджиро сел рядом, открывая первую шоколадку и надламывая её. Он протянул кусочек Хашибире, но тот только мотнул головой. Какое-то время тишину заполняли лишь хруст и жевание — никто из парней не хотел начинать разговор. — Так, — первым нарушил тишину Хашибира, — ты расскажешь мне, почему занимаешься самоповреждением? — Камадо удивился тому, как спокойно его парень это произносит: обычно никто прямо не говорит "самоповреждение", люди предпочитают называть такое поведение "это", "то, что ты с собой делаешь", "издеваться над собой", "страдать ерундой" и многие другие замены лаконичному понятию. Самое неприятное, что в их словах звучат презрение, отвращение, осуждение или в лучшем случае жалость, — но это точно не описывало интонацию Иноске. — Угу, — грустно произнёс Танджиро, дожёвывая карамельный шоколад, — если говорить коротко, то это мой способ справляться с переживаниями, так сказать, возможность быстро привести себя в чувства, — парень старался смотреть в одну точку и вести рассказ максимально непринуждённо, но когда тема касается его болезненного прошлого, голос автоматически начинает дрожать, а слёзы перед своим звёздным часом не спрашивают разрешения на выход. — А если говорить долго? Мы никуда не торопимся, — всё также спокойно говорил Хашибира, пытаясь заглянуть в глаза парня. Танджиро тяжело вздохнул — один раз он уже высказал свои мысли, значит ещё один он точно осилит. — Первый раз я порезал себя, когда моя сестра попала в клинику, точнее, когда я узнал, что она пыталась покончить с собой. Тогда я пришёл домой, будто в трансе, нашёл первый попавшийся острый предмет и резанул со всей силы, — Камадо повернул руки тыльной стороной вверх и показал самые глубокие и длинные шрамы, проводя по ним пальцем. — Я тогда не хотел умереть, только хотел почувствовать то же, что и Незуко. На удивление, мне стало легче, будто открыли черепную коробку и вытряхнули все мысли. Это ощущение не передать словами, твоё тело будто становится невесомым, и одновременно ты чувствуешь лёгкое покалывание по всей поверхности кожи, а голова становится пустой, можно почти ощутить, как она заполняется вакуумом, — Танджиро покрутил рукой у виска, пытаясь помочь описать состояние жестами. — Эти несколько секунд после пореза и перед ощущением холодной тянущей боли для меня как наркотик, каждый раз, когда я испытываю "плохое" чувство, меня начинает "ломать", я ощущаю потребность привести себя таким образом в чувства, успокоиться — боль и вид крови хорошо отрезвляют, знаешь ли, — парень горько усмехнулся и поник. — Я прекрасно понимаю, что порезы — социально неодобряемое поведение, окружающие считают меня ненормальным, когда видят их, — Танджиро уставился на свои запястья. — У тебя наверняка возник вопрос: "пытался ли ты с этим справиться?". Отвечаю — пытался. И пару лет я искренне думал, что избавился от самоповреждения, однако такое яркое его выражение, как нанесение себе порезов, сменилось более мелкими и незаметными симптомами: щипал себя до синяков, выдирал брови и волосы, щёлкал резинкой по руке, специально подставлял руки под горячую воду или брал горячие предметы — в общем, всё, что попадалось под руку, шло в ход, — Камадо, вспоминая это, активно потёр глаза руками, заставляя себя сдерживаться. — Кстати, кикбоксингом я тоже не просто из чистого любопытства или интереса начал заниматься. — Танджиро шумно сглотнул, вспоминая свои первые занятия в группе, когда он становился грушей для битья. — А потом началось всё сначала: для меня порезы самый надёжный и эффективный способ трансформировать душевную боль в физическую — по крайней мере, её проще понять и прожить, — он замолчал, уставившись в угол комнаты немигающим взглядом. Иноске смотрел на своего парня, нахмурившись. Они достаточно близко знакомы с Танджиро, но с такой стороны он никогда его не видел. Хашибира догадывался, что у Камадо какие-то проблемы, но чтобы было всё так серьёзно, он и предположить не мог. Даже сейчас парень явно не вдавался в детали событий прошлого, но уже было понятно, что ничего хорошего с ним не приключилось. — Прости, если этот вопрос будет грубым, можешь на него не отвечать. Что случилось тогда с твоей сестрой, когда она попала в клинику? — осторожно поинтересовался Иноске. — Наших братьев и маму убили, а Незуко нашла их тела и после увиденного получила нервный срыв, — сухо ответил Камадо. Молодой человек уже привыкал к этому вопросу, так часто он вынимал картинки того кошмарного вечера. Хашибира молча ужаснулся. Он будто почувствовал на себе груз ответственности и вины, которые Танджиро буквально выделял каждой своей клеточкой тела. — Но сейчас ей гораздо лучше, — добавил парень, пытаясь придать голосу более радостную интонацию, но связки не поддавались управлению, поэтому фраза вышла скорее безразличной. — Чего не скажешь о тебе, — хмуро отметил Иноске. Камадо залез на кровать поглубже и облокотился на стену. — Я могу тебе чем-то помочь? — Это вряд ли, — Танджиро издал нервный смешок, — ты не первый и, видимо, не последний, кто пытается мне помочь. Не обижайся, Иноске, я тебе правда благодарен, но я сам не знаю, как себе помочь, поэтому и не знаю, как принять помощь от окружающих, — парень закинул голову вверх и с искусственным интересом стал разглядывать потолок, лишь бы не видеть чужого обеспокоенного лица. Хашибира подобрался поближе к Камадо и взял его за руку, вздрогнув, ощущая холодные пальцы в своей тёплой руке. — Я правильно понял, что ты посещал психотерапевта? — Танджиро кивнул, переводя взгляд на шкаф. — И уже решил, что он тебе не помог? Думаешь, что столько времени потратил на терапию, а всё в пустую? Или думаешь, что именно в твоём случае, тебе никто не может помочь? Может быть, тебе кажется, что ты имеешь недостаточно воли, чтобы избавиться от своих травм? Кажешься себе слабым, когда даёшь волю эмоциям? — Камадо заинтересованно посмотрел на своего парня, потому что практически так он и думал, и ему показалось, что Иноске прочёл его мысли. — Твои дедуктивные способности меня пугают, — Хашибира слегка улыбнулся. — Дай угадаю, посещал ты только одного врача, я прав? — Иноске прищурил глаза и приподнял бровь. — Да, а почему это так важно? — поинтересовался Танджиро, склоняя голову на бок. — Ты сам подумай: только у нас в городе полно профессионалов в этом деле, неужели ты делаешь вывод только по одному единственному человеку, который не смог найти к тебе правильный подход? Обычно, если психотерапия долгое время не даёт прогресса, то люди просто меняют лечащего врача, это нормальная практика. Да и что подходит другим, твоей сестре например, то не обязательно должно подходить тебе, — Камадо задумался. С такой точки зрения он и правда не подходил к этому вопросу, хотя в родном городе можно было бы без проблем найти другого специалиста, но почему-то, когда Незуко предложила походить к её врачу, брат даже не раздумывал над вариантами. Танджиро был уверен, раз помогли сестре, то точно помогут и ему. — А откуда ты это всё знаешь? — теперь была очередь интересоваться Камадо. Иноске, понимая, что его сейчас поймают с поличным, решил всё же не смещать разговор на себя и свои проблемы, поэтому не стал вдаваться в детали. — Ты же знаешь, мы с Канао хорошие друзья, и я знаком с её семьёй, так вот, её тётя — психиатр, а работа для неё — это жизнь, поэтому я узнал много интересного, когда приезжал к ним в гости, да и Цуюри часто в разговорах любит показать свои психологические навыки, — сказал Хашибира, фактически не соврав. — Если тебе вдруг понадобится помощь, я могу дать её контакты, Шинобу прекрасный человек и такой же прекрасный специалист, — гордо резюмировал парень. Иноске и правда гордился своим лечащим врачом, если бы не Кочо — он бы не смог взять под контроль своё расстройство и, тем более, восстановиться после токсичных отношений и поднять самооценку, хотя заслуга его психического здоровья в первую очередь лежит на нём. — Хорошо, — немного подумав, сказал Танджиро и, скорее из уважения к Иноске, а не из-за надежды на выздоровление, записал номер Шинобу. На улице уже была ночь, дождь закончился, холод снаружи стоял прозябающий. В комнате было темно, лишь жёлтый фонарь с территории общежития освещал помещение. Ребята сидели молча, прижавшись плечом к плечу и держась за руки, — каждый пытался переварить сказанное другим. Тишина между ними была приятной и успокаивающей. Иноске тихо зевнув, растянулся на узкой кровати. — Можно я никуда не пойду? — спросил уставшим голосом Хашибира. Танджиро лёг рядом, заключив его в объятья. Ощущая приятное тепло от тел друг друга, парни расслабились и быстро уснули.