И по хлебным крошкам мы придем домой

Утро понедельника было отвратительным. Грег ехал в участок из Ашингтона на своей детке, ругался на задницу, которая не менее отборным матом ругалась на него за вчерашнее, и себя ругал за мазохизм, потому что однозначно хотел пережить все это еще раз — и такую потрясающую близость с Майкрофтом, и секс с ним, и именно такой вид секса. Помимо задницы все тело тоже ругалось по-своему. Майкрофт позволил перетащить в кабинет кресло, и Грег, во-первых, побил себя то ли этим креслом, то ли лестницей, пока втаскивал его на второй этаж, а во-вторых, потом он, конечно, в этом кресле заснул, а Майкрофт и не подумал разбудить его. Майкрофт во время работы его вообще не замечал, и это Грегу казалось хорошим знаком. Правда, проснувшись, Грег обнаружил, что накрыт пледом. Но все тело, конечно, затекло, а Майкрофт разбудил его, только когда сам решил ложиться спать: за два часа до того, как надо было вставать. Эти два часа Грег, правда, в полном блаженстве проспал на кровати, с Майкрофтом, обнимающим его со спины. Но вот это блаженство тело ему почему-то не припоминало, а четырехчасовой сон в кресле припоминало. Грег начинал приходить к выводу, что тридцать семь лет — это уже однозначно возраст. Ну а потом были совместный душ с короткой яростной взаимной дрочкой и жадными прощальными поцелуями, потом Майкрофт всучил Грегу его трусы, которые нашел в мусорной корзине, выстирал и высушил утюгом (Майкрофт Холмс высушил его трусы утюгом!), потом на кухне была яичница с сосисками и грибами, и румяные тосты из тостера, и кофе, который Майкрофт сварил сам, — ни дать ни взять семейная пара перед выходом отца семейства и добытчика на работу. Это было так дико и так хорошо, что, когда Грег вспоминал об этом, на глаза наворачивались слезы. А может быть, они были от того страшного чувства расставания, которое он переживал, когда они с Майкрофтом просто держались за руки перед дверью, которая затем выплюнула Грега в дождливую промозглость? Они держались за руки целую вечность, и целую вечность смотрели друг на друга, и целую вечность не решались поцеловать друг друга, а потом все-таки поцеловались, и Грег распахнул эту самую проклятую дверь и пошел. И он шел под этим долбаным дождем, под старым зонтиком «третьесортного адвоката», и было так тоскливо, что хотелось умереть еще в начале улицы, потом в середине, и в конце улицы тоже хотелось умереть, и когда он вышел к высотным домам и нашел нужную остановку автобуса, умереть хотелось однозначно. Единственное, что спасало — ключ лежал в кармане плаща, ключ был обещанием, что они опять встретятся, и Грег его мог трогать сколько угодно и думать о том, что Майкрофт тоже трогал этот ключ. Он не хотел думать, сколько разговоров с детьми мог пропустить за эти выходные, и если его отсутствие дошло до Глиннис, то какое количество злости она почувствует по поводу того, что он начал встречаться с кем-то так скоро, и какое количество гадостей, которые она наговорит про него детям, вырастет из этой злости, и какое количество боли и обиды на него останется на душе у них. Подчиненные приветствовали его обычной хмуростью. Грег выставил на свободный стол коробки с пончиками из «Греггс» и только потом припомнил, что вечером в среду увидел пончик в мусоре: Донован особо и не скрывала, что выбросила его. — Угощайтесь, — предложил Грег и добавил: — И нет, я не плюю в пирожные, которые вам предлагаю, не дрочу на них, не ссу в них и не размазываю по ним говно. И кровью месячных моей женщины я их не поливаю тоже. Я не вы. Не я устраиваю тут детский сад из-за того, что начальника перевели на повышение. Про Деллоуэя ему сказал Майкрофт. «Иначе ты так и будешь винить себя еще и в этом». Деллоуэй был относительно бесполезен, но он был чей-то сын или брат, или племянник, а только так здесь, похоже, дела и делались. Винни обещал поспособствовать там, ему обещали поспособствовать здесь. Грега удивляло, как сюда попала мулатка Донован. Темнокожие полицейские-женщины уже встречались в Лондоне, и отношение к ним было понятно какое, с учетом того, что отношение к полицейским-женщинам с белой кожей было ужасным, но в провинции встретить темнокожую в полиции Грегу казалось немыслимым. Ему очень хотелось узнать ее историю, но непонятно было, кого спрашивать. Может, Майкрофт знает? Он все знает, подумал Грег, заходя к себе и на этот раз не забыв осмотреть кабинет и мебель сверху донизу. Даже под крышкой стола рукой пошарил, ну мало ли что. Речь его, конечно, сопровождалась гробовым молчанием. Он вызвал к себе по очереди Хейла, потом еще двух сотрудников, потом Донован. За выходные ничего не случилось, да и если бы что-нибудь случилось, Майкрофта бы известили. В том доме был телефон. Задумавшись о Майкрофте, Грег забыл отпустить Донован. — Мне идти? — спросила она. — Да, конечно. Но через двадцать минут Донован вернулась с папкой: — Вот статистика, которую вы требовали. И прежде, чем Грег успел воскликнуть: «Какая еще статистика?!» — Донован раскрыла папку. Перед Грегом, поверх документов, лежал лист, на котором огромными яркими буквами было написано: «Вашу машину хотят сжечь». — Да, спасибо! Идите! — сориентировался Грег. После обеда он нашел предлог выехать вместе с Донован в город. На обратном пути Грег купил у миссис Майлз пирожных. — Если б можно было взять с собой кофе, — вздохнул он. — О, я могу вам налить в чашку с крышкой, если вы ее потом вернете. Джеффри увидел такое в Америке, и мы с Анной сделали. В ее кондитерской такой кофе не пошел, а здесь туристам очень нравится сидеть с ним у собора. Грег попросил две чашки и позвал Донован на ту лавку, на которой сидел, когда наблюдал за Майкрофтом. Дождь прекратился совсем недавно, но был ветер и лавки почти высохли. Кофе Донован взяла с явной опаской. — Я его отравил, — с готовностью пояснил Грег. — Нам же нужно для отчетности хоть одно убийство в году. Так что я насыпал в него цианида. А нет, сейчас же мне нужна сыворотка правды. Донован хихикнула и наконец сделала глоток. Кофе у миссис Майлз был вкусный, хотя с кофе от Майкрофта, конечно, ни в какое сравнение не шел. Грег распаковал коробки с кремовыми и лимонными пирожными. — Держите. — Спасибо, — Донован выбрала лимонное. — Это вы хорошо придумали, — указывая на чашку, с набитым ртом сказала она. Грегу только комплиментов от нее не хватало, но он решил не усугублять ситуацию. Несколько минут они жевали молча. Потом Донован наконец сподобилась выдать: — Это Хейл. — А то я не знал, — буркнул Грег. — Но то, что он сжечь ее собирается, вы не могли знать, — обиделась она. — Он только сегодня решил, потому что вы на ней в офис приехали. — И как же он собирался ее сжечь? — Проколоть шины под вечер. Она останется на стоянке, а вы домой уйдете, потому что в вашем сервисе сегодня выходной. Ну а ночью он прокрадется и обольет ее бензином и подожжет. — Гениальный план, — хмыкнул Грег. — И что ты мне предлагаешь? Донован вздохнула. — Ты ведь понимаешь, что тебе жизни не будет, если он узнает, что ты его сдала? — А меня все равно скоро переведут, — она махнула рукой, плеснув кофе на каменные плиты. — Это уже третий мой участок. Меня переводят, чтобы показывать прогрессивной общественности, что темнокожие женщины в полиции есть не только в Лондоне, но и в других городах. — Хочешь еще? — Хочу, — призналась она. — Только, если можно, сахара больше на один и с молоком. Грег тоже хотел. Он сходил за новой порцией и заодно дал отдохнуть заднице, которая против деревянных реек протестовала еще больше, чем против мягкого сиденья автомобиля. С другой стороны, задница продолжала напоминать о Майкрофте… — И все же почему? — спросил Грег, усаживаясь обратно и на секунду позволяя себе вспомнить это ощущение — Майкрофта в себе. Чертов мазохист. Самое лучшее место и время для встающего хуя, конечно. — Вам нехорошо? — Мне отлично. Так почему ты участвовала сначала во всей этой гнуси, а потом решила его сдать? — Как вы узнали, сэр? Грег не сразу сообразил, что она про сарай. — Надпись — это твоих рук дело? — Нет, я шины прокалывала. Но идея была моя, — призналась она. — Вот придурки, — выругался Грег. — Я знаю. — Так почему? — Ну а как вы думаете почему? — Потому что это перестало быть забавой и стало преступлением, вот почему. И потому что до тебя, наконец, дошло, что Хейл не защитник униженных и оскорбленных, а обыкновенный мудак. — Все верно. Грег хотел спросить, что же Хейл затевал на ярмарке, но Донован продолжила: — Мне кажется, у него что-то было с Деллоуэем. — Что? — Ну, о таких вещах не говорят, но какие-то взгляды… — Так, все, сплетничать о таких вещах мы не будем, — оборвал ее Грег. — Давай я закину тебя в участок, а сам съезжу по делам. Головной офис полиции Нортумберленда располагался в Морпете. Высокое начальство — некто Джерард Фробишер — встретило его с распростертыми объятиями и с ходу пообещало познакомить с еще более высшим начальством. «А если вы любите рыбалку, то это вообще без всяких проблем». Рыбалку Грег не любил, но понять мог. Фробишер, кажется, прочел все по его лицу, потому что воскликнул: — И я тоже! Я тоже! Но хорошим людям нужно прощать их маленькие, а иногда даже и большие слабости. Договорились, что Грег поедет в субботу рыбачить вместе с ним и заместителем главного констебля. Решить проблему с Хейлом Фробишер, однако, не мог. Точнее, он предлагал только один способ — через официальное расследование, «хотя, как вы понимаете, в том положении, в котором вы сейчас, это будет весьма неловко». Бескровным способом разделаться с Хейлом, то есть попросту перевести его, было нельзя: ставки сержанта сейчас по графству не было, вернее, все уже было расписано. — Но мы, разумеется, подумаем, что можно сделать. Вы, главное, приезжайте в субботу. Грег вышел из его кабинета, гадая, почудился ли ему слишком внимательный, такой взгляд или нет. Настроение, которое было повысилось после разговора с Донован, опять стало отвратительным. Майкрофт был меньше, чем в двадцати милях от него, но Грег не мог к нему поехать. Мало ли кто может прийти в этот дом по делам. Грег знал, что согласился бы потерпеть Майкрофта внутри прямо сейчас, когда все еще болело, и даже чтобы было еще раз в пять больнее, и он бы мучился потом хоть целый месяц, только бы видеть его и соприкасаться с ним. «Это так влюбляются, да? Или так хотят?» Его чувство к Глиннис было совсем другим. Может быть, очень светлым — потому что в двадцать лет мир по колено. И потому что, наверное, он очень гордился собой — будучи в собственных глазах романтическим героем, готовым погибнуть ради любви. И уж конечно не таким мучительным и разрывающим на части. Не тяжелым — вот как он определил это для себя. Или он просто не помнил? Грег хотел оставить машину на стоянке, но потом решил, что Хейлу, если тот озаботится, это станет известно за несколько звонков. Он отправился в агентство недвижимости и через пару часов стал счастливым арендатором гаража. Домой он вернулся на такси. В закоулке все было тихо, но миссис Мэддокс (в восьмом часу вечера-то!) подстригала кусты, которые росли как раз вдоль забора Грега. Через десять минут он уже сидел у нее в саду, уплетая пастуший пирог. К пирогу прилагался бренди, и Грег не стал отказываться. Сама миссис Мэддокс, похоже, была любительницей пропустить рюмку-другую. Грег не понял как (и не хотел этого), но разговор опять свернул на Кромптонов. Миссис Мэддокс путалась в показаниях и то утверждала, что сэр Дерек жену бил за дело, то что вообще не бил. Грег вставил свой двухпенсовик, напомнив, что некая Айрис Стил говорила о девочках, и получил шквал негодования. — Никогда! Никогда он ни в чем таком замечен не был! — возмущалась миссис Мэддокс. — Да он из поместья годами не выезжал, какие девочки?! Айрис Стил только и слушать! Она вечно насочиняет с три короба! А я думаю, она вот что сделала: попыталась соблазнить его или мистера Уолли, да не вышло. Потому что до того никогда не было, чтобы из «Ветел» прислугу так быстро выгоняли. Миссис Трин у них работает сорок пять лет. И при этом могла бы уже уйти на пенсию — Кромптоны всегда щедро обеспечивают старых слуг, и миссис Трин они купили коттедж на побережье, она его сейчас сдает, да и Эвелин ей какую-то сумму оставила по завещанию. Вот уж кого мне жалко, — немного утихнув, продолжала она, — так это старую деву Ромильду Джентли. С этим синим чулком только и дружила одна Эвелин. И даже работает она только потому, что дома ее вообще никто не ждет. По мнению миссис Мэддокс, само существование Ромильды Джентли было еще одним доказательством порядочности Дэрека Кромптона. Когда ее захотели уволить, чтобы дать ее место племяннице мэра, то сэр Дерек вступился и так отчехвостил мэра на публике, что, хотя прошло шесть лет, они до сих пор не разговаривали и мэр стремился уехать с любого публичного события до появления сэра Дерека. Тем более что тот никогда не приезжает к началу. Все это, конечно, было чрезвычайно интересно, на взгляд самой миссис Мэддокс. Интерес Грега могло бы сейчас возбудить только одно — если бы он услышал хоть слово о Майкрофте. Но про него миссис Мэддокс не вспомнила ни разу, а сам Грег ни за что не захотел бы его приплетать в разговор сейчас. Возвращаясь к себе, он думал, что немудрено, что домашнее насилие так процветает, если женщины без конца встают на сторону мужчин. Но и сам Грег почему-то не мог думать о сэре Дереке как о каком-то злодее. И, возможно, и сам готов был вместе с миссис Мэддокс найти кучу оправданий для него. Грег автоматически готов был простить ему все что угодно и согласиться с доказательствами вины леди Эвелин и с тем, что она за все это заслуживала наказания, только потому, что сэр Дерек заступился за Майкрофта. Ну и конечно он был из тех высокоранговых людей, под обаяние которых попадаешь с первой секунды. Очаровывать им дается так легко, как некоторым дышать. Дома Грег первым делом, ни на что не надеясь, позвонил в дом Глиннис. Но ему повезло: Глиннис была на концерте, и дворецкий без промедления позвал Рована. Рован тут же принялся расспрашивать, где Грег был. — Провел денек на побережье, — отвечал Грег. — Извини, там было далеко до телефона, — соврал он. И хотя, по его мнению, эта ложь не была неуклюжей, Рован сказал: — Ты же понимаешь, что мы не против, если ты с кем-то встречаешься. — Нет, я ни с кем не встречаюсь. Пока, во всяком случае, — добавил Грег, вспомнив, что Майкрофт говорил об отношениях для прикрытия. — Но кто-то тебе нравится? — не отставал Рован. — Кто-то мне нравится, — вдохновенно продолжил врать Грег. — Но я поделюсь с тобой, если у меня что-то выгорит. Идет? — Идет, — согласился Рован. — А ты возьмешь нас на две недели в августе? — Две недели в августе? — переспросил Грег. «А как же Майкрофт?» И тут же выругал себя: сейчас сын решит, что не нужен ему. Но Рован ничего не заметил. — Да, мама хочет в Грецию, а мы не хотим, — воодушевленно продолжал он. — Предложи ей, пожалуйста. — А почему вы не хотите с ней в Грецию? — Ну как ты думаешь? — с некоторым презрением к умственным способностям Грега спросил сын. — Она одна, что ль, поедет? — А, ясно. Он пообещал сыну сделать все, что возможно, чтобы забрать их. Напоследок Рован предупредил его о том, что Глиннис со своим адвокатом «готовят какую-то подлянку» и что это «что-то связанное с деньгами». Закончив разговор, Грег позвонил адвокату, и они назначили встречу назавтра в Уитли Бэй. После этого Грег позволил себе наконец удалиться в спальню и предаться воспоминаниям о Майкрофте. Задница протестовала, но Грег закрыл две цели разом, и ее, и свою, — смазывал ее мазью и одновременно представлял, что пальцы, которые он в нее засовывает, не его, а Майкрофта. Кажется, ему удалось найти компромисс.