И по хлебным крошкам мы придем домой

Грег ожидал разного. Поджатых губ, легкого налета презрения (легкого – потому что сильных эмоций доктор обычно не проявлял), в лучшем случае -сожаления, а в худшем – «Лестрейд, увольте меня от обсуждения ваших половых привычек». Но доктор отреагировал на это ласковым добродушием. - Ах вот оно что. Конечно, вы это для себя открыли только что, поэтому это вас так мучает и на переднем плане, несмотря на все расследования, - сказал он. - То есть то, что я извращенец, вы мне не скажете? – усмехнулся Грег. - А вы, Грегори, прямо-таки мечтаете, чтобы я сказал вам, что вы извращенец? И если уж на то пошло, вы когда-нибудь слышали от меня подобное слово, несмотря на то, что мы с вами имели дело с самыми разными сексуальными перверсиями? - Нет, но… - Но вы ненавидите себя настолько, что вам необходимо услышать оскорбительные слова из уст того, кого вы считаете авторитетом? Кажется, на этом моменте его пробило. Доктор встал: - Я выйду в сад, Грегори. Вы можете присоединиться ко мне или я сам вернусь через… Десяти минут будет достаточно? Это было сказано деловым тоном, но в этом деловом тоне было столько ласки и сочувствия, что Грег не выдержал и зарыдал сразу. Сначала еще глуша рыдания рукой, потом уже и наплевав совершенно. Доктор постоял некоторое время рядом, положив руку ему на плечо, потом положил перед ним платок и сел на свое место. - Возможно, я облегчу нам общение, если сообщу вам сразу, что я тоже гей, - сказал он, когда Грег прорыдался. – И хотя я сам не проходил через острую стадию отторжения своей природы, тем не менее, ваши эмоции мне близки. - Вы гей? – изумленно воскликнул Грег. Он принялся лихорадочно перебирать в памяти то, что знал о докторе. Ну да, без детей и не женат, но говорил, что его жена – его профессия. Вечно возился с какими-нибудь студентами, раз в неделю консультировал больных. Грег знал, что ему нравилось работать в саду. Выглядит – ну как тысячи мужчин его возраста. Ну не признак же гея восточный халат… - Сколько себя помню, - спокойно сказал доктор. – Но я с детства интересовался психиатрией и быстро научился отделять науку от предубеждений. - А быть геем это, по-вашему? - Быть геем это иметь влечение к своему полу. Вы можете опираться на статистику, сколько геев имеется в природе – это наука. А вот то, что гей это плохо и даже заразно, – это не наука. - Вы же знали, да, что я? Доктор издал смешок: - Возможно, я упаду в ваших глазах, но я, Грегори, не знал, что вы гей, до того момента, как вы сегодня мне об этом заявили. И, вероятно, будь это еще пять лет назад, я подумал бы, не лжете ли вы, чтобы спровоцировать меня. - Даже несмотря на то, что вы знаете меня столько лет? - Может быть, именно поэтому. Те люди, которые преследуют таких, как мы, тоже очень принципиальны. И тот член государственной комиссии, который отказался подписаться под выводом, что отношения между мужчинами должны быть декриминализованы, несомненно тоже следовал принципам, которые он полагает лучшими. Грег невольно вспомнил историю с «лысым педрилой». Похоже, следовало поблагодарить судьбу за то, что она пронесла его мимо подобных историй на службе и ему никогда не приходилось арестовывать кого-то только за то, что он гей. - Один мой знакомый гей говорит, что все геи видят друг друга. - Научных данных по этому вопросу нет, Грегори. - А если отступить от научных данных? Почему он увидел, что я гей, а вы нет? Ведь вы же в целом более опытны, вся ваша профессия это знание человеческой природы. - Возможно, потому что он действительно очень наблюдателен, и он наблюдал за вами, когда вы начали открывать себя, а я нет. И, поскольку вы еще не открыли себя, пока мы работали вместе, вам не было необходимости быть в напряжении, скрывать свои желания и осторожничать по этому поводу. Следовательно, я не видел в вашем поведении ничего необычного. - Нет, он, кажется, заметил это давно, - возразил Грег. – Намного раньше, чем когда я… - Значит, у него действительно чутье. Я вообще склоняюсь к мнению некоторых коллег, что человек по природе бисексуален. Если вас это волнует, то на мой взгляд в вашем поведении нет ничего специфического, того, что люди с предрассудками называют «не мужским». Хотя допускаю, что вы себя не проявляете в моем присутствии потому, что не считаете меня привлекательным. Грег чуть не спросил, считает ли доктор его привлекательным, но вовремя удержался. - А у вас есть пара? – спросил он. - Нет, у меня нет пары и я пока не планирую обзаводиться партнером. Хотя допускаю, что это может измениться, если найдется человек, с которым мы сможем ужиться и не потерять интерес друг к другу. Грегу хотелось бы задать еще очень много вопросов, но он чувствовал, что лучше этого не делать. Внезапно он начал рассказывать про Стентона, про то, что тот говорил, что все так легко… Поколебался и рассказал про то, что хотел ударить, тоже. - Неудивительно, что вы так злились, - сказал доктор. – Ведь это очень болезненная для вас тема, а он вас совершенно не слушал, отрицая ваши чувства. Тем самым как бы не давая вам права испытывать то, что вы испытываете. Но у вас на это есть полное право, Грегори. То ли его слова, то ли ласка в его тоне запустили новый приступ рыданий. Доктор встал, похлопал его по плечу и, забрав чайник, ушел. Прорыдавшись, Грег тоже встал, чтобы размять ноги, и принялся ходить вдоль окон кабинета. С одной стороны, он чувствовал облегчение от того, что его злость на Стентона была объяснена, с другой теперь злился на себя за то, что плакал. «Тряпка, слабак чертов. Как ты еще можешь работать офицером полиции? Может, ты и посреди совещания разрыдаешься?» Он сжал руку в кулак. - А вот отношение к слезам как раз из разряда предубеждений, - сказал, возвращаясь, доктор Вудброк. В руках у него были чайник и тарелка с сэндвичами. – Но заметьте – мужчин презирают за них потому, что слезы якобы женское дело. А женщин - потому, что слезы якобы показатель того, что женщина нездорова ментально или даже нездорова в целом. Хотя если мы обратимся к науке, то увидим, что не было никаких исследований, которые бы выявили эту закономерность. Одни домыслы. Да, в одном случае частые слезы могут быть симптомом заболевания, но в другом симптомом заболевания станет отсутствие слез. И возможно, раньше и следовало сдерживать слезы, чтобы они не выдали тебя, сидящего в засаде на охоте, но сейчас в этом нет никакой необходимости, - усмехнулся он. – Я, со своей стороны, Грегори, уверен, что в вашем случае плакать не только нормально, но и нужно. Количество стресса, с которым вам, судя по вашему рассказу, пришлось справляться в последнее время, сломало бы и слона. Не думаю, что лучше было бы, если бы вы топили свой стресс в алкоголе. - Нет, вы правы, не лучше. – Грег вернулся в кресло. Он немного расслабился, хотя и чувствовал, что еще не мог простить себя. - Вы всегда требовали от себя слишком многого, - заметил доктор. Неожиданно он сменил тему: - Ваш знакомый гей, должно быть, очень сильно обжегся, иначе ему не пришлось бы убеждать в том, что все просто, ни вас, ни себя. Сколько ему лет? - Столько же, сколько и мне. Тридцать семь, - отвечал Грег, удивленный этим поворотом. - Вот вам и ответ. Большая часть его жизни пришлась на время, когда отношения между мужчинами были вне закона. А если он осознал себя достаточно рано, то и юность его прошла во времена охоты на ведьм. Возможно, вы этого не помните, но в середине пятидесятых от тюрьмы за «грубую непристойность» не спасали ни полезность для страны, ни деньги, ни титул. Предположу, что и в архиве вашего знакомого есть история, когда он прошел на волосок от тюрьмы или скандала. Вы говорите, что он богат. Возможно, были заплачены большие деньги, им самим или его отцом. - Скорее всего тетушкой, - сообразил Грег. Внезапно Грег почувствовал вину за то, что жил в то время так, будто это все его не касалось. Он вспомнил, как они с другими констеблями подшучивали над кем-то, кто мог оказаться геем, и говорили, что, мол, как сладко было бы ему в тюрьме. Да, Грег был совсем еще салагой. Но шутить над тем, кому угрожала тюрьма просто за то, что он такой, какой есть… Грега охватил жгучий стыд. Он снова закрыл лицо руками. - Ну, что на этот раз? – спросил доктор Вудброк. Грегу понадобилось все свое мужество, чтобы рассказать об этом. - Дорогой мой, с такой манерой обвинять себя вы не доживете до пенсии. Кого дразнят мальчишки в школе? Слабых. Почему они их дразнят? Потому что им самим страшно стать такими. Потому что когда они делают это, они как бы говорят: мы не такие, мы сильные, судьба никогда не сделает нас такими. Это бессилие и отчаяние, мой дорогой. Страх перед тем, что им совершенно неподвластно. - Но я же не осознавал тогда, что я гей. Значит, я никак не мог бояться, что меня бросят в тюрьму за это. - Вы не осознавали, что вы гей. Тем не менее, когда человека бросают в тюрьму просто за то, что он тот, кто есть, безо всякого преступления… гей ли он или еврей, или еще кто-нибудь, это не может не пугать и свидетелей происходящего. Невозможно не почувствовать бессилия перед системой, которая перемалывает судьбы и с которой не справиться одному человеку. А конверсионная терапия? Вы, будучи полицейским, не могли не слышать о ней. Разумеется, вы пытались отгородиться от того, что было сильнее вас. Потому что иначе вы не могли бы функционировать. Ваша психика выбрала эту реакцию, чтобы вам помочь и дать силы идти дальше. Вы никак бы не могли проконтролировать это. - Но сейчас-то я понимаю, что это отвратительно. - Сейчас вы зрелый, мудрый человек, который осознал свою природу и который находится в куда менее тяжелых обстоятельствах, чем тогда, когда с вами случилась та история. Сейчас вы можете говорить об этом со мной. Но тогда вы скорее всего не решились бы, потому что боялись бы меня и того, что я отправлю вас на конверсионную терапию. Я тоже не мог выступать против этого варварства так громко, как мне хотелось бы, хотя надеюсь, что мои статьи и консультации по этому вопросу все же сыграли свою скромную роль в том, что в конце концов был принят акт 1967 года. Не будете же вы обвинять меня, Грегори, в том, что я не мог сделать большего? - Нет. Не буду. Но я мог хотя бы промолчать. - Нет, Грегори. Если бы вы могли промолчать – вы бы промолчали. А раз не промолчали, это означает, что не могли. Человек унижает другого человека, когда им двигает страх за себя. Это никогда не является личным и желание навредить другому здесь всегда вторично. Страх – основа любого акта, который мы называем злонамеренным. И это не то, что мы можем контролировать всегда. Нам с вами, Грегори, с одной стороны очень не повезло родиться в стране, в которой так относятся к геям, а с другой… - доктор потянулся за трубкой. - А с другой? - С другой, Грегори, порой собственное несчастье заставляет человека шире смотреть на вещи. - Не уверен. Он подумал о Хендриксоне, который использовал собственное «несчастье» для того, чтобы мучить человека, и без того прошедшего через ужасные испытания. И в то время, когда других сажали в тюрьмы и лечили током, он мало того что был неприкосновенен, так и занимал теперь еще влиятельный пост в министерстве. С другой стороны, возможно, он и не рассматривал свою ориентацию как несчастье. А Дэвид? Был ли он гомосексуален или просто решил, что это самый верный способ унизить? Поколебавшись, он рассказал доктору Вудброку и это, опустив историю в Бристоле. - Ах вот оно что, - пыхнув трубкой, сказал тот. – Я, конечно, всегда замечал его несколько нездоровое отношение к вам, но не предполагал, что он зайдет так далеко. - Нездоровое отношение? То есть вы видели, что он… хотел меня? – запнулся Грег. - Нет, нет, Грегори. Как мы убедились, я совсем не настолько проницателен в том, что касается сексуальных желаний. В моем представлении речь шла о власти. Дэвид пытался стать главнее, но у него это не получалось. - По-моему, у него это отлично получилось. Весь отдел смотрел ему в рот. - Да, Грегори, люди им очаровывались, как и вы, полагаю. Я сам попал под его очарование в первые разы, когда вы его привозили сюда. Но потом он стал напоминать мне мальчика, который тянет руку в классе, а учитель его упорно игнорирует. - Учитель это я? – не понял Грег. - Вы, ваше начальство, которое слушало вас, а не его. Полагаю, что и я тоже. Даже когда на дежурстве был он, я звонил в первую очередь вам, Грегори. Он умел подкупить словом или, как я сейчас понимаю, тем, что вовлекал в свои схемы, но он не получил самого главного. В таких ситуациях есть точка. Один человек повернет из нее назад. Другой – углубит конфликт еще больше. К сожалению, он избрал второй путь. - Самого главного? - Вашего одобрения, Грегори. Он воспринимал вас как человека, который превосходил его морально. И, будучи хорошим полицейским, он нашел ваше самое уязвимое место на тот момент. Понял, что вы только-только открываете свою природу и решил ударить по этой точке. - Разве он не сделал этого для того, чтобы устранить меня со службы? - Если бы дело было только в том, чтобы устранить вас, он выбрал бы другой путь. Он мог наговорить про вас все, что угодно, и это было бы подтверждено. Но он оговорил вас именно в таком ключе. Но мне кажется, что было что-то еще, о чем вы умалчиваете. Он ведь зашел еще дальше, чем просто слова, не так ли? Грег вскочил и принялся ходить вдоль окон. Крайнее из них распахнулось, и в него ворвался поток холодного ветра. Небо над садом потемнело: явно собиралась гроза. Доктор подошел, чтобы закрыть окно, но Грегу показалось, что его загнали в ловушку. Он встал в угол между окном и книжным шкафом и обхватил себя руками, точнее рукой, поскольку вторая и так была прижата к телу. Доктор сел на подоконник чуть поодаль от него. - Он касался вас, Грегори? – спросил он. Грег молчал, не в состоянии сказать ни слова. - Вы хотели этого, и теперь вините себя за это? Вы сделали что-то, что противоречит вашему чувству собственного достоинства? Грег помотал головой. Доктор Вудброк еле слышно вздохнул. - Грегори, я могу проводить вас прямо сейчас, - сказал он. - Но это ведь и есть самое главное, что вы хотели со мной обсудить, не так ли? Усилие, которое сделал над собой Грег, показалось ему нечеловеческим. Но он заставил себя сделать это - посмотрел доктору в глаза и произнес: - Да, я хочу знать, изнасиловал он меня или нет.