И по хлебным крошкам мы придем домой

- И вы предлагаете что? – спросил Грег. - Простить себе слабость и трусость? Вы же не серьезно?! - А что будет, если люди начнут прощать себе и друг другу слабость и трусость? – с ехидцей поинтересовался доктор. - Мир развалится? - Ну… - неуверенно сказал Грег. – Если я прощаю себя, разве это не развязывает мне руки? Если я прощу себя за трусость один раз, я ведь легко потом позволю трусить себе и второй, и третий? - Понимаете, Грегори, вы сейчас судите с позиции того, что человек может обучиться не трусить. - А что, это не так? Разве дело не в воспитании? Не в воспитании себя в первую очередь? - В некоторых случаях – да, так оно и есть. Человек может воспитать себя. Но дело в том, что прощение и непрощение себя никак с воспитанием не связаны. Простите вы себя или не простите, струсите вы во второй раз или не струсите от этого не зависит. Если страх будет силен – струсите. Что в данном случае непрощение? Попытка гарантии, что человек сможет себя проконтролировать. Но мы с вами сейчас, Грегори, обсуждаем то, что человек не контролирует. Как можно винить человека в том, что он дал страху захватить его, если эта область вообще вне его контроля? Трусость или храбрость - это не акт воли, это скорее случайность, если хотите. Страх оказался несильным – и вот мы имеем чудеса храбрости. Человеку не повезло: он вырос с сильным уровнем страха – и вот мы уже расстреливаем его за дезертирство. То же самое и с желанием. - Да ведь люди перебарывают и страхи, и желания! – возразил Грег. - Вот страх вождения, например. Многие люди боятся, пока только начинают учиться. Мама моя тряслась даже от вида машины, когда папа ее купил, подходить к ней боялась, а через месяц уже водила лучше него! - Если человек переборол страх, Грегори, это означает только то, что его страх был не настолько силен, чтобы его не перебороть. - Да вы фаталист! – присвистнул Грег. - Я реалист и вдобавок компетентный специалист, Грегори. Ну представьте себе инвалида, который в силу болезни не может контролировать свое тело полностью, а только частично, или, допустим, два-три раза в день у него припадки, во время которых он ничего не контролирует. Вы же не будете говорить, что он в принципе может контролировать все тело на основе того, что он контролирует часть, или что он может контролировать припадки, на основе того, что он контролирует свое поведение в остальное время? Грег задумался: - Но признать, что мы как инвалиды-эпилептики, это значит?.. - Признать, что человек не может все? Представьте, да, человек не может все, Лестрейд, - усмехнулся доктор. - Смиритесь с этим. - Господи боже. – Грега сорвало в такой хохот, что голуби, бродившие поблизости, шарахнулись от них и разлетелись в разные стороны. – Мы ведь и правда ведем себя с другими так, будто человек может все, - отсмеявшись, сказал он. - Хуже всего, Лестрейд, что мы ведем себя так с самими собой. Мы от себя только что хождения по воде не требуем. Заметьте, когда мы переживаем по поводу поведения другого человека, это означает, что мы ждали от него, что он будет другим. Что у нас внутри к нему не просто готовое требование, но что мы все, что происходит, меряем этим требованием, которое к человеку отношения не имеет, а имеет отношение только к идее в нашей голове. Ребенок еще не родился, мы даже не знаем еще, дееспособен ли он будет вообще, а не родится ли умственно-отсталым, но мы уже выстроили ему карьеру и женили на дочке богача. Поверьте, любое требование взрослых к себе и другим ничем от этого не отличается. У нас ведь набор «ты мальчик», «ты девочка», «ты взрослый», «ты женатый», значит, должен то-то и то-то, как будто все люди как один человек, выращенный в вакууме и в одной пробирке. И главное, преподносим эти требования так, будто уж нам-то известна истина. Но жизнь - это не набор должностных обязанностей, с которыми, кстати, человек тоже может начать не справляться или изначально не справляться в силу ряда причин. Что является совершенно нормальным. У Грега возникло ощущение, что он заглянул в пропасть. Как же много он требовал от себя всю жизнь. А ведь он, оказывается, до сих пор ругал себя даже за то, что не ходил тогда в школу… - Самоуничтожение, Лестрейд, не вносит в процесс жизни никакого положительного эффекта, и уж тем более не дает никаких гарантий, что в поведении что-то исправится. Полагаю, что это не более чем попытка сторговаться, когда человек сильно погружен в идею, что он должен быть хорошим и только тогда он избежит наказания. Мол, смотри, большой бог, я наказываю сам себя, я уже хороший, не надо меня наказывать. - Не очень-то это работает, - хмыкнул Грег. - Нет, Грегори, конечно, это не работает. Но вера человечества в то, что если оно произнесет утром в начале месяца «белые кролики», ему будет сопутствовать удача, неистребима. - А вы ждете от человечества, что оно не будет верить? – поддел Грег. - Поймали, каюсь, - рассмеялся доктор. – Ну, полагаю, что категория «человечество» включает и меня. У каждого из нас свои верования. - Однако вам они не мешают иметь трезвый взгляд на жизнь. - Да, это редкое качество, с которым мне повезло, - довольно согласился тот. - Но это все хорошо, а что мне реально делать, если я вдруг вздумаю разрыдаться на совещании, например? - Грегори, вот вы ровно так себя ведете сейчас, как я говорил, - с ласковым упреком сказал доктор. – «Вздумаю разрыдаться», во-первых, звучит так, как будто вы это контролируете. Но если бы вы это контролировали, не было бы и вопроса, правда же? Грег вздохнул, признавая его правоту: - А во-вторых? - А во-вторых, в этой же фразе – гигантское пренебрежение к своим чувствам. Ну что ж, если вы разрыдаетесь на совещании, все будет зависеть от того, на чьем совещании вы разрыдаетесь. Если на собственном, то можно надеяться, что все пройдет без последствий. Если с вышестоящими, то, скорее всего, вам придется с ними столкнуться. И вы попадете в мои руки. Грег почувствовал, что бледнеет. - Я вас испугал. Дорогой мой, меня вам нечего бояться, - заверил доктор. - Ничего страшнее наших бесед уже не будет. Не думаете же вы в самом деле, что я запру вас в лечебнице для буйных больных или, того больше, насильно проведу вам конверсионную терапию? - Да кто знает? – с нервным смехом сказал Грег. - Тем более что вероятность такого срыва, на мой взгляд, крайне мала. - Почему же? – руки у Грега чуть не ходуном ходили. – Вот вам, пожалуйста, все доказательства того, что я буйный больной. Да и у вас в кабинете разве вы не п-п-получили достаточных доказательств? - В моем кабинете, Грегори, рыдает минимум половина тех, кто туда приходит. Потому что вторая половина – это профессора, студенты, полицейские, родственники и друзья. Его ласковый уверенный тон в конце концов сделал свое дело – Грег почувствовал, что успокаивается. - Мой кабинет, собственно, и создан для того, чтобы в нем рыдали, - продолжил доктор. - Если пациент не рыдает, я скорее уж сочту это профессиональной неудачей. - Но я ведь не пациент! - возразил Грег. - Вы нечто среднее между пациентом, коллегой и, теперь уж, пожалуй, приятелем и протеже, - улыбнулся доктор. – Главное, звоните мне сразу, если вдруг что-то случится. На крайний случай найду вам хорошего врача в Нортумберленде. Грег изобразил, что закатывает глаза. - Мой дорогой, - вздохнул доктор, - удивительно, как вы себя еще не съели к этому моменту. Пожалуй, очень хорошо, что вы открыли свои наклонности так поздно. Может быть, позже, конечно, было бы еще лучше, но и сейчас очень подходящее время. Отдельные всплески гонений еще наблюдаются, но общая тенденция не может не радовать. - Конверсионная терапия это страшно? – спросил Грег. – Я слышал про электрошок… Новый вздох доктора был тяжелее предыдущего. - Конверсионная терапия – это варварство, которого не должно существовать, Грегори. Да, применяют электрошок, показывая фотографии, чтобы у пациента возникло отвращение к своему полу. С той же целью применяют инъекции, после чего пациенты порой умирают или становятся инвалидами, поскольку их организм не выдерживает. При этом все это эксперименты на живых людях, так как никогда и никем до сегодняшнего дня эффективность конверсионной терапии в любых ее видах не была подтверждена. Но самый чудовищный вид ее, несомненно, лоботомия. Как раз во вторник меня попросили посмотреть женщину, подвергнутую лоботомии в шестьдесят седьмом году. Бедняжке еще повезло – она очень легко отделалась: шесть лет прошло, а из последствий только диссоциативная фуга и абсансы. Но непонятно еще, что будет дальше – у некоторых пациентов последствия наступают и через пятнадцать лет. Если пациент выжил и сохранил интеллект, это в любом случае жизнь на пороховой бочке. - Что это значит? – не понял Грег. – Вот это вот диссоциативное и что там еще?.. - Абсансы – это легкая форма эпилепсии, Грегори. А диссоциативная фуга – один из видов расстройства памяти. Она периодически забывает на часы или дни, кто она такая. Потом память возвращается так же внезапно, как и пропадает. Во время последнего эпизода она вышла утром из дома в Найтсбридже, а вечером обнаружила себя в Уэльсе. И вот я смотрел на нее и невольно спросил себя еще раз, Грегори, так ли уж все возможное я сделал для того, чтобы это прекратить? Да, моя экспертиза, несомненно, повлияла на то, что конверсионная терапия перестала быть насильственной. Однако так же несомненно то, что есть клиники, в которых это варварство продолжается. И если владеющие достаточным количеством денег родители отправляют туда своего ребенка, признанного недееспособным, то вступиться за него чаще всего некому. Крайне нелегко, однако, спорить с апологетами орудия уничтожения личности, за которое его создателю присудили Нобелевскую премию. Нет, это попросту стыдно, Лестрейд! – воскликнул он вдруг сердито, ударив себя кулаком по коленке. – Эти чертовы коммуняки лоботомию запретили двадцать лет назад! Двадцать лет назад запретили! Выпустив пар, он замолчал, а Грег задумался. - Постойте, - вдруг пришло ему в голову, - но если люди себя не контролируют, так можно договориться до того, что и наказывать их нельзя за то, что они совершили преступление? Ведь если они не могли иначе?.. - А вот над этим, - доктор посмотрел на часы и явно нехотя поднялся с лавочки, - вам предстоит думать уже самому. Следующие часы Грег провел в особняке и на прощание даже удостоился неловкого объятия почти бывшей жены. А вот потом он чуть не опоздал в аэропорт, потому что внезапно черт дернул его не поехать туда сразу, а доехать сначала до Мейда Эйв. А что он там делал? Ну это же Грегори Лестрейд, ему достаточно привычно строить из себя идиота. Что он еще мог делать на набережной, на которой впервые встретил своего возлюбленного? Конечно же, обнимать платан!