И по хлебным крошкам мы придем домой

Джерард Речь шла о Дэмьене! Когда она говорила, что человек убил себя от того, что она оставила его, она имела в виду Дэмьена. На секунду у Джерарда потемнело в глазах. Хватаясь за перила, он тяжело опустился на ступеньку. Тот последний день вспоминался как сейчас. Изначально Джерард не собирался ехать сюда в те выходные. Клуб наконец-то после полугодового затишья разродился чем-то вроде соревнований, и Джерард, несмотря на то, что распорядителем был Крукшенк, а это означало крайне низкий уровень организации мероприятия, намеревался провести два дня под Йоркширом. Но Дэмьен, совсем недавно вернувшийся из Азии, полнедели уговаривал Джерарда приехать поиграть в теннис. - Ты в последнее время хорошо себя чувствуешь, но сколько это еще продлится? – настаивал он. – Потом я уеду в очередной раз и мы не поиграем. - Ты уже собираешься уехать в очередной раз? Сейчас? – удивился Джерард. - Ну нет, не сейчас, конечно, - отвечал Дэмьен. - Через полгода. Может быть, даже позже. Но хорошая погода закончится, начнутся дожди, у тебя опять будут болеть колени… В конце концов Джерард сдался. На Тайне ему было комфортно, Дэмьена и Огги он давно считал своей семьей, да и они относились к нему также. Когда дом только строили, Джерарда сразу спросили, как именно ему отделывать комнату, нет ли у него и каких-то общих пожеланий, и ключи от всех дверей вручили еще тогда, когда дом не был отделан. Даже их дни рождения они на протяжении многих лет отмечали чаще всего только втроем, а когда Дэмьен был в своих поездках – вдвоем. В общем, Джерард сдался и в пятницу вечером приехал на Тайн. Они ели рыбу, потом сидели втроем сначала на террасе, затем у камина – было тепло, и они его не разжигали, просто это было уютное место для того, чтобы сидеть. Утром Огги ушел на рыбалку или рисовать (этого Джерард уже не помнил), а Джерард с Дэмьеном позавтракали, чуть-чуть поиграли в шахматы, столько же в домино и пошли бродить вдоль берега. Потом Дэмьен предложил поплавать. Погода была просто отличная, по-настоящему летняя, но не такая чтобы очень жаркая. Когда они возвращались в дом, Джерард думал, что этот день идеален, и как бы он хотел, чтобы такие дни длились и длились. Дэмьен сказал, что ему нужно переговорить о чем-то с Огги, и после этого они пойдут играть в теннис. Джерард принял душ, переоделся и сел ждать его на диване в гостиной, листая газеты и попивая грушевую настойку. Дэмьен ворвался в гостиную так стремительно, что у Джерарда потоком воздуха вырвало из рук газету. - Я уезжаю, - сказал он. – Прямо сейчас. Мне надо уехать. - Куда? – удивился Джерард. - Куда-то. Я уезжаю – и точка. Сейчас я переступлю этот порог, и мы долго не увидимся. - Сколько долго? - Очень долго. Несколько лет. Пять. Десять. - Ты не шутишь? – перепросил Джерард, совершенно ошеломленный. - Нет, я не шучу, - сказал Дэмьен. – Мне надо уехать. И я уеду. - На десять лет? – уточнил Джерард. – Оставишь отца на десять лет? Даже тогда он в первую очередь подумал об Огги, каким ударом это может быть для него. И еще – что в разведке десять лет могут легко превратиться и в двадцать, и в тридцать. - Да, на десять лет. В гостиной наступила тишина. Прошло несколько минут, в которые они просто продолжали находиться здесь, оба застывшие как статуи: Дэмьен прислонился к камину, а Джерард сидел, и больше ничего не происходило. Наконец Джерард встал, сделал несколько шагов и наклонился, чтобы поднять газету. И тут Дэмьена прорвало. - Ты ничего не понимаешь! Ничего! – воскликнул он. – Вы с отцом оба ничего не понимаете! - Конечно, я ничего не понимаю, - спокойно сказал Джерард, который во все времена не был любителем кричать. – Ты не рассказываешь никаких деталей. Как я могу что-то понять, если никакой информации нет? Но одну вещь я прекрасно понимаю – по какой-то причине ты решил сунуться в какое-то пекло. - В пекло? – взвился Дэмьен, заведенный еще больше. - Из нас двоих это ты любитель сунуться в пекло, и чтобы, так сказать, со всех сторон погорячее, а я так, чуток рядом постоял. Джерарду даже не с чем было сравнить, что он в тот момент почувствовал. «Хуже – чем тогда». Что можно ожидать от террористов-боевиков, которые считают тебя смертельным врагом, и что от лучшего друга, почти брата, с которым ты никогда не ссорился и ни одного плохого слова в свой адрес не слышал тоже никогда? А Дэмьен просто ушел. Переступил через порог, сел в машину и уехал прямо в плавках. Конечно, Джерард через несколько дней отошел, убедил себя, что Дэмьен на самом деле так не думал, тем более что именно Дэмьен выхаживал его после той истории и даже на два месяца уходил в отпуск – сначала его не хотели давать, но тот поставил ультиматум: либо в отпуск, либо он уходит насовсем. Да и много еще чего было – и всегда только забота и бережность, и, вспоминая об этом, злиться всерьез на Дэмьена было невозможно. Через несколько месяцев от него и вовсе пришло письмо, в котором он называл свои слова непростительными, писал, что надеется, что Джерард понял, что это было временное помутнение, ведь он сам чуть не умер тогда в Ирландии вместе с ним, и Джерард об этом знает. «Когда ты начал отговаривать меня, я чувствовал, что еще пара слов от тебя и я вообще никуда не уеду. Поэтому, видимо, решил, что если ударю тебя так больно как только смогу, это будет проще. Не знаю, каким местом я думал в тот момент, добавляя свой чудовищный поступок ко всему, что тебе довелось пережить. Мне по-прежнему не хватает тебя в каждом дне, и сейчас я не понимаю, как вообще мог уехать. Я стараюсь не жалеть об этом, но, по правде говоря, я не знаю, как я выдержу несколько лет в разлуке с тобой и отцом. И ведь у меня нет даже шанса узнать, простил ли ты меня, или я ранил тебя так сильно, что это уже невозможно. Когда я думаю об этом, мне хочется бросить все и прямо сейчас самому броситься в Англию, но этот вариант мне теперь абсолютно недоступен. По-хорошему, я не должен даже писать это письмо, но без этого я бы совсем не мог обойтись. Возможно, когда-нибудь я смогу написать еще». Это «когда-нибудь» довольно скоро превратилось в «никогда», и Джерард вообще забыл и про слова Дэмьена, и про ссору: все это, конечно, стало неважным. После его смерти в жизни Джерарда образовалась такая пропасть, что ее, по большому-то счету, не удалось заполнить до сих пор. Конечно, она уменьшалась по мере того, как росли их отношения с Огги, а когда появился Грег, она вообще очень резко сдала в масштабах, и все же на задворках души Джерарда оставалась трещина, которая порой саднила так надрывно, что работа, со всей необходимостью предельно концентрироваться на ней, была единственное, что могло этот надрыв хоть как-то заткнуть. Тогда же, сразу после ухода Дэмьена, Джерард просто сел на диван, застыл изваянием еще раз. Сидел так полчаса или больше, пока не пришел Огги. - Вижу, и тебе тоже досталось, - усмехнулся он. Прошел мимо не ответившего Джерарда в кухонный коридор: слышно было, как клацает телефонная трубка. Потом Огги вернулся. - Он проколол шины и перерезал телефонный кабель, - сказал он. И вдруг со всей силы запустил графин с наливкой в стену между камином и окном, сел на диван; по лицу его катились слезы. Тогда уже Джерард отмер, бросился убирать разгром. Потом принес Огги чаю и, что там под руку попало, виски или бренди, сидел около его ног, опершись спиной на диван, и они пили, а Огги рассказывал что-то про детство Дэмьена, какие-то истории, которые Джерард не знал. Да он, собственно говоря, и никаких историй, которые были до него, не знал – Дэмьен вообще не любил разговаривать о себе. Потом Огги уснул прямо сидя на диване, Джерард вынимал из его руки бокал и вдруг ему пришло в голову, что тот для своего возраста очень хорош собой. Но тогда немыслимо было даже подумать… Он усмехнулся. Уж конечно, немыслимо было подумать, что он когда-нибудь будет ебать Огги на этих самых ступеньках, где он сейчас сидит, и на том самом диване, и упершегося руками в тот самый камин. А уж Огги-то его как будет ебать. И, вытаскивая бокалы, рюмки, кружки из руки его, уснувшего, - сколько раз уже такое было за десять-то лет! - Джерард будет его целовать в губы сколько захочет. А она… Теперь-то, конечно, было понятно, почему она с первой встречи относилась к нему с особой теплотой и как к человеку, которому можно доверять. Да и к Огги тоже. С полуоборота взяла их в союзники. Да ведь она, и входя сюда, сказала: «А здесь не изменилось ничего». А он, полицейский хренов, проморгал такую очевидную вещь. Должно быть, она думала, что Дэмьен ему все рассказал. Потом, конечно, поняла, что ошиблась. И понятно теперь, почему она напилась. Нет, не так, чтобы доставить им проблемы. Напилась и ушла в отведенную ей комнату и все. Единственный шум вокруг этого поднял Алан, который оправдывался: «Не понимаю, что случилось. Она вообще не пьет». Остальные гости этого даже не заметили. Тогда все разговоры крутились только вокруг досрочных выборов. Кстати, кто тогда был? Нынешний министр со своей любовницей. Правда, он тогда еще не был министром, всего лишь член парламента… Ее бы никогда не пригласили, если бы был министр. Неожиданно (ну или вполне ожидаемо) Джерард почувствовал сильную злость. Понятно, что министра шантажировали. Этими же самыми поездками наверняка и шантажировали. «Неизвестно как бы я себя повел на его месте». Но он ничего не мог поделать с этой злостью. Она его просто душила. И дело было даже не в том последнем идиотском разговоре. До Джерарда донесли предположение, что он специально устраивал эти вечеринки, чтобы иметь возможность шантажировать. И в этом-то было все и дело. Он считал министра умным человеком. А теперь выяснилось, что тот кретин. В таком состоянии, конечно, работать было невозможно. Джерард отлепился от лестницы и отправился тренироваться на теннисную площадку. Убедился, что рука тверда даже при сильных эмоциях, почувствовал удовлетворение, которое в целом привело его в более приемлемое расположение духа, и пошел гулять по лесу. Сначала хотел дойти до домика на дереве, но на середине пути понял, что ему неприятно, – лес больше не ощущался, как безопасный. Джерард вышел на дорогу, прибавил скорости и, то и дело оглядываясь, через несколько минут вернулся домой. В доме пошел работать сначала в комнату Дэмьена: Эдвард все еще возился с замком и разложил детали старого на столе. Хотя не это было главной причиной. В гостиной чувства безопасности тоже не было. Может быть, даже на всем первом этаже. В конце концов Джерард взвинтил себя до того, что не смог работать и в комнате Дэмьена. Он зашел в кладовую и взял с одной из полок длинного и узкого шкафчика, висевшего на стене у входа, пару перчаток. Полкой выше лежала вскрытая пачка «Ротманс». В доме его никто не курил. Должно быть, Тар, когда помогал Эдварду с замком, оставил ее здесь, пока ходил в кладовку за инструментом, а Эдвард, который не любил, чтобы что-то валялось, прибрал ее. Две стены кладовой были заняты полками, у третьей располагалось нагромождение всего: внизу стояли ящики, на них лежали чемоданы, на чемоданах покоились тазы и ведра. Джерард не поленился разобрать эту пирамиду и открыть один из ящиков, из которого доносился слабо выраженный химический запах. Внутри под табличкой «Не прикасаться. Яд» лежало чучело собаки динго с ошейником. Джерард расстегнул ошейник, снял голову собаки и достал из тайника пистолет. Вооружившись, он перенес папки и машинку наверх, в комнату Грега. Только здесь он почувствовал себя спокойнее и вскоре уже погрузился в работу так глубоко, что поднял голову только через несколько часов, когда затекшая шея начала буквально вопить. Он спустился вниз, чтобы развеяться и сделать себе чаю. Эдвард уже поставил новый замок и теперь перебирал детали старого. - Мистер Фробишер, - позвал он, когда Джерард вышел с чашкой из кухни. - Да? Что такое? Эдвард замялся. - Ну же? – поощрил Джерард. Эдвард вздохнул. - Я, конечно, не эксперт, но мне кажется, что здесь нет следов взлома, - аккуратно сказал он.