И по хлебным крошкам мы придем домой

Огастас Такую сильную тревогу, что аж перехватывало дыхание, он почувствовал в тот день далеко не сразу. Да, голос Джерарда, который позвонил с утра, звучал наигранно-весело, но за этим могло стоять все что угодно. Огги во все времена предпочитал не делать выводов, пока не получит достаточной информации. Если бы Джерард не мог справиться с текущей ситуацией сам, если бы ему требовалась вторая голова, он бы намекнул, что нужен еще один звонок. У них была своя система словесных сигналов. Ни одного из них не последовало. Более того – когда Огги спросил на всякий случай, требуется ли помощь, Джерард так и ответил: «Нет, я улажу это сам». Разумеется, обозначенная проблема с безопасностью не радовала. Но Огги был уверен, что все, что можно и нужно сделать прямо сейчас, будет сделано. Ничего сверх этого в данном направлении в данную минуту, час и даже день он сделать не мог. У него была намечена встреча с министром транспорта, и Огги на нее и отправился. Работа с Джоном вызывала у него двоякие чувства. С одной стороны, он чувствовал с ним родство, как с человеком, который, пережив страшное несчастье (в их количестве Джон обогнал его вперед не на одну жизнь, потеря сына была только малой каплей), закрывает эту страницу и идет дальше, не позволяя несчастью определять свое существование. С другой стороны, тот был убежденным расистом, и когда Джерард высказал идею пригласить его на Тайн, Огги коротко ответил: «Без меня». Рабочего процесса их фундаментальные разногласия не касались. И сегодня, как и обычно, Джон слушал его очень внимательно и сам хотел вникнуть во все. Удовлетворенный и проделанной работой, и дальнейшими планами, Огги попрощался и, выйдя за порог кабинета, столкнулся с министром внутренних дел. Который сделал вид, что не узнает его. Даже тогда Огги воспринял все скорее философски. В конце концов, он знал, что министра шантажировали. Во-вторых, будь у этой встречи свидетели, Огги был уверен, подобное стало бы невозможным, в любом случае сейчас его репутация никак не страдала. Отправляясь на обед в клуб «Политических молчальников», он чувствовал небольшую досаду, но никак не тревогу. Сегодня был один из ежемесячных больших обедов, когда за одним столом собиралось от тридцати до семидесяти членов, преимущественно лондонцы. Бывали также два раза в год (три или даже четыре, если в тот год были выборы или юбилеи) и очень большие – «общие» обеды – тогда распорядителю приходилось упихивать в два зала в сто пятьдесят и семьдесят квадратных метров до четырехсот человек. На общие обеды Огги ездил исключительно с тех пор, как сблизился с Джерардом и нашел рациональное зерно в его идее, что для того чтобы эффективней делать свою работу, нужно больше связей. Всего в клубе насчитывалось около шестисот членов со всех концов страны и даже из бывших колоний, одним из условий членства было не поддерживать ни одно политическое направление. Разумеется, ни о чем другом, кроме политики, здесь не говорили. Название клуба восходило и к означенному условию, и к наказанию за споры – обе стороны лишались права голоса на неделю, на месяц или даже на год, в зависимости от тяжести проступка. В истории клуба, который, если считать своего прародителя – чайный дом, насчитывал уже триста лет от роду, случались и такие жаркие баталии, после которых месяцы не разрешалось говорить никому. Впрочем, сейчас это все ушло в прошлое. При Огги такого не случалось. Во всяком случае, он не помнил ни одной серьезной ссоры за тридцать лет. Возможно, мирному сосуществованию его членов способствовало то, что, чтобы вообще быть принятым в клуб, нужно было обладать достаточной выдержкой. В обычные дни здесь тоже можно было пообедать, и Огги, когда оставался в Лондоне, именно так и поступал, но в основном он ездил сюда читать – в клубе была прекрасная библиотека. После обеда вынесли обеденные столы и на столах вдоль стен расставили кофейники. Участники события к этому моменту разбились на привычные кучки и рассредоточились по клубу. Тэйлор-младший (и правда младший: ему едва исполнилось сорок), стоя посреди обеденного зала, как на театральной сцене, собрал вокруг себя небольшую толпу и предлагал делать ставки на следующие выборы. - И Тэтчер премьер в следующий раз, когда победят консерваторы, - провозглашал он, драматически жестикулируя. - «Похитительница молока»? – возражал ему лорд Эвершем, которому было уже под шестьдесят. – Джерри, дружище, ты во всем кабинете не нашел никого более отталкивающего. - Кто-то должен быть непопулярным, - отвечал Тэйлор. – А ты посмотри на ее позицию в партии и как она лезла вверх и сам все увидишь. Так что через пять или девять лет мы будем иметь ее премьером. - Хит не сдаст свои позиции, - покачал головой Бомонт, который всегда вставлял реплики к месту. - Про Хита ходят слухи… - заикнулся было Хедвик. Низкорослый, с кривым ногами, лицом похожий на бульдога, внешне он производил скорее отталкивающее впечатление, но, по мнению Огги, был один из самых интересных людей в Лондоне. И единственный, с кем Огги обсуждал книги. - Что за слухи? – моментом вскинулись рядом стоящие. - Нет, я не буду это повторять, - смутился Хедвик. – Но если это выплывет, пока он министр, следующие пару выборов консерваторы точно продуют. Скажу так – дай бог, чтобы это оказалось только слухами. В другой раз Огги бы с удовольствием прислушался к этой беседе. Тэйлор в своих прогнозах угадывал если и не большинство фигур, то тенденции. Но как раз в тот момент Огги начал чувствовать уже легкую тревогу. И хотя он еще не придавал ей никакого значения, ему захотелось отойти подальше. Он взял свою чашку кофе и устроился в пустом конце зала, у огромного камина. Почти тотчас же к нему подошел Беринджер. Все его лицо выражало жажду поделиться сплетней. - Я знаю, о чем он говорит, - сказал он. - Помнишь, Рансгейт рассказывал кое-что пару лет назад? Беринджер был годом старше Огги, ниже его на голову, седовлас, обладатель пышных усов и неизменной трости, которая на памяти Огги ломалась уже раз сто. В политике не разбирался ни черта, но зато отлично разбирался в искусстве. Огги был знаком с ним примерно лет пятьдесят. Друзьями они не были, но их отношения можно было назвать стойким приятельством. Огги вдохновляли картины и скульптуры, которые коллекционировал Беринджер, а Дэмьен любил с ним охотиться. А еще Беринджер любил собирать слухи. По подсчетам Огги, одна беседа с ним могла заменить до тридцати светских визитов. Рансгейт, член парламента от Ньюкасла, периодически появлялся в поместье Беринджера и даже пару раз ходил с Огги рисовать. Не то чтобы Огги нуждался в компании и особенно в его компании – Рансгейт, по его мнению, не отличался умом, и знакомство это было скорее вынужденным. Помимо того, у Рансгейта был еще один большой недостаток – он совершенно не умел пить. Огги же терпеть не мог людей, которые не умели пить и продолжали упорствовать в своем пристрастии к алкоголю. Сейчас Огги нахмурился, не понимая, что Беринджер имеет в виду. Должно быть, что-то из тех историй, которые Рансгейт рассказывал на пьяную голову. Но Огги никогда их не слушал. По его мнению, в них было полно вранья. - Нет, не помню, - сказал он. - Ну не здесь же, - Беринджер нервно оглянулся, хотя вокруг них никого не было. - Можем дойти пешком до выставки, - предложил Огги. Нельзя сказать, что он был сильно заинтересован в этом разговоре, тем более что чувство тревоги стало уже ощутимее, но Огги в любом случае обещал показать Беринджеру выставку. Он надеялся, что тому приглянется что-то из его картин. Не то чтобы Огги был готов с ними расстаться, особенно после пожара, но у Беринджера бывали другие знатоки искусства. Покупка его картины Беринджером, да еще в лондонский дом, могла ознаменовать новый этап в его карьере художника. Галерея сегодня не работала, но Огги заранее договорился, что для них откроют зал. Сейчас они находились на Пэлл-Мэлл, а идти предстояло через Сент-Джеймс-парк. - Что-то я староват для таких прогулок, дружище, - помялся Беринджер, который регулярно проводил на охоте по нескольку часов, но терпеть не мог город. – Ну да ладно. В конце концов скажу Бейтсу следовать по нашему маршруту и в любой момент сядем в машину, если захотим. Они попрощались с соклубниками и довольно быстро дошли до парка. По пути им посчастливилось найти незанятую лавочку. - Так о чем ты хотел рассказать? – спросил Огги. - Педофилы, - дождавшись, пока мимо них пройдут люди, сказал Беринджер. - Рансгейт тогда утверждал, что существует группа высокопоставленных лиц, которые занимаются детской благотворительностью и под прикрытием ее насилуют детей в больницах или детских приютах. И что раньше она действовала также и в Йоркшире, и в Нортумберленде. - Вот как? – напрягся Огги. – И какие у него основания так утверждать? - Он говорил, что встречал человека, который расследовал это дело еще в сороковых годах, но ему велели прикрыть это. Огги задумался. Первым его порывом было сказать: «Какая чушь!», но, по сути, он даже близко не подходил к управлению в полиции в сороковых годах, и до него могло быть все, что угодно. Сейчас, конечно, это было абсолютно исключено. Да, такие слухи периодически возникали и раньше, но без каких-то конкретных имен, просто про «элиту». Эти слухи легко можно было отнести к тому же разряду, что и про королевскую семью, пьющую кровь младенцев, чтобы не стареть. А можно было и не отнести. - Хью, - спросил он. – А что ты сам об этом думаешь? - Думаю, что это тот случай, когда нет дыма без огня, и что-то действительно есть. - Если так, то это ужасно, - сказал Огги. - Несомненно, - подтвердил Беринджер, - но сомневаюсь, что об этом станет известно широкой публике. Мы, британцы, мастера держать лицо. Если хочешь – Рансгейт будет у меня в эти выходные. - Да, хочу. - Значит, решено. Пойдем-ка, - Беринджер встал с лавки. – Если мы будем здесь рассиживаться, моих старых костей не хватит на дальнейший путь. «Я ему это припомню, когда он в следующий раз устроит мне прогулку по лесу на десять часов», - усмехнулся Огги. Но усмешка эта была невеселая. Это был как раз тот самый момент, когда чувство тревоги уже стало нарастать очень заметно. Когда они подошли к галерее, оно выросло в такое сильное, что Огги почувствовал себя так, что еще немного – и он задохнется. Он понятия не имел, к чему относилось это чувство, а также, за кого он волновался, за Джерарда или за Грега, но, в конечно итоге, это было не так важно. В галерее он первым делом попросил воспользоваться телефоном, ему любезно предоставили эту возможность. Он позвонил последовательно во все места, где мог быть Джерард, но нигде никто не брал трубку. Грега тоже не было ни дома, ни в участке. Дежурный сказал, что тот только что ушел и когда будет, и будет ли сегодня вообще, совершенно непонятно. Огги дозвонился своему секретарю, и от него узнал, что Грег искал его и Джерарда. А также то, что Джерарду с утра ставили телефон на «Рэндж Ровер». Этого Джерард ему не говорил. Секретарь дал Огги номер, по которому, конечно, ему не ответили. Огги попросил соединить его по фамилии (девочки на полицейском коммутаторе знали его голос), но трубку все равно никто не взял. Огги позвонил и Диммоку, и Барнетту, но тоже безрезультатно. Он положил трубку на рычаг и присоединился к Беринджеру. Тот стоял посреди небольшого зала, половину стены которого занимала одна единственная картина. И единственная, которую Огги написал не в Нортумберленде. Эта идея пришла ему в голову, когда он гостил несколько лет назад у коллеги по министерству транспорта, в небольшом поместье под Лондоном; из-за больших размеров картину было затруднительно перевозить. - А вот эту я бы взял, - сказал Беринджер. – И даже повесил бы ее в одной из гостиных. Пейзаж назывался «После дождя» и изображал парк с тоненькими статуэтками «под античность». Ландшафт был выдуманный, сочетавший в себе детали парков в имении Беринджера, того самого коллеги и еще десятка имений в Англии и во Франции. Огги, конечно, сочинил себе целую историю. Он представлял семью, живущую в этом поместье. После войны у них сильно поубавилось денег, поэтому на картине то тут, то там можно было разглядеть следы небрежности, если не запустения. Казалось также, что зритель смотрит на небольшой кусок парка так, что за его спиной остается другая, огромная часть парка. Но Огги-то знал, что этот небольшой кусок парка – единственное, что им удалось сохранить. Он мечтал написать парную картину. - Да и среди других есть достойные картины, прямо ска… - Хью, - перебил его Огги. – Мне надо уехать. Срочно. - Куда? - В Нортумберленд. Ты можешь довезти меня до аэропорта? - Но у тебя же завтра заседание, - изумился Беринджер. – Прямо с утра. Ты не успеешь вернуться. - Я знаю. - Это будет очень нехорошо. Все заседание созывают ради твоего доклада. Люди сейчас ради него едут со всех концов страны. - Я знаю. Беринджер вгляделся в него и кивнул. - Ну так поехали, - сказал он.