последнее лето

серёжа каждое лето в один и тот же лагерь катался. вот ему семнадцать, школу закончил, получается, не ребёнок уже. это лето последним станет, проведённым в этом месте, уже так полюбившемся. и сейчас в автобусе едет, в окошко смотря с ooes в наушниках, грустинку ловит, потому что осознание приходит, что в последний раз он в этом автобусе едет. даже сквозь музыку слышится шум и гам со стороны друзей, знакомых и новеньких, кто ещё ни разу не был тут, и чьи родители, видимо, решили, что отличной идеей будет дитятко своё в семнадцать лет в лагерь детский отправить впервые в жизни. серёга с этим не согласен в корне. потому что понимает прекрасно, что новичкам здесь тяжело будет. сам пешков никогда к буллингу над новичками причастен не был, но это своего рода обряд, только пройдя который, сможешь полноценной частью отряда стать. скажете, закон джунглей, но иначе тут никак. привыкли они так уже. плюс многие тут те ещё быдло, но хорошие по-своему. серёга-то со всеми скорешиться успел, своим стал. поэтому все закрывали глаза на его манеру носить чокеры, волосы укладывать да флиртовать со всеми подряд. даже самые жёсткие парни уже свыклись и только отмахивались, если борщил вдруг. потому что если ты свой, то тебя тут любым примут, такие вот ребята. отряды у них здесь возрастные, и собирают их сразу автобусом по дороге, чтобы все те, кто ещё не знает друг друга, познакомиться могли, парой слов перекинуться. и даже в этом не повезло одному парнишке. потому что мест в автобусе не хватало, и его пришлось везти другой машиной. поэтому когда ребята вываливаются дружно к корпусу своему и видят там ожидающего их парня высокого, угловатого и смазливого, глаза за чёлкой отросшей прячущего, улыбки сразу в оскалы превращаются. как акулы жертву чуят, так и придурки эти к парнишке подскакивают, начиная расспрашивать, кто такой, чем живёт, откуда взялся. серёга издалека наблюдает, и ему даже жалко этого беднягу немного, потому что видно по нему, что не такой он социальный, чтобы сразу в компанию влиться. видно, что страшно ему, вон ладони меж колен худеньких сжимает, чтобы дрожь сдержать очевидную. глаз, правда, за чёлкой русой не видно совсем, но пешков не удивился бы, если они уже на мокром месте. но парень этот удивлять умел. голову вдруг поднимает, осматривая всех, губы едва заметно поджав, на серёге взгляд задерживает. вовсе не на мокром месте. смотрит как-то даже уверенно, что поражает на мгновение, не позволяя взгляд отвести. и начинает о себе рассказывать, руки приветственно пожимая подошедшим, и парни, которые кого угодно зачморить могут, как-то вдруг оттаивают даже. улыбкой своей искренней растапливает, кажется, всех разом. и имя у него ещё такое простое, лёгкое, как пёрышко, — ваня. серёга думает, что ему подходит очень. как оказывается, ваня комнату ещё не выбирал, хотел всех дождаться, что сразу позволяет плюсик ему в копилку закинуть, потому что иначе сожрали бы тут же, несмотря на симпатию возникшую. потому что многие ребята уже знают, с кем жить хотят. серёге вот безразлично абсолютно, главное, чтобы с вадимом, а кто третьим будет, уже не так важно. и, конечно же, ваня единственным оказывается, кому не с кем заселяться, поэтому и становится их соседом по комнате. тогда уже серёже приходится руку ему пожать следом за вадиком. ладошка влажная и холодная очень. серёжа её невольно как-то в руке своей задерживает, сжимая чуть, пока ванин взгляд к чокеру на шее прилипает. эмоции на лице чужом прочитать сложно. — какие-то проблемы? — равнодушно спрашивает пешков, сразу прояснить желая. ваня вздрагивает и уже в глаза смотрит как-то испуганно, руку из чужой вырывая и головой из стороны в сторону мотая, поворачиваясь к койке своей. прям напротив серёжиной. пешков сначала думает, пофиг, вряд ли он ему помешает как-то, хоть и расстраивается немного, что с вадимом перешёптываться по ночам не получится. а то он с бессонницей своей весь измается. спасибо хоть, что старшим разрешают допоздна не спать, главное, не шуметь сильно, и проблем не возникнет. вожатый у них, к тому же, снова тот же, что и в прошлый раз, лёха, а с ним в паре какая-то марина. вот её жалко, изведут ведь, если на место поставить не сможет, а она кажется довольно хрупкой. голос даже не поднимает. впрочем, сейчас и смысла нет особо, все соскучились друг по другу, тем для обсуждения куча, и вожатые понимают прекрасно, поэтому время дают обустроиться да пообщаться. помимо вани есть ещё несколько новых лиц, но они уже сами группку создали себе и вместе зависают обособленно, а вот ваня туда не вписался как-то. ваня вообще таким противоречивым кажется. вот вроде и легко болтает с другими, не стесняясь, смеётся громко, но при этом ни с кем особо не сближается. ходит вроде и со всеми, но в то же время отдалённый какой-то, мыслями явно где-то не здесь витает. в столовке почти не ест ничего, поковыряется в тарелке для вида и внимание на соседей по столу переключает. серёга подмечает, что ваня даже если в беседу не включается, наблюдает всё равно краем глаза за происходящим. а когда вадим одёргивает его, мол чего следишь за ним весь день, он больше старается в его сторону не смотреть, а то и правда что-то увлёкся. просто человек новый, вот и интересно. ещё и сосед по комнате. к вечеру серёга о новеньком как-то забывает. лагерная смена всегда насыщенно проходит — то надо название отряда выдумать с девизом впридачу, то отрядный уголок оформить, то сценку подготовить, в общем, на витание в облаках времени не остаётся. даже во время тихого часа ребята плакат рисуют, пока серёжу приплетают песню общую солировать. он ничего против не имеет, привык уже, а вот новички не знают, куда себя деть, потому что деятельность бурная сразу кипит, и каждый находит, куда приткнуться, ведь из года в год одним и тем же занимается. даже ваня вон к девчонкам затесался, фон плаката закрашивая, уже нос успел краской синей заляпать, но сидит увлечённый до ужаса. пока всё спокойно, и будет продолжаться в том же духе до субботы ближайшей, когда половина рабочих на выходные уедет, оставляя пути к отступлению. ночью вымотанный за день серёга на кровати лежит, в потолок глядя. даже несмотря на усталость, заснуть никак не получается, а в телефоне сидеть сил нет. вадим храпит уже во всю, а вот со стороны вани — ни звука. тот вообще, как в комнату вернулись все, ни слова не сказал, выпил сок яблочный, который с обеда оставался, и под плед залез в одежде прям. пешков с вадимом ещё пошептались немного, и тоже по койкам улеглись. в первый день всегда так, потому что много слишком активности с непривычки. первую неделю привыкают заново к лагерю, а потом с субботы начинают пускаться во все тяжкие. вожатые к такому раскладу готовы уже, по крайней мере, лёха, поэтому пока дышат свободно. всхлип тихий совсем, но в тишине слишком громкий. серёга взгляд на койку ванину бросает, но тот уже затих, как будто и не было ничего. может, и правда послышалось. однако на следующую ночь оказывается, что нет, не послышалось нифига, так как снова повторяется всхлип тихий-тихий, уже ночью глубокой раздавшийся, пока серёжа всё так же от бессонницы мучается. и тогда пешков задумывается, так ли ваня прижился в отряде, как с виду казалось. а может, ему кошмары просто снятся. а может, по дому скучает, хотя не маленький уже вроде. серёжа слышал краем уха, что он впервые в лагере, напоследок решил сгонять, глянуть, что это такое, остаток детства здесь проведя. серёжа лезть в чужое нутро без спроса не хочет, поэтому издалека наблюдает, пока в туалете заброшенном во время тихого часа не пересекаются, куда пешков курить бегает. пачка сигарет ментоловых тут же всегда припрятана, а то их, конечно, не шманали, но лучше перебдеть. ваня, когда серёгу замечает, тушуется как-то, пальцами края футболки нервно начиная теребить. — да не ссы, как видишь, не один правила нарушаешь, — попытка расслабить, но бессмертных хмурится только. — я здесь курить не собирался. — да что ты? — серёга усмехается, когда ваня взгляд острый бросает из-под чёлки своей лохматой, а потом рукой на него машет, у противоположной стены становясь. серёжа наблюдает, пока ваня нарочно взгляд отводит. думает, сейчас вот запрещёнку какую-нибудь достанет, а тот стоит просто. — ну доставай, не бойся, — торопит серёга, вообще никакой реакции не получая. подмечает только, как руки чужие, по бокам висящие, подрагивают нервно. — или ты уже того, вкинулся? — да завали ебало, ничем я не вкидывался, — в голосе даже что-то похожее на обиду мелькает. — просто подышать пришёл. ну пускай дышит тогда, а то бледный он какой-то. как бы в обморок тут не грохнулся. — тебе, может, в медпункт надо? — головой мотает в ответ, наклоняясь резко и руками в колени упираясь. серёга окурок о бетон тушит торопливо, выбрасывая, и за плечо ваню трогает, но сразу отдёргивает руку, почувствовав дрожь в чужом теле. даже не дрожь — тремор самый настоящий. пешков пугается даже, что у пацана проблемы с веществами или ещё чем, но он вдруг хрипло выдыхает, головы не поднимая: — паничка это, успокойся. с паническими атаками серёга куда больше знаком, так что, за спину ваню придерживая, усаживает и сам рядом устраивается, заставляя вместе с собой дышать под счёт. ладонь ледяную совсем трогает, и только когда его собственную перехватывают, сжимая крепко, пальцы переплетает с чужими. ване нужно чувствовать, что он не один, что ему помогут. так и дыхание быстрее в норму приходит, и тремор на нет уже сходит потихоньку. — легче? — ваня кивает, взгляд поднимая и снова на шее чужой задерживая — в чокере очередном. — нахуя ошейники эти носишь? — спрашивает тихо, глазами сверля. — чтоб ты спросил, сладкий, — смеётся серёга, но затихает, когда глаза чужие внимательные с его встречаются. — тебе идёт, — на грани шёпота, чтобы руку из чужой расслабленной высвободить и удалиться молча, словно и не было ничего. чтобы потом вечером уже серёга рядом с положенным ему соком ещё один нашёл, вишнёвый только, а под ним бумаги клочок с одним словом. «спасибо».

***

в субботу лёха им на вечер выделяет по бутылке пива лёгкого совсем при условии, что сам с ними пойдёт. педагогично, ничего не скажешь. а маришка остаётся в корпусе с теми, кого пьянки такие не интересуют. вадим же в пятницу в медпункт загремел, ногу подвернув на футболе, поэтому серёга надевает свой любимый свитер розовый, берёт с собой ванька и топает со всеми к лесу. они с ваней не то чтобы друзья, но что-то вроде приятельства между ними завязывается. по крайней мере, когда бессмертных кроет снова, он серёгу за рукав дёргает и к заброшенному туалету движется. а серёжа за ним покорно следует, плечи чужие обхватывая в объятии лёгком, за руки держа или даже лицо это смазливое в грудь себе утыкая, пока ваня запахом геля для душа чужого с шоколадной отдушкой дышит, в реальность возвращаясь. кроет его часто. сначала не говорит из-за чего, но потом как-то пробалтывается, то ли довериться решает, говорит, людей здесь много. тяжело ему, когда так много народу говорят с тобой, внимание обращают, касаются, даже если случайно. то нормально вроде, а то раз и чувствует, как удушье охватывает. серёжа удивляется, зачем тогда вообще в лагерь поехал, а тот плечами пожимает только. друзьями их назвать сложно ещё и потому, что кроме как во время приступов, не общаются почти. только взгляды иногда бросают друг на друга, непонятные для остальных ребят. и даже сейчас, хоть и идут рядом всю дорогу, как только опушка виднеется, серёга сразу курс меняет, направляясь к другим пацанам, с которыми мячик гонял днём, а ваню девочки себе забирают, пиво сразу в руки ему пихая. ваня пытается отнекиваться, но девчонки настаивают, и он решает попробовать, разок-то можно. это ведь всего лишь пиво. опушка за корпусом находится, деревьями скрытая. солнце ещё только уплывает за горизонт неспеша, но ветер уже в разы холоднее становится, мурашки пуская по коже. однако ребята расходиться не хотят, и лёха разрешает ещё часок потусоваться, но не больше, а то комары сожрут. все уже расслабленные от пива, но такого количества едва ли хватит, чтобы захмелеть как следует. по крайней мере, всем, кроме вани, который всё так же с девочками стоит, только смеётся громче, заставляя серёгу дёргаться каждый раз в любопытстве. и всё бы ничего, но на очередной шутке спотыкается и летит моськой в пол, носом землю чуть не пропахав. благо культями своими длинными прикрыться успевает, но ладони обдирает знатно. лёха, за порядком следящий, тут же к месту происшествия подлетает, на ноги хохочущего ваню поднимая. — ну всё, пора нам сворачивать лавочку, — на что ребята галдят протестующие. — да не переживай, давай я его отведу сам, обработаю, — вырывается у серёжи, а все только и рады на него это недоразумение скинуть. лёха тоже не против, так и решают. серёжа грусти по поводу ухода не испытывает совсем, потом уже всё равно ничего интересного не будет. соберутся в комнате чьей-нибудь с новенькими и устроят им «правду или действие». в конце концов, ребята все адекватные попались, проблем ни с кем не возникает. это раньше у них бывали случаи поинтереснее, когда без насилия дело не обходилось, сейчас уже, видимо, взрослые слишком для этого. ваня по дороге к корпусу молчит, пока пешков его за собой ведёт, за локоть острый придерживая. он вообще как-то сникает, стоит с опушки уйти. видимо, отходняк начинается. — чего ж тебя так унесло, горе луковое? — спрашивает пешков, на кровать усаживая и помогая из толстовки вылезти, чтобы ладони не задел. — я вообще больше глотка в рот не брал никогда, — бормочет тихо в ответ, взгляд снова за чёлкой пряча. — что ещё ты в рот не брал, м? — ваня вздрагивает, за футболку хватаясь нервно, и шипит моментально от боли. — щас за аптечкой схожу, сиди смирно, пока ещё больше не пострадал. и когда пешков возвращается, ваня всё на том же месте сидит неподвижно, кажется, даже чуть не задремал ненароком. серёга ему ладони перекисью обрабатывает и мазью заживляющей мажет. так-то там даже глубоких ссадин нет, жить будет. — спать ляжешь? — в ответ головой мотает, взгляд на руках своих задерживая, которые серёга всё ещё придерживает за запястья, давая мази подсохнуть немного. — подвис чего? — у тебя руки красивые. — ванюш, ты пьяный, давай, ложись, — устало выдыхает серёга, не замечая взгляда ваниного, а смотрит тот, как щенок побитый. потому что правда так думает. потому что помутнённое алкоголем сознание фильтровать информацию вообще не в состоянии, всё, что на уме, выдавая. — останешься? — да куда я денусь, я же на соседней койке сплю, — фыркает, пока ваня спортивки стягивает с себя, под одеяло юркая сразу, оставаясь в одной футболке. — хочу, чтоб ты здесь остался, — ваня щёки забавно дует, к стене придвигаясь, словно место освобождая, и серёга поначалу выпадает немного. потому что не ожидал он совсем, что его в кровать свою позовут, но решает, какая разница. хоть печкой послужит, а то ваня же мёрзнет постоянно. и когда укладываются, серёже думается, что вот сейчас он впервые уснёт нормально за эти дни. у вани в постели как-то уютно. намного уютнее, чем у себя. но бессмертных вдруг вплотную приближается, голову на грудь чужую укладывая, и сопеть начинает через минуту. а серёга, кажется, на атомы распадается — ни с кем и никогда он не лежал так. волосы русые подбородка его касаются, а голова ванина очень даже комфортно устроилась, словно там и должна всегда лежать. но почему-то, осознавая каждую деталь, ощущая приятный запах, исходящий от чужих волос, серёжа чувствует, как сердце к горлу подлетает с каждым ударом, словно выпрыгнуть из груди норовя. а ваня спит себе спокойно, словно ничего необычного не происходит. конечно, потом он на алкоголь это спишет. и неважно, что бутылка пива на него никаким образом повлиять не способна. полночи в итоге спать не будет, пряди русые поглаживая невесомо и улыбаясь чему-то своему, пока в сон долгожданный не провалится с началом рассвета. а ваня через пару часов после этого проснётся, носом о чужую футболку потрётся осторожно, стараясь не разбудить, и умываться пойдёт. словно и не случилось ничего такого из ряда вон выходящего. и неважно, что, когда снова пересекутся в комнате, щёки предательски алым вспыхнут у обоих.

***

серёга иногда вопросом задавался, что вообще такое эта ваша любовь. он мелкий ещё ведь, семнадцать лет всего лишь. думал, что любовь встретит лет в двадцать, не раньше. ему даже никто никогда не нравился. разве что, девочка одна в средней школе, которой он валентинку нарисовал, но и она забылась быстро. серёже думалось, что не создан он для любви и чувств каких-то. никогда ведь ему не хотелось поцеловать кого-то и за руку подержать. а вот ваню почему-то хочется за руку держать. может, даже не только во время панички, а просто так. когда по пути в столовую рядом оказываются, например, или когда в концертном зале сидят в креслах соседних, подлокотником только разделённые. дело не в чувствах вовсе. просто у вани руки такие мягкие с пальцами тонкими — красивые. серёже думается, что их он бы даже поцеловал, наверное. что и делает как-то невзначай в курилке, когда бессмертных ему показывает, как дрожат его пальцы. хватает одну ладонь, да чмокает быстро, по-детски так, тут же отпуская. а ваня пятнами красными покрывается весь, что-то высказать негодующее пытается, только заикается через слово, и серёга совсем ничего разобрать не может. только потом в комнате, когда свет уже погасили, и серёга в потолок снова глядит бездумно, сон пытаясь поймать, замечает краем глаза, как ваня на кровати приподнимается, к нему обращаясь: — спишь? — неа, бессонница, — отвечает шёпотом, пытаясь в полумраке парня разглядеть. получается не особо, но поза его напряжённой кажется. — и давно у тебя она? — да постоянно, вроде как, а что? — спрашивает, но сам уже знает, почему бессмертных нервничает вдруг. — ты слышал, получается? — серёга не видит, но знает, что ваня сейчас пальцами край футболки перебирает, дрожь в руках пытаясь унять. серёжа на него смотрит, но взгляда в темноте чужого не находит, к сожалению. хочется успокоить как-то, дать понять, что ничего такого в этом нет, что нормально всё. — если хочешь, могу сделать вид, что не слышал ничего, — и это кажется единственной возможной поддержкой сейчас, впрочем, ваня для себя уже всё решил. чем дальше, тем больше отпадает надобность к нему под кожу лезть, сам открывается. хочется верить, что доверять начинает. хотя серёга бы сам себе ничего не доверил, а чужое нутро, хрупкое такое, уж тем более. но ваня доверяет почему-то. — да похуй уже, мне просто кошмары снятся, после которых, знаешь, тяжело бывает, — серёга не знает, к сожалению или к счастью, но понимает прекрасно. — засыпать иногда страшно, — шепчет едва слышно и вдруг к серёгиной кровати подходит, на полу усаживаясь, чтобы серёжа уже машинально руку ему протянул, за которую ваня хватается сразу же, в своих пальцах вечно холодных сжимая, а потом к лицу вдруг подносит и губами влажными едва касается тыльной стороны на мгновение долгое. у пешкова перед глазами ясно проносится, как ваня перед этим губы свои тонкие облизал, и сердце снова прыгает в груди. но бессмертных руку чужую отпускает и на свою кровать возвращается. как будто ничего и не было опять.

***

к середине смены с песней наконец-то выступают, которую серёжа так долго репетировал со всеми. на сцене пешков выступать не просто любит, обожает. нравится ему быть в центре внимания, чувствовать, как все смотрят, снимают, оценивают, это будоражит. а ваня тревожку ловит после того, как его просят за грамотой подняться — они на днях в баскетбол выиграли с ним в качестве капитана. сидит теперь рядом и ногами дёргающимися постоянно серёгу задевает. — успокойся уже, нормально всё, — заверяет тихо, наклоняясь к уху чужому, и носом куда-то рядом тычется, отстраняясь и обратно усаживаясь. после этого нога ванина дёргаться перестаёт, зато руки, в замок сложенные на коленях, трясутся весь оставшийся час. и серёга, честно, боится ещё что-то делать, потому что бессмертных только больше волноваться начинает, но уже по другому поводу, конечно. вернувшийся вадик называет их коннект передружбой какой-то, на что серёга только отмахивается, всерьёз не воспринимая. потому что, в отличии от вадика, взглядов заинтересованных на себе не замечает. таких ласковых взглядов, мечтательных, из-под чёлки русой украдкой брошенных. и так бы и дальше не замечал, если бы ваня не рискнул на дискотеке очередной серёгу в курилку отвести, за рукав выцепив в толпе. музыка доносится негромко, но всё ещё различима, поэтому когда всеми любимое «наше лето» подрубается, бессмертных ближе подходит, за плечи чужие пальцами цепляясь, и покачиваться начинает невпопад, но с таким видом смущённым, глаза опустив, что всё остальное тут же на задний план отходит. потому что серёга, хоть и не понимает ничего, нежностью к этому угловатому, худенькому, симпатичному такому ванюше проникается. ваня на него не смотрит, но вздрагивает, когда пешков руки поднимает, после чего замирает на мгновение. думает, видимо, оттолкнут его. глупый такой. серёга уже с куда большей уверенностью на талию, удивительно тонкую под толстовкой огромной, ладони кладёт, тоже двигаться под музыку начиная. кто первый приблизился, едва ли вспомнить можно. но вот уже ваня щекой серёже в висок упирается, дыша громко. вот уже серёжа к себе тело мальчишеское прижимает, по спине пальцами скользя через кофту. вот уже губы по шее мажут, пульс быстрый ловя языком. вот уже ваня всхлипывает задушенно, за шею обнимая кудрявого и лицо в прядях тёмных пряча, когда зубы на кадыке смыкаются легонько. а серёга будто под чем-то, будто бутылку вина выжрал в одного, как минимум, и сигаретой приправил, добивая. но ваня лучше, чем алкашка. лучше, чем табак самый качественный. ваня, кажется, целая вселенная в ладонях его больших. держать страшно, а отпускать ещё страшнее.

***

серёга, правда, об отношениях не задумывался никогда. не думал, что ему парни могут нравиться. но тут дело не в поле даже, а просто в ване, видимо. к ване симпатию испытывать кажется правильным таким. особенно, когда ночью в кровать чужую залезает, от кошмаров прячась под серёжиным одеялом. особенно, когда губы горячие к чужим холодным прижимаются мягко, теплом делясь. особенно, когда вадим бурчит недовольно, с головой укутавшись, чтоб не слышать их лобызания. ваня словно был создан для того, чтобы его любить. а серёга создан был, чтобы в него влюбиться. глупо, по-книжному слишком, но когда дело касается бессмертных, у пешкова мозг напрочь отказывает, бразды правления сердцу отдавая. смена к концу уже подходит, когда все в отряде, кажется, в курсе, что серёжа ванечку трахает. и пускай думают себе, что хотят, ведь серёжа ванечку не трахал ещё и не будет, скорее всего. серёжа ванечку заботой и лаской окружает, руками тёплыми согревает, дыхание дрожащее помогает выравнивать поцелуями нежными, руки трясущиеся в своих сжимает, успокаивая. серёжа ванечку, кажется, любит. понимают оба, что из городов разных. далековато друг от друга живут. поэтому ничего не загадывают, не планируют, не надеются ни на что, даже если хочется очень. поэтому каждый момент ловят, по углам ныкаясь, перешёптываясь обо всём и ни о чём. и целуясь, конечно. целуются они даже слишком много, пожалуй, но поделать с собой ничего не могут. ваня ему про планы свои рассказывает, про то, что в баскетбол мечтает профессионально играть, про то, что нарисовать его хочет как-нибудь, про то, что в майнкрафт бы с ним поиграл. серёжа ему про родителей своих рассказывает, про то, как в школе с ним общаться никто не хотел из-за шмоток странных и поведения дурного, и как он рад, что это закончилось наконец-то, про то, как лагерь отдушиной стал, единственным местом, где он живым себя чувствует. иронично даже, что влюбляется он впервые именно здесь. рассказывает ване про то, что тело своё ненавидит, на что бессмертных целует его крепко, шепчет, какой он красивый и как запал на него ещё в самый первый день. а серёга впервые, кажется, верит. на последней неделе все думают, что они друг к другу приклеились, не иначе. но время утекает стремительно, не позволяя им в моменте остаться навсегда, раствориться и в реальность не возвращаться никогда. ваня спрашивает номер или страницу вконтакте, хоть что-то, но серёга отшучивается каждый раз, и бессмертных перестаёт пытаться. не понимает он, что такой, как серёжа только вниз тянуть будет.

***

за день до отъезда большинство ребят в комнате собираются, тусовку устраивая, и вадим не без пинков туда же сваливает, пока серёга ваню к себе тянет за запястья. тот весь день сам не свой был, ходил, как в воду опущенный, а как только серёжа рядом оказывался, улыбался привычно, смеялся, вот только до глаз улыбка так и не доходила. а сейчас в полумраке сам первый лезет, поцелуями лицо чужое покрывая. серёге видеть даже не надо, чтобы знать — красный, наверняка, как рак. лицом своим чувствует щёки ванины горячие. под футболку руки запустив, скользит пальцами по коже холодной, мурашками покрытой. оглаживает талию тонкую, живот плоский, задирая ткань ещё больше, дрожь в теле чужом вызывая. ваня не привык, чтобы его трогали так, смущался всегда, отмахивался, но сейчас отталкивать желания нет, поэтому утыкается носом в шею чужую, запах геля для душа шоколадного вдыхая. и сразу напряжение всё уходит из тела. сразу спокойнее становится. потому что это серёга всего лишь. серёге можно трогать кожу холодную, ладонями своими большими обжигая, а ване ластиться к прикосновениям чужим можно. пока одни в темноте цепляются друг за друга, им всё можно. пока утро не наступило, и день новый не настал. пока ещё не надо вещи собирать — до этого сутки целые. пока вадя в комнате соседней переночевать согласился добродушно. пока что можно. можно и губами влажными по шее чужой пройтись, прилив смелости ощущая, чтоб пальцы серёжины задрожали, крепче за тело ванино хватаясь, к себе прижимая с новой силой. на койке тесно совсем, узко слишком для двоих, поэтому серёжа сам ложится сначала, ваню за собой утягивая, видя, как тушуется, глаза бегают лихорадочно, чёлкой скрытые, хмурит брови в непонятках, но всё равно следует за руками пешкова, которые на себя сверху укладывают, коленом ноги чужие разводя и по сторонам от бёдер своих ставя, чтоб всем телом его почувствовать. а бессмертных снова расслабляется, притискиваясь вплотную, лицом в кудряшки тёмные зарываясь и всхлипывая вдруг громко, оглушительно почти в тишине. а серёжа ничего не говорит, только ещё сильнее к себе прижимает, второй рукой в волосы русые зарываясь, успокаивая, шепча: — ванюш, ты чего, глупый? никто же не умирает, — потому что понимает прекрасно, почему ване тяжело так. потому что самому ещё тяжелее, кажется, но если сам сломается сейчас, только хуже сделает. — я, — отдышаться пытается, продолжая: — завтра вечером уезжаю уже, — всхлипывает, — мама сказала сама меня заберёт, потому что надо к вступительным готовиться, — сквозь волосы до щеки докапывается, носом мокрым водит, котёныш самый настоящий. серёга уже и забыл, что у вани там всё по плану, это он только не знает вообще, что дальше делать, учиться не хотелось. а ванюша другой совсем. поэтому ванюша лучшего заслуживает, но об этом ему слышать не стоит. — у нас есть целая ночь, да? — спрашивает, уха чужого губами едва касаясь. ваня кивает, руки по бокам от кудрявой головы устраивая, и, отстраняясь, лицо чужое взглядом ласкает, ниже опускаясь и губ серёжиных своими касаясь мягко. целует нежно так, языком легонько с чужим сталкиваясь, а бёдрами к паху сильнее жмётся, своим возбуждением ощущая серёжино и выдыхая резко в поцелуй. губы его горячие такие после слёз, и когда на контрасте рукой холодной под кофту лезет, охота взвыть. потому что такого ванечку хочется до дрожи. волосы в пальцах сжимает, пока ваня, кофту с пешкова стянув, губами к ключице чужой припадает, по груди ниже двигаясь. пока живот чужой целует, за бока цепляясь. пока шепчет снова, как он ему нравится, дыханием горячим кожу влажную после поцелуев опаляя. пока ширинку чужую расстёгивает, рукой дрожащей промежность трогая через ткань, лбом в живот чужой упираясь и дыша загнанно. потому что слишком много эмоций, слишком много чувств, слишком много контакта. но в то же время невыносимо мало. серёжа совсем плывёт под руками чужими, не сразу замечая, что они тремором зашлись привычным от волнения. а когда понимает, отстраняет ваню от себя, повыше подтягиваясь, спиной к подушке прислоняясь, и возвращает его обратно на свои бёдра, спортивки перед этим стащив с него, чтоб удобнее было. чувствует, как на осколки рассыпается, когда ваня на ухо ему дышит тяжело, скуля почти, пока он их возбуждения вместе обхватывает, работая рукой. пешков всё ещё умирает, когда ваня стонет громко на пике наслаждения, и за ним следует сразу, второй рукой за бедро чужое цепляясь до синяков. серёжа, кажется, умер, но с ваниным именем на языке и умереть не жалко. чувствуют удовлетворение с нежностью, когда душ вместе принимают, благо, у старших индивидуальные душевые в комнатах. когда под одеяло ложатся, в объятии сплетаясь и засыпая почти сразу. когда на утро просыпаются всё ещё рядом, улыбаясь друг другу и умываясь плечом к плечу. чувствуют какую-то обречённость, когда на обеде пытаются еду в себя впихнуть, локтями сталкиваясь. когда пешков смотрит, как ваня прощается с ребятами. когда серёга его провожать идёт вместе с вожатой, руку холодную в своей сжимая всю дорогу. чувствуют отчаяние, обнимаясь крепко у ворот, в последний раз запах родной впитывая, в глаза родные смотря, слезами наполненные. ваня сдержать их не может, но улыбается широко и искренне напоследок. а серёжа не сдерживается, когда машина за поворотом скрывается, впервые жалея, что контактами так и не обменялись.

***

год спустя ваня уже ничего не чувствует, сердце своё на замок заперев давно ещё. а серёга чувствует всё точно так же, словно вчера только впервые влюбиться умудрился. но почему-то оба, возможность получив, решают воспользоваться ею и вожатыми в тот самый лагерь поехать.