Истина грядущей вечности

      Великими, как известно, не рождаются — великими становятся.       Рик, как считал он сам, был человеком, который совершил на своем жизненном пути не так уж много ошибок и на каждой из этих немногих чему-то научился.       Рик был сообразительным, но пылким и наделенным излишней безудержностью. Он предпочитал решать все проблемы наедине с виновником. Слово за слово, несколько тяжелых ударов и, если потребуется, спрятанное тело — правила, которых придерживался Рик Миллер.       Рик разменял пятый десяток. За свою жизнь он видел многое: предательство, подлость, настоящую любовь, сжигающую ненависть, истину и глубокую ложь. Он давным-давно понял — общество на каждом шагу наносит тебе оскорбления и надо терпеть, утешаясь сознанием, что, если держаться начеку, всегда наступает время, когда самый маленький человек может отомстить тому, на чьей стороне сила.       Сила и власть были на стороне Андреа Гонсалеса. Человека, к которому обращался за помощью всякий, и никому не случалось уходить от него ни с чем. Он не давал пустых обещаний, не прибегал к жалким отговоркам, что в мире есть силы, более могущественные, чем он, — что у него связаны руки. При этом вовсе не обязательно, чтобы он числился у вас в друзьях, неважно даже, если вам нечем было отблагодарить его за помощь. Одно лишь требовалось. Чтобы вы, вы сами объявили себя его другом. И тогда, как бы ни был сир и убог проситель, дон Гонсалес относился к его невзгодам как к своим собственным. И уже не было таких преград, чтобы помешали ему поправить беду.       Так случилось и с Миллером. Дон Гонсалес подобрал его с улицы, как бездомного котенка. Рик, наделенный крепким здоровьем и силой, участвовал в подпольных боях, зарабатывая так себе на жизнь. Разрыв сухожилия завершил его карьеру первоклассного бойца, и Миллеру пришлось искать новую работу. И голодать. И скитаться по пыльным кварталам Лос-Анджелеса, выпрашивая у прохожих несколько долларов. С людьми семьи Гонсалес он сошелся случайно.       Стоял жаркий летний день 95-го года. Горожане попрятались по прохладным квартирам и зашторили от палящего солнца окна. Миллер, шаркая босыми ногами, копался в переполненных мусорных баках в надежде отыскать что-нибудь съестное. Голод и жажда мучили его уже второй день. В темном закоулке пропищала крыса, и Рик запустил в нее мелким камнем. Мужчина в истертой одежде, небритый и грязный, уселся в тени и прикрыл глаза. Солнце достигло своего пика, когда Миллер проснулся от звуков возни, раздававшихся из-за угла. Улицы по-прежнему выглядели пустынными, словно все человечество вымерло после апокалипсиса. Рик сощурился и выглянул из-за угла.       На противоположной стороне, возле закрытого на обед магазинчика, завязалась драка. Трое крепких парней методично, со злобным остервенением избивали тощего парнишку. Тот скрутился, пытаясь защитить лицо и живот. За потасовкой с холодным равнодушием наблюдал прилично одетый мужчина. Он дымил дорогой сигаретой и посматривал на золотые наручные часы. От стен домов эхом отразился громкий болезненный хруст ломающейся кости. Парнишка завопил, открывая окровавленное, в ссадинах лицо.       Миллер, недолго думая, перебежал через дорогу и с силой замахнулся на одного из крепких ребят. Удар пришелся в челюсть и рассек губу. Наблюдавший скосил недовольный взгляд в сторону Миллера и, затушив окурок о дверцу автомобиля, направился к Рику. Вздернул его за дырявую рубашку и отбросил на каменистый асфальт. Миллер отлетел на несколько метров и приложился головой о бордюр. По виску, к подбородку, потекла тонкая струйка крови. Рик слизал ее и оскалился. Он принял вызов. Этот напыщенный богатенький ублюдок не уйдет от него на своих ногах, подумал Миллер и снова замахнулся. Прошло минут пятнадцать, прежде чем троица опомнилась и, отпустив парнишку, кинулась спасать своего главаря. Лицо последнего тогда превратилось в алое месиво. Два зуба валялись на асфальте, волосы слиплись от пота и крови, одежда выглядела хуже, чем выброшенное шмотье, которое напялил на себя Рик. Миллера вырубили, приложив увесистым камнем по голове. Очнулся он уже в хорошо обставленном доме. За ним несколько дней ухаживала миловидная женщина-итальянка. После, когда Рик окончательно пришел в себя, с ним захотел встретиться хозяин всего этого великолепия — Андреа Гонсалес. — Твои физические данные поражают, — мужчина, выглядящий не старше самого Миллера, протянул ему стакан с виски и сигару. Рик отказался. — Что вам нужно? — он скрестил руки на груди и сощурился. Гонсалес дружелюбно подмигнул и обаятельно улыбнулся. — Всего лишь хочу, чтобы ты вступил в ряды моих людей. — Всего лишь? — Это самое малое, что я могу предложить тебе. Денег или имущества у тебя нет, поэтому расплатиться ты не сможешь. Примкнешь ко мне и получишь крышу над головой, теплую постель и сытную еду… — Нет, — перебил его Миллер. — Я работаю в одиночку. Не собираюсь пресмыкаться перед каким-то pezzonovante. — Итальянский? — Учил в школе, — хмыкнул Рик и еще раз покачал головой. — Нет. — Мой старший сын, Марко, такой же упрямый. Никак не могу с ним договориться, — Андреа Гонсалес мягко рассмеялся. — Я даю тебе три дня на обдумывание. После мои люди приедут за тобой, и мы встретимся снова.       Миллеру позволили взять чистую одежду и несколько сотен долларов. Он вернулся в заброшенный кем-то трейлер на колесах, в котором когда-то коротал холодные ночи. Рик перерыл свои старые вещи, запасы испорченных консервов и стопки счетов за оплату квартиры. Среди вороха ненужных бумажек он нашел пожелтевший конверт. Миллер улыбнулся, вспоминая бархатную кожу, тугие темные локоны и черные глаза. Мария. Она была его первой и последней женщиной. Они повстречались на концерте какого-то рок-музыканта. Тогда Миллер был обеспеченным, расхаживал в хорошей одежде и заказывал дорогие коктейли девушкам у барной стойки. Мария очаровала его своими тихим смехом и скромным взглядом из-под длинных ресниц. Она проводила с ним теплые вечера на берегу океана, принимала ничего не значащие подарки, обрабатывала раны после неудачных боев. А после? А после упорхнула, как лесная лань от охотника. Как бабочка от любопытного энтомолога. Оставила только короткую записку. «Прощай, Рикки. Это были незабываемые каникулы, но мне нужно возвращаться в университет. Не ищи меня. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Завязывай с подпольными боями и начинай порядочную жизнь. Найди миленькую девушку, заведи собаку. Я не оставляю обратного адреса. Наши пути разошлись. Удачи!

Твоя Мария».

      Им действительно было не по пути. Но Мария, такая нежная и добрая, навсегда осталась в сердце Рика. Ни одна темноглазая брюнетка не могла заменить ее. И Миллер сдался. Потом получил травму и начал жизнь грязного скитальца. И вот сейчас, когда он стоял на распутье, ему в руки угодило письмецо. По лицу Рика прошла судорога тревоги. Где сейчас Мария? Все ли у нее хорошо? Вопросы, на которые никогда не будет ответов, мучили его. Трус, подумал Миллер и ударил кулаком по тонкой стенке трейлера. Не смог начать нормальную жизнь, сдался и опустился на самое дно. Мария полюбила его (если, действительно, любила) за настойчивость и трезвый ум, за обаяние и харизму, которые не раз выручали Рика из передряг. Ради Марии, решил Миллер и, собрав скудные пожитки, выбрался из трейлера, громко хлопнув хлипкой дверцей.       Он решился. Следующим утром стоял перед доном Гонсалесом с почтительно склоненной головой и принимал наставления. Его нелегкий путь к званию третьего caporegime начался с обычного сugine. Миллер выгрызал себе место под солнцем, добивался признания и заслуживал благосклонность со стороны дона и других.       На его глазах росло могущество итальянского клана Гонсалес. На плечи Рика ложилась все большая ответственность. Миллер видел, как взрослеют трое детей четы Гонсалес — Марко, упрямый и резкий, Армандо, добрый и отзывчивый и Марта, непоседливая и со всеми дружелюбная.       Как ни странно, сблизился Рик больше всего именно с Марко. Мальчишка с детства поражал его своей упертостью и хитростью. Не задумываясь о других, старший сын шел к своей цели. Постоянно спорил с отцом, колотил Армандо за каждую оплошность, цыкал на Марту, если она вмешивалась в его игры. С возрастом Марко из вспыльчивого щенка превратился в рассудительного и холодного юношу. Отчужденность и незаинтересованность открыто читались на его симпатичном лице. Он фыркал, когда сверстники предлагали ему поиграть в баскетбол после уроков или девушки просили проводить их до дома. Уверенный в себе, но ото всех закрытый. Чертовски красивый, но холодный, как лед. Не по годам умный, но высокомерный, не готовый опуститься ради помощи другим.       С высоты своего возраста Миллер братским взором глядел на Марко. Видел его взлеты и падения, успехи и ошибки. Марко вырос на его глазах: окончил школу и университет, вступил в семейное дело, стал шафером на свадьбе младшего брата и крестным отцом для своего двоюродного племянника из Сицилии. У итальянцев есть шутка — жизнь слишком сурова, без второго отца не обойтись, на этот случай у них и существуют крестные отцы.       Миллер ценил в Марко холодную рассудительность и острый ум. С молодых лет за старшим сыном Гонсалесов укрепилась слава человека уравновешенного и расчетливого. Он никогда не угрожал. Он прибегал к логике — и она оказывалась неопровержимой. Всегда заботился о том, чтобы от сделки выгадывала и противная сторона. Никто не оставался внакладе. Разумеется, он добивался своего очевидными средствами. К тридцати годам был неженат и не имел детей. Андреа Гонсалеса, как человека старой закалки, беспокоил сей факт. Он не раз намекал старшему сыну о женитьбе и собственной семье. Но Марко отмалчивался. Либо отшучивался. Либо вовсе избегал разговора.       Переняв бразды правления, Марко окончательно вступил в Бродвейский Федеральный Банк в качестве генерального директора. У каждого клана есть свой источник легального дохода. У семьи Гонсалес — это крупнейший банк в Лос-Анджелеса и несколько ресторанов итальянской кухни по всей Калифорнии. Сейчас Марко вступил на шаткий мост — в мир больших денег и преступных связей. Он казался хладнокровным, но внутри него был готов извергнуться вулкан, который сжег бы все на своем пути. Остальным кланам нужно было бы только подкидывать дровишки и наблюдать за огромным пожарищем. Но Рик, Леон, Раффаэль и Вито не позволят этому произойти. Они дали клятву Андреа Гонсалесу. Пообещали, что будут оберегать его детей после того, как он отречется от преступного мира.       Рик зорко следил за каждым шагом Марко. Все те же голубые глаза, от которых ничто не укрывалось. Поступки и их скрытый смысл, общая картина происходящего, возможно, для кого-то не имеющая значения… Миллер видел все. Можно было не сомневаться в том, что он видел все. Он знал, почему Марко заступался за Эрика, который забавы ради подшучивал над телохранителями дона Гонсалеса. Знал, куда они сбегали, будучи еще лохматыми мальчишками. И понимал, почему Моретти поступил именно так два года назад. Почему сбежал глубокой ночью через окно и оборвал все связи. Миллер видел, как бесновался Марко. Видел, как жгучая ненависть съедала Гонсалеса изнутри. Видел, как тоска заставляла Марко выть от боли. Рик знал, что иногда боль может быть настолько острой, что, кажется, больше ни дня не выдержишь.       Миллер был человеком чести. То есть человеком, который относился к другому со скрупулезной честностью и которого нельзя безнаказанно оскорблять. Но все же Рик не смог признаться Андреа Гонсалесу, когда тот в упор посмотрел на него и задал вопрос, который тревожил каждого члена семьи Гонсалес. — Что с моим сыном? — Не знаю.       Caporegime отвел взгляд, и дон отпустил его. Иногда, поздними холодными вечерами, Рик вспоминал обо всем. Он думал, где бы оказался сейчас он и, может быть, Марко, если бы тогда рассказал все без утайки. Старший сын Гонсалесов наверняка был бы сослан в Сицилию к дальним родственникам. Или, что намного хуже, был бы изгнан из семьи. Но Миллер никогда не сожалел о содеянном. Время залечит раны. Кому-кому, а уж ему это известно: и боль, и ужас — все уходит, одна только смерть непреходяща.       В угловом кабинете собрались четверо, дожидающиеся пятого, попавшего в пробку на Шестнадцатом авеню. — Infamita, — воскликнул Вито Бруно, заламывающий пальцы. — Как трое обученных бойцов могли упустить зеленых мальчишек, которые горазды только полы подметать. — Легко тебе рассуждать, сидя на диване и попивая кофе, — огрызнулся Риччи. — Эрик Моретти — безумный ублюдок, готовый пойти на все что угодно. Мы не могли рисковать невинными людьми. — Поэтому позволили сбежать? — Бруно в упор посмотрел на второго caporegime. — Дон Гонсалес пообещал разобраться с чертовым Моретти за чертову неделю. Если он этого не сделает, его слово среди других будет таким же весомым, как слово Гёте в церкви! — Хватит говорить своими заумными словечками, — Риччи вскочил на ноги и ткнул указательным пальцем Бруно в грудь. — Дон Гонсалес дал слово, которое он никогда бы не нарушил.       Вито фыркнул, от чего Леон разозлился сильнее. Марко молчал. Молчал и Рик, стоявший за его спиной. — Idiota, — прошептал Бруно, который никогда не позволял себя крепкого слова по отношению к другим. Искусству вести переговоры он обучался у бывшего дона Гонсалеса. Никогда не сердись, внушал ему дон. Никогда не угрожай, заставь человека здраво рассуждать. Главное искусство состояло в том, чтобы не замечать ни оскорблений, ни угроз, подставлять левую щеку, когда тебя ударят по правой. — Mocciosi, — буркнул Риччи и с вызовом посмотрел на consigliori. После того, как Андреа Гонсалес отрекся от преступных дел, внутри клана начался разлад. Взрослые и опытные capo и consigliori не могли воспринимать Марко как нового дона итальянского клана. Гонсалес был молодым, всего тридцать лет, желторотым и слишком торопящимся для человека, который впервые занял такое высокое место. Его подчиненные часто спорили с ним, указывая на мелкие ошибки, которых Марко предпочитал не замечать. Но мелкие ошибки влекли за собой крупные неприятности. Гонсалес, всегда уравновешенный и рассудительный, порой действовал неразумно и спешно, за что расплачивался. Но оплата была ему еще не по карману. Андреа Гонсалес предпочел с женой и дочерью вернуться на Сицилию в родовое имение. Марко не мог спросить совета у более опытного вожака, поэтому путался и ошибался, пытаясь отыскать легкий и прибыльный путь. Другие доны насмешливо глядели на его попытки показать только-только пробивающиеся клыки, синьор Бьянко отказывался говорить с ним о помолвке, банда Моретти чинила козни и вставляла палки в колеса телеги, которой управлял Марко. — Хватит, — сказал Гонсалес скрестил руки на груди. — Санти должен привести сведения о нахождении Моретти и его людей. — Что? — неверяще спросил Бруно, моментально забыв про гнев на непутевого Риччи. — Нам бы не удалось поймать Эрика на вечере синьора Бьянко. Он пришел туда не для того, чтобы помозолить нам глаза. Моретти за кем-то следил. Но кто был его жертвой — непонятно. Вся эта мишура мешала как следует рассмотреть лица. Скорее всего в зале были другие мафиозо. — Сейчас Эрик на крючке, — произнес Бруно. — Он должен это понимать. За ним следят опасные и серьезные люди, которые не прощают даже мелкой оплошности. Один неверный шаг, и Моретти — покойник, — Марко кивнул. — Тогда какого хрена он бездумно расхаживает по улицам со своими дружками? — А почему бы просто его не пришить? — спросил Риччи и чиркнул зажигалкой. — Это его несказанно порадовало бы. Он из кожи вон лезет, добиваясь того, чтобы его пришлепнули, — ответил Бруно и посмотрел на Марко. Гонсалес качнул головой. — Он нужен нам живым, — сказал он.       На лестнице раздались спешные шаги. За дверью послышались возбужденные голоса Раффаэля Санти и телохранителей. Дверь резко распахнулась, и на пороге показался первый caporegime. Санти выглядел собранным и спокойным, хотя лицо его раскраснелось, а глаза беспорядочно бегали в разные стороны. — Ранчо Мерфи, — коротко сказал Раффаэль и бросил на стол маленькую бумажку с координатами. — Точно? — Гонсалес внимательно рассмотрел сначала цифры, а после лицо caporegime. — Да, — мужчина кивнул. — Они паркуют автомобиль в одном из бункеров. В том, что справа от главной дороги, ведущей на ранчо. Я видел только троих. Не исключено, что остальные где-то прячутся. — У Эрика есть жилье в черте города? — спросил Риччи. — Или он предпочитает жить на свалке в окружении своих людей и других наркоманов, — Бруно хмыкнул, а Марко холодно глянул на своего caporegime. — Кей Моретти, его младшая сестра, живет на Вин-стрит. Она держит пекарню, этим и зарабатывает, пока ее братец ошивается среди богатых и опасных людей, — сказал Санти. — Теперь, когда у нас есть данные об их местонахождении, что мы будем делать? — Бруно сел на кожаный диван рядом с курящим Риччи. Казалось бы, он не замечал раздражающего дыма, колющего глаза. — Штурм, — сказал Марко и прикрыл глаза. Головная боль мучила его уже третий час. Порой она была настолько невыносимой, что хотелось пустить себе пулю в голову, чтобы ненадолго прекратить пытку. — Штурм? — переспросил Бруно. Гонсалес посмотрел на него как на слабослышащего идиота, зря занимающего престижную должность в могущественном клане. Вито виновато опустил взгляд, но, собравшись с мыслями, продолжил: — В каком смысле? Вы предлагаете натравить на них полицейских или людей Уокера? — Каждый из них, — Марко указал на трех caporegimes, — соберет самых верных и ответственных среди своих людей, а после вытурит Моретти и его шайку из гнезда. Эрик нужен живым, с остальными можете делать что угодно.       Риччи присвистнул. Он наточил зуб на белобрысого выродка, который связал его и смешал с землей. Леон покажет ему, что значит водить дела с итальянцами. — Это небезопасно, — сказал Санти, никак не ожидавший, что Гонсалес примет настолько поспешные решения. — Зато действенно, — ответил Марко и запрокинул голову, прикрыв глаза.

***

— Войдите, — глухо прозвучало из-за двери.       В комнату, обставленную с роскошью, но излишеством вошли двое. Темноволосые мужчины с черными глазами и насмешливым взглядом остановились в нескольких метрах от стола, за которым сидели Алекс Уокер и Стефано Коломбо. Перед ними стояли пустые чашки и круглые белые тарелки с крошками от печенья. — Дон Коломбо, — гости склонили курчавые головы.       Братья Бразини, Эмилио и Сальватор, были caporegimes итальянского дона, держащего в своих железных рукавицах весь Линдвуд и Лонг-Бич. Эмилио был приземистого и коренастого сложения. По натуре трусливый и держащийся за более сильного мира сего. Всюду следовал за старшим братом, с которым имел удивительную схожесть, несмотря на разницу в возрасте. Сальватор, или Широкий Сэл, получивший свое прозвище из-за излишней щедрости и разгульного образа жизни, был выше своего брата на целую голову, но намного худее, из-за чего казался тощей шпалой рядом с ним. Сальватор — любимец дешевых проституток, которые пачками вешались на него в барах и прочих заведениях. Он сорил деньгами, обзаводился новыми знакомыми и частенько пренебрегал своим братцем, готовым на все ради Сэла. Эмилио не раз выручал Сальватора, когда тому требовалось выплатить должок или проучить одного из зазнавшихся ублюдков. Младший Бразини ползал перед Сэлом на коленях, словно преданная шавка, подобранная с улицы, но получал лишь скудные подачки и увесистые пинки. — Уокер рассказал мне презанимательную историю, — рассмеялся Стефано, брякнув чашкой о стол. — Хотите послушать? Конечно хотите, — дон смолк, будто забыл нужное словцо, вертевшееся на языке. Поразмыслив, он продолжил: — История про двух братьев, которые, может быть, даже похожи на вас. Один повыше да поумнее, а другой преданнее уличной дворняги. Братья эти были бродягами, побирались у прохожих, шастали по невывезенным мусорным бакам. Подобрал их влиятельный человек. Человек щедрый и добрый, — хохотнул Коломбо. — Дал им работу, денег, вкусной выпивки и хороших девочек на ночь. Они все взяли, даже позарились на что-то большее. И человек этот, прошу заметить, добрый и доверчивый, давал им еще и еще. А им, видимо, все мало было, — дон Коломбо поднялся на ноги и, пошатнувшись, подошел к Бразини, еле переставляя ноги. Стефано был тучным и медлительным. Его неуклюжее тело было лишь сосудом, хранящим жгучую ненависть и желание отомстить каждому, кто посмеет косо на него посмотреть.       Стефано вцепился в загривки своих capo и вздернул их, словно новорожденных слепых котят. — Мало им было, — продолжил дон. — И поэтому они решили вести двойную игру. Днем братья были верными подданными, а по ночам шастали на заброшенную станцию, чтобы перехватить бедного и вонючего барыгу, который помышлял дешевой наркотой. Они думали, что делают все незаметно, но вот незадача. Оказывается, у щедрого человечка везде есть глаза и уши. И они следят за каждым шагом нерадивых братцев, по которым давненько плачет самая stronza тюрьма. — Дон Коломбо, — радушно проговорил Уокер. — Думаю, молодым людям есть что сказать в свое оправдание, не так ли?       Сальватор неуверенно кивнул. Эмилио и вовсе дрожал, как осиновый лист на холодном ветру. — Bastardi, — плюнул Стефано и отпустил братьев. — Я взял их потому, что они вдвоем свалили четырнадцать крепких ребяток с ног. Они сначала бьют, а потом уже разбираются, кому наваляли — именно это я в них ценю, — дон махнул рукой, и этот жест Сальватор расценил, как возможность высказаться. — Эрик Моретти ворует не только табак и алкоголь, — начал он и заметил, как по лицам Уокера и Коломбо пробежала тень презрения. — Его люди часто балуются дешевыми синтетиками, поэтому мы решили подкупить одного из барыг. На крупную наживу они не клюнут — яйца еще не отрасли. А вот перехватить курьера, который должен нам дозу, точно смогут. На вечере синьора Бьянко мы должны были перехватить Моретти и под видом продажных осведомителей рассказать ему про курьера. Нам помешал дон Гонсалес… — Гонсалес? — заинтересованно перебил Уокер и прищурился. — Да, — Сальватор кивнул. — По-видимому, он хотел схватить Моретти, но не смог. — Неудивительно, что он облажался, — Коломбо покачал головой. — Какой из него дон? Он юнец. Мальчишка, у которого сопли под носом. — Моретти и его дружки удрали, — Эмилио, наконец, подал голос. Он расправил плечи и продолжил: — Мы в любом случае пустим слушок, который точно должен дойти до Эрика. Завтра утром мы выследим его людей и узнаем, где они прячутся. — С чего вы взяли, что Моретти возьмется за это дело? — скучающе спросил Уокер. — Оно не принесет ему никакой прибыли. — У Эрика заноза в заднице, — сострил Эмилио. — Он сделает это только для того, что позлить нас. Моретти будет думать, что перехватил у нас что-то нужное. Он высокомерный, как павлин, которого никогда не пустят на суп не потому, что он красивый, а потому, что его мясо — merda totale.       Стефано Коломбо рассмеялся. Уокер лишь улыбнулся, не до конца понимая смысл итальянского высказывания. — И что же вы планируете после того, как выследите Моретти? — отсмеявшись, спросил итальянский дон. — Пустить несколько пуль ему в голову и отрезать яйца, — сказал Сальватор. — И кто из вас придумал этот гениальный план? Ты, Широкий Сэл? — Стефано редко обращался, используя глупые прозвища, но сейчас он был в приподнятом настроении. Кофеин, косяк Гонсалеса и шутка про яйца Моретти улучшили его настрой. — Это был Эмилио, дон Коломбо, — проговорил Сальватор и похлопал брата по спине. — Эмилио! — воскликнул Стефано, словно младший Бразини сделал нечто невообразимое. Дон поднялся и потрепал Эмилио по волосам. — Варит, значит, у тебя котелок? Это хорошо. Я уж думал, что все мозги достались твоему братцу. Ан-нет, оказывается, у тебя тоже есть парочка извилин. Только шевели ими почаще. — Да, дон Коломбо, — Эмилио кивнул. — Как скажете.