Истина грядущей вечности

— Суматоха с самого утра, — Эрик запрокинул голову и зажмурился. — Аж башка трещит. Неужели чертов Гонсалес откинулся, и теперь все делят его наследство?       Эрик дернул руками, которые на этот раз были связаны намного крепче — до тянущей монотонной боли и тонких красных полос. Несколько дней назад ему удалось выпутаться и ударить зазевавшегося на посту солдата тяжелым деревянным стулом. Эрик обеспечил его сотрясением, а себя — усиленным надзором. На шум сбежались особо любопытные и, пока Эрик возился с мудреным для металлического забора замком, оглушили его легким ударом балки по затылку.       Голова все еще неприятно гудела, а шорохи и бурчание, доносившиеся из-за неплотно прикрытой двери, вгрызались в череду мыслей, как хищник — в тело еще дышащей жертвы. — Идет подготовка к предстоящей свадьбе, — неохотно сказал солдат и боязливо обернулся, словно за ним стоял сам дон Гонсалес, приставивший холодное дуло к вспотевшему затылку подчиненного. — Леон наконец-то женится? — насмешливо спросил Эрик, в упор посмотрев на вошедшего caporegime. — Мой поздравления. Никогда бы не подумал, что ты способен заинтересовать кого-то кроме Бетти Уайт. — Женится дон Гонсалес, — огрызнулся Риччи. — А ты на хрен затыкаешься. Иначе несколько твоих зубов окажутся на полу. — Нервный ты какой-то, — наигранно обиделся Эрик и выпятил нижнюю губу. — Хочешь, я заварю тебе чай и сделаю расслабляющий массаж? У меня есть масло с этим… как его там? Карл, подскажи. — Жасмин, — хмыкнул Карл. — Точно, жасмин, — самодовольно протянул Эрик и оскалился, словно лис, обхитривший опытного охотника. — Заткнись! — сквозь зубы процедил Риччи и, не выдержав, схватил пыльную тряпку, которой наспех обтерли грязные стулья, и сунул ее Эрику в рот. Мужчина недовольно замычал и грозно глянул на Карла, посмевшего издать смешок.       После согласия Эрика, глубокой зимней ночью, их распределили по складам, которые принадлежали дону Гонсалесу. Эрик оказался вместе с Карлом, что играло ему на руку. Они несколько раз порывались бежать, но натыкались на вооруженных до корней волос солдат, охранявших огражденную территорию, по которой не перебегали даже мелкие мыши. По еле слышным словам Риччи, Джеки и Билли были где-то в северной части, а Райнер, Кей и незнакомая Эрику девчонка — в западной. — Вскоре сюда подойдет другой человек, — бормотал Риччи на ухо солдату, и Эрик неосознанно склонил голову в их сторону. — Передай пост и возвращайся.       Юноша кивнул, и широкая спина Леона скрылась в узком дверном проеме. Эрик замычал громче и потряс головой. Мальчишка, выглядящий не многим старше Джеки, самого молодого члена банды, раздраженно выдохнул и подошел, нарочито громко топая ногами в тяжелых ботинках. Он знал, насколько сильно болела голова Эрика. Его лицо покраснело, а лоб и шея покрылись липкой испариной, которая холодила кожу, стоило легкому ветерку прорваться на склад и взметнуть горькую пыль. Юноша, задержавшись с вынутой тряпкой в руке дольше положенного, хорошенько пнул Эрика в правую ногу, на которой Марко оставил глубокий рваный порез. Эрик стиснул зубы, ощутив, как натянулись неумело наложенные швы. — Засранец, — прошипел мужчина. По-видимому, чересчур агрессивно, так, что мальчишка с увесистой кобурой на поясе сделал пару шагов назад и скривил губы от накатившего на него страха. Он ощутимо сжал рукоять пистолета и усмехнулся, будто бы мог нагнать страх на Эрика, человека, не боявшегося абсолютно ничего, смотревшего смерти в глаза с насмешкой и презрением. Юноша развернулся, подставив незащищенные затылок и спину. Эрик незаметно махнул рукой, и Карл резко подскочил, крепко схватившись за стул, к которому он был привязан. Солдат обернулся, все еще сжимая кобуру, но не успел и пикнуть — Беккер ударил его ногой в солнечное сплетение, а после припечатал его стулом, сломав нос и оглушив на некоторое время. — Accidenti, è stato fantastico! — рассмеялся Эрик и потряс руками — веревки, когда-то скрученные в сложные узлы, упали на пол с глухим звуком.       Мужчина размял затекшие запястья и помог Карлу. Они усадили мычавшего что-то от боли юношу на стул и связали так, что даже самый умелый матрос не смог бы разобраться. Эрик выглянул на улицу. В нескольких метрах тарахтел автомобиль — черный блестящий на солнце «Шевроле Камаро», о котором мечтал каждый мальчишка. Машина приятно гудела, и Эрик сглотнул, засматриваясь на полированный капот и затонированные стекла. К автомобилю подошел Риччи, сверкнувший взглядом в сторону незаметного Эрика. Caporegime хлопнул дверцей и выжал педаль газа. Машина скрылась среди пыльных закоулков, и Эрик вернулся в сумрачную глубь склада. — И что теперь? — неуверенно спросил Карл и осмотрелся. Голые бетонные стены, холодный грязный пол, мутное окошко в металлической крыше, сквозь которое неохотно проникал теплый солнечный свет. — Наверх, — Эрик пожал плечами и начал составлять деревянные ящики. Он дотянулся до маленького окна и приоткрыл его. Эрик исчез, и потолок сотрясся от его неосторожных шагов. Карл выждал несколько минут, а после, когда Эрик свистнул, выбрался следом.       На город опускались сумерки. Неуверенно по земле ступала весна, принося с собой новые запахи и ощущения. Небо, фиолетово-лиловое, купалось в ярких лучах закатного солнца. Легкий ветерок, по-весеннему теплый, взметнул отросшие волосы Эрика, и тот улыбнулся. Сухо, одними уголками губ. Его зеленые глаза блеснули от косого луча, пробежавшего по смуглому лицу. Его лицо было удивительно красивым, как у греческой статуи, черты чуть тяжеловатые, словно выточенные из мрамора, губы — полные и чувствительные, овальные глаза с полуприкрытыми веками посажены далеко друг от друга. Лицо человека, уверенного в себе, решившего заставить мир считаться с собой.       Эрик пригнулся, загривком ощутив чей-то взгляд, мелькнувший среди кирпичных стен и металлических дверей. Новый солдат заступал на свой пост, еще не догадываясь, что пленники уже закуривали сигарету, насмешливо глядя на чужие метания. Эрик кивнул в сторону других зданий и, тихо шагнув назад, разбежался, чтобы перепрыгнуть на другую крышу. Металл под его ногами зазвенел, принося очередную волну неприятной головной боли. Карл следовал за ним, словно преданный пес, готовый в случае смертельной опасности прикрыть спину хозяина. Они шли, заглядывая в грязные окна в крыше. Где-то было пусто, где-то все было заставлено ящиками с товаром, где-то вялые солдаты пили дешевое пиво и играли в карты, ставя жалкие центы.       Кто-то крикнул, и сонное марево, парившее над складами, улетучилось. Солдаты, перезарядившие оружие, толпами высыпали на улицу и помчались на крик, раздававшийся со стороны, откуда пришли Эрик и Карл. Начались суматоха и суета, от которой у Эрика кружилась голова. Он скрипнул зубами, перешагивая очередной острый край. — Эрик, — прошептал Карл, но он его услышал. Карл махнул рукой и указал на приоткрытое окошко.       Эрик, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах, подошел и, собрав мысли воедино, взглядом пробежался по темному помещению, где сидели связанные Билли и Джеки. Чесоточный Билли что-то увлеченно рассказывал, а Смит изредка кивал, передергивая плечами от усталости. Эрик хлопнул оконной рамой и под трусливый вопль Карла «Стой» посмотрел на толпу собравшихся солдат. Он указал на нее, и Карл выдохнул. Смит и Тернер продолжали говорить, не обратив, кажется, никакого внимания на глухой стук. Эрик хлопнул еще раз. Теперь Билли рассмеялся, а Джеки лишь хмыкнул. — Sordi somari, — буркнул Эрик. Без ненависти. Без злобы. Так, будто с его плеч наконец спал огромный камень, когда-то придавивший его к холодной земле. — Я спущусь к ним. — И сломаешь ногу, — сказал Карл, крепко сжав его плечо. — Скоро солдаты начнут шнырять по складам, а сюда, — он указал на Джеки и Билли, — приставят усиленный надзор. — Я быстро, — Эрик дернул плечами, сбросив чужую ладонь, и спрыгнул, прежде чем Беккер успел сказать хоть слово.       Карл ожидал услышать хруст ломающейся кости, но до его ушей донеслись лишь радостные вопли Чесоточного Билли, который, по словам Джеки, не мог почесать яйца уже четыре дня. По полу раздался скрип сдвинувшихся ящиков, и на поверхности, у коленей Карла, показались грязные и вспотевшие головы Тернера и Смита. Эрик, явно довольный своим сработавшим планом, выбрался последним. — Остались Райнер и девушки, — сказал он и указал куда-то вдаль. — Они должны быть где-то там. Джеки и Билли, — обернулся он к ним, жадно глотающим свежий воздух, — будете прикрывать тыл, пока мы будем помогать им выбираться.       Они кивнули, и четверо двинулись, с разбегу перепрыгивая по крышам, цепляясь пальцами и ломая ногти о горячий от солнца металл. Где-то прогремели первые выстрелы, и Эрик ускорился, подстегиваемый бушующим адреналином в крови. Оступившись, он неудачно приземлился, ударившись правым плечом и поранив подушечки пальцев. На коже выступила кровь, и мужчина стер ее о плотную ткань старых поношенных джинсов. Ладони саднило, а правая рука с трудом поворачивалась. — Ты как? — спросил Карл и похлопал Эрика по задеревеневшей спине. — Жить буду, — буркнул он и увернулся от подставленной для помощи руки. Карл цыкнул. С утра, стоило тщедушному юнцу занять пост, шутки лились бурным потоком, и заткнуть Эрика мог только импровизированный кляп из грязной тряпки. Теперь, после визита Риччи и после удачного побега, он замкнулся, надев маску безразличия и отчужденности. Маску, которую так не любил Карл. Из-за нее они часто попадали в неприятности — угрюмое и озлобленное на весь мир лицо Эрика не выносил никто, и каждый считал своим святым долгом впечатать его в грязную, полную окурков лужу. — Они здесь, — сказал Билли, присевший на корточки около узкого окна, стекло в котором было выбито. Из рамы, потрескавшейся и кривой, торчали уродливые осколки, почерневшие, но по-прежнему острые.       Райнер сидел по середине, сверля недовольным взглядом дверь. Справа от него была Кей, слева — девчонка в короткой юбке, порванных колготках и куртке, которую на нее накинул Райт. Она что-то пела, и звук ее приятного голоса эхом отражался от мрачных стен.       Эрик стянул футболку, от чего его кожа покрылась мурашками. Он обернул тонкую ткань вокруг ладони и с силой ударил по оконной раме. Осколки посыпались на пол склада, привлекая внимание пленников. Райнер запрокинул голову и улыбнулся одними глазами. Кей боязливо сжалась, а девушка, которую Джеки между делом назвал Мэгги, прекратив петь, что-то радостно воскликнула. — Я спускаюсь, — проговорил Эрик голосом, не терпящим возражений. Его плечо болезненно хрустнуло, сквозь ткань обмотанной футболки проступила кровь. Где-то, совсем рядом, вновь прогремели выстрелы, и все пригнулись, не пожелав спуститься с крыши с простреленной головой.       Сначала показались русые вихры Кей. Девушка дрожала, все лицо было влажным от нескончаемых слез. Мэгги, вполне бодрая и проворная, выбралась на крышу и взвизгнула, вцепившись в плечо Карла, швы на котором трещали при каждом движении. — Я боюсь высоты, — смущенно пробормотала Мэгги и опустила виноватый взгляд, заметив сморщенный лоб Беккера.       Райнер подтянулся на руках, животом задевая острые края осколков. На светлой, почти белой, коже остались розовые полосы. Последним был Эрик. Он медлил, и этого хватило, чтобы солдаты, которых не заметили Билли и Джеки, ворвались на склад. Эрик, словно ловкий хорек, скользнул между ящиков, увернувшись от пуль, рассекающих воздух. Здание будто бы охватил пожар. Через окошко Карл чувствовал поднимавшийся жар, сквозь дымку он то и дело замечал искры от оружейных залпов. — Нужно уходить, — уверенно сказал Райнер, приподнимаясь, чтобы рассмотреть дорогу, на которой, словно муравьи перед сахаром, столпились солдаты. Один из них, придержав бинокль, махнул рукой, и над головами беглецов засвистели пули. — Захотел его бросить? — хмыкнул Карл, своим телом прикрыв содрогнувшуюся Кей. — Эрик выберется в любом случае, — Райнер улыбнулся. — Чего бы ему это не стоило. — Он прав, — согласился Джеки и цыкнул, когда пуля скользнула у него перед носом. — Мы должны валить, если не хотим встретиться с Тедом Банди.       Сквозь обрушивающийся град и поднимавшийся дым Карл различил смуглую окровавленную ладонь, показавшуюся перед его носом. Эрик, взмахнув отросшими, длинными волосами, которые часто застилали ему обзор, выбрался на крышу и раздраженно выдохнул, зацепившись штаниной за крупный осколок, порвавший ему брюки и чудом не задевший кожу, всю изрытую мелкими ссадинами и шрамами от пуль и рваных ран. Эрик зубами перетянул тонкую черно-серую ткань на ладони и, пригнувшись, побежал по крыше в другую сторону, в самое пекло, где пули сталкивались друг с другом и беспощадно свистели над головами. Залпы тенью двинулись за силуэтом Эрика, и Райнер понял — это был отвлекающий маневр. Он перекатился на спину и мыском походного ботинка подтолкнул лежащего рядом Джеки. Тот смекнул что к чему и, пробежав взглядом по крыше, толкнул смеявшегося от чего-то Билли. Он, подхватив Мэгги за рукав, подполз к Кей и протянул ей руку. Кей, всегда относившаяся ко всем друзьям Эрика с подозрением, спешно ухватилась за протянутую ладонь и подтянулась на животе.       Незаметно, останавливаясь каждые несколько минут, они поползли к краю четким строем. Первым был Карл, прощупывающий каждый сантиметр горячего и острого металла. Дальше — Билли, трясущаяся от страха Кей и озиравшаяся по сторонам Мэгги. Казалось, она и вовсе не замечала гневных вскриков и постоянной пальбы. Последними ползли Джеки и Райнер, готовые прикрыть девушек в случае подступившей опасности.       Дымка, окутывающая фигуры, начала рассеиваться. Карл, склонив голову как можно ниже, чтобы рассмотреть обстановку, выдохнул. Путь был чист. Солдаты потеряли их след, и это давало короткую передышку для вспотевших и красных беглецов. Цепляясь пальцами и мысками ботинок, Карл спустился по кирпичной стене, оставляя на охристом камне полосы. Осмотревшись, он тихо свистнул, и Билли начал спускать Кей. Дрожащими руками девушка хваталась за мелкие выступы и стыдливо жмурилась, стоило домашнему платью, в котором ее схватили люди дона Гонсалеса, задраться, оголив кожу бедер. Карл подхватил Кей под колени и, взяв на руки, осторожно спустил на землю.       Следующей была Мэгги. Она пыхтела и презрительно скривила губы, когда Беккер протянул ей руку. Девушка отмахнулась и легко спрыгнула, взметнув облако пыли. Билли, Райнер и Джеки слезли чуть поодаль, чтобы лучше разглядеть обстановку. Вокруг было тихо. Шум стрельбы и криков доносил западный ветер, от которого по всему телу проходила дрожь. — С восточной стороны есть выход, — сказал Билли, запустив руку в штаны под брезгливый вопль девушек. — Доберемся до него без происшествий — все солдаты ушли. — Выход ты разглядел, а заметить толпу солдат с пистолетами в зубах ты не смог, — гневно выпалил Карл, вздернув Билли за ворот потрепанной, почти дырявой кофты. — Отпусти его, — Джеки мертвой хваткой вцепился в руки Карла, сжимавшиеся на шее Билли. — Сейчас не время для выяснения отношений, — строго сказал Райнер, приставив к затылку Карла пистолет. — У тебя все время была пушка, а ты даже не удосужился прострелить какому-нибудь ублюдку ногу, — хмыкнул Беккер и отпустил Билли, отбросив того к стене. Тернер ойкнул, приложившись головой о кирпичи. — Он не заряжен, — Райнер убрал пистолет, спрятав его под футболку. — Подобрал на складе, когда Эрик развязал меня. — Ваш главарь теперь. — Мэгги высунула язык и крутанула головой, изобразив курицу, которой свернули шею. — Того?       Кей всхлипнула, и Райнер осторожно приобнял ее за плечи. Девушка мокрым носом уткнулась ему в плечо и разрыдалась сильнее. — Нет. — Карл покачал головой. — На свете есть только один человек, которому Эрик подставит свою открытую спину. И у этого человека скоро свадьба.

***

      Луч весеннего закатного солнца скользнул по оголенному бедру Хелен. Девушка закурила и блаженно прикрыла глаза. Белая простынь на ее теле собралась неопрятными складками, среди которых терялся сизый пепел, похожий на маленькие снежинки. Хелен потянулась, и ее смуглая спина обольстительно изогнулась. Она была похожа на грациозную львицу, прирученную опытным охотником. Черные, как уголь в печи, волосы растрепались, кожа покрылась мурашками от хлынувшего в окно ветра. Хелен затушила окурок в стеклянной пепельнице и, обернув простынь на своем стройном, как у лани, теле, нехотя поднялась с постели и издала смешок, заметив сонный взгляд Вито и его взъерошенные, словно шерсть лохматой собаки, волосы. — Я не хотел отпускать тебя так скоро, — пробормотал Бруно и протянул тонкую руку. — Иди сюда. — Я должна поехать с mamma за платьем, — Хелен взглянула на себя в зеркало и взмахнула длинными волосами. — Завтра свадьба. — Твой отец, оказывается, умеет убеждать, — хмыкнул Бруно, сложив руки за головой. — Я-то думал, Марко никогда не согласится. Он не такой человек. — О чем это ты? — Ты не поймешь. — Cafon! — рассмеялась Хелен. — Мне казалось, ты познакомил меня с Марко четыре года назад только для того, чтобы я вышла за него замуж, обеспечив себе безбедное будущее. — Я не знакомил тебя с Марко, — усмехнулся Бруно и нежно провел пальцами по высоким скулам девушки. — Ты сказал, как к нему подобраться, — Хелен обаятельно улыбнулась и прильнула к мужчине всем телом. — Так почему же Марко «не такой»? — спросила она, передразнив Вито. — Я верен семье Гонсалес уже много лет и видел, как взрослел Марко. Его холодный и трезвый ум вскружила только одна любовь, которая до сих пор мучает его в ночных кошмарах. — Знаешь, ты настоящий поэт, — Хелен обняла Бруно за талию. — Но ведь эту любовь можно убить. — Одним взглядом можно убить любовь, одним же взглядом можно воскресить её, — нараспев сказал мужчина, и итальянка рассмеялась вновь. — Красиво, — прошептала она Бруно в сухие тонкие губы. — Это Шекспир, — улыбнулся Вито и поцеловал Хелен, пробегая пальцами по ее спине. — Он-то точно знал толк в обольщении женщин. — Руки мужчины спустились ниже. Бруно стянул мягкую полупрозрачную простынь и оставил невесомый поцелуй на шее Хелен.       Вито шершавым языком провел по ушной раковине, прикусив нежную кожу. Девушка выдохнула, подавив тихий полустон. Она провела длинными ногтями по плечам Бруно, оставляя бледно-розовые полосы. — У нас есть еще несколько минут, — вкрадчиво прошептал Вито и прильнул губами к груди Хелен, в которой бешено колотилось сердце. Руки скользнули вдоль талии и огладили выступавшие тазовые косточки. — Mamma не любит, когда я опаздываю, — сказал девушка и сжала острый подбородок Бруно. Мужчина запрокинул голову и томным взглядом посмотрел на Хелен. — Я должна примерить платье, — итальянка вскочила с постели и, подмигнув, скрылась в маленькой ванной комнате. — Чертовка, — усмехнулся Бруно и вытянул тонкую сигарету из мятой пачки, которую Хелен всегда носила в сумочке.

***

      Марко Гонсалес мог нагнать страху на самого дьявола. Его присутствие набатным колоколом возвещало опасность. Высокий, широкоплечий, с орлиным носом, он носил на лице, как печать, свою звериную свирепость. Карий цвет его глаз таил в себе не больше тепла, чем мертвенно-бурая зыбь болота. Безжизненностью сильнее даже, чем жестокостью, поражали и его сухие узкие губы, напоминающие цветом сырое красное мясо.       Черная слава Марко Гонсалеса внушала ужас, о его преданности Семье слагались легенды. Он один составлял целую опорную глыбу в том фундаменте, на котором воздвиг свою мощь дон Гонсалес, его отец. Существо такой породы, как Марко, было редкостью.       Марко Гонсалес не страшился полиции и общества; он не боялся ни бога, ни черта — не боялся и не любил никого из людей. Зато по собственному выбору, по своей доброй воле боялся и любил отца. Всякий раз, издали заметив сгорбленную фигуру бывшего итальянского дона, ужасный Марко Гонсалес деревенел от почтительности.       Андреа Гонсалес, взращенный пыльными закоулками и жарким итальянским солнцем, был человеком рассудительным, уравновешенным и молчаливым. Тяжелая жизнь сироты и вечного скитальца оставила на его смуглом, испещренном шрамами от оспы лице неизгладимый след. От темных глаз расходились сети мелких морщинок, в когда-то пышной копне курчавых прядей пробивались седые волоски, нос, приплюснутый и широкий, смотрел чуть вкривь. Узловатые пальцы подрагивали, когда Андреа Гонсалес зажимал меж ними тонкую сигару, кожа на локтях одрябла, ноги порой не могли удержать высохшее тело. Возраст не щадил этого волевого и угрюмого человека. Но, казалось, мужчина не замечал горького дыхания витавшего за ним Оркуса.       Старость — не порок, а неизбежность. Дон Гонсалес, уважаемый в своих кругах человек, снисходительно, с улыбкой на лице смотрел на свое сгорбленное отражение в зеркале. Болезнь, прозванная в народе артритом, приковала этого могущественного человека к инвалидному креслу. Каждый день над ним кружили лечащий врач и несколько медсестер — неустанно следили за его состоянием, оправляли подушки, подносили к тонким губак ложку с остывшим супом. Андреа Гонсалес полностью пропитался запахом лекарств и овощного рагу, которое через день ему приносила верная супруга.       Барбара Гонсалес прожила с ним бок о бок около тридцати лет. Пышногрудая хохотушка, не утратившая своего обаяния и сейчас. Для Андреа она стала покладистой внимательной женой, для детей — строгой, но доброй и понимающей матерью. Дон Гонсалес полюбил эту красивую, по-итальянски вздорную женщину с первого взгляда, поклялся ей в вечной любви, хоть и не привых разбрасываться настолько громкими обещаниями. Барбара никогда не укоряла супруга, с пониманием относилась ко всем его решениям, а если была в чем-то не согласна — говорила об этом мягко, поглаживая мужа по покатым плечам. Весть о настигшей беде женщина приняла с поднятой головой и сухими узковатыми для итальянки глазами. Каждый день Барбара просиживала у постели супруга, сжимала костлявую ладонь и улыбалась, глядя в темные с мутной поволокой глаза. Нет, смерть не оставит этого человека. Не пройдет мимо, увидев изможденное, но все же величественное лицо.       Андреа Гонсалес никогда не сожалел о содеянных делах. Есть вещи, которые приходится делать, — их делаешь, но о них никогда не говоришь. Их не пытаешься оправдать. Им нет оправданий. Их просто делаешь, и все. И забываешь. Может быть, он поступил опрометчиво, когда в молодости ввязался в бандитскую шайку, и его кормушкой стало отнюдь не безопасное дельце. Может быть, он был глупцом, когда взял в жены порядочную Барбару, умолчав о своем истинном поприще. Может быть, он будет корчиться в огненной геене, ведь позволил своему старшему сыну перенять бразды правления и ступить на шаткий мост — в преступный мир, полный коварства и животной подлости. Но Андреа Гонсалес никогда не сожалел о содеянном. Так или иначе, с судьбой не ведут предварительных переговоров и даже в самой худшей участи есть возможности для счастливых перемен.       Марко почтительно склонил голову, стоило колесикам инвалидного кресла скрипнуть, так, что на неприятный звон, эхом отразившийся от стен церкви, обернулись гости и бросили любопытные взгляды. — Отец. — Марко пожал родителю руку и поцеловал его в седую макушку. — Как погода в Сицилии? — Отвратительно! — Марта, единственная дочь четы Гонсалес, скривила губы. — Madon, сейчас там каждый день идут дожди.       Марко рассмеялся, притянув любимую сестру для легкого поцелуя в напудренную щеку. Лицо Марты, красивое, но осунувшееся из-за постоянных хлопот и забот об отце, озарила улыбка. Марко увидел сколотый зуб и румянец, проступивший на слишком белой, не свойственной итальянке коже. — Марта, — строго сказал Андреа, — кажется, ты плохо усвоила правила этикета, о которых тебе рассказывала твоя мать. — Papà! — воскликнула девушка. — К черту правила, когда старший братец наконец-то женится. Марко, честно говоря, я боялась не дожить до твоей женитьбы. Хочу поскорее увидеть Эрика в свадебном костюме. Уверена, он волнуется не меньше тебя. — Smettila, Martha! — гневно вскрикнул отец, и Марта зарделась, виновато опустив взгляд, — Marco sposa la bellissima italiana Helen. Lascia perdere il ragazzo Moretti, — Андреа Гонсалес прочистил горло. — Марко, я хочу с тобой поговорить.       Старший сын сдержанно кивнул и покатил инвалидное кресло по мощеной дорожке. Барбара обняла Марту за опущенные плечи и подозвала веселого Армандо, успевшего пожать руку каждому гостю.       Солнце плавно катилось за горизонт, и от его косых лучей прыгали серые витиеватые тени. Купол церкви Святого Игнатия, в которой когда-то собрались Шесть тиранов, искрился и переливался, отражая лиловое, иногда сине-фиолетовое или голубоватое, небо, где неспешно текли облака, напоминавшие легкие белые перья. Все гости, среди которых были лично доны Коломбо и Уокер, а также советники других мафиозо, почти прибыли, и медный начищенные колокол должен был вот-вот прозвенеть, возвестив каждого о начале церемонии. Марко видел длинные шелковые платья, блестящие туфли и дорогие часы. Его сердце бухало где-то под горлом, и он боялся сделать глубокий вдох, чтобы развеять нахлынувший страх.       Андреа Гонсалес морщинистыми ладонями сжал ручки кресла. Черты его лица смягчились. Он дружелюбно помахал Долорес, жене Армандо, и кивнул, заметив пристальный взгляд дона Коломбо, который указал на него Уокеру. Алекс, поставив бокал на поднос подошедшего официанта, поднялся на ноги с плетеного стула и начал приближаться к бывшему итальянскому дону. Андреа коротко качнул головой и показал на Марко. Уокер остановился, понимая о чем речь. — Давай поговорим как итальянец с итальянцем, — серьезно сказал Андреа Гонсалес. — В детстве да и в молодости мы любим своих друзей, прощаем их недостатки и делимся с ними всем, что у нас есть, — это естественно. Каждый день для нас — новая радость, и мы с надеждой, без страха смотрим в будущее. Мир не таит в себе опасности, это счастливое время. Но мы взрослеем, нам самим приходится добывать себе хлеб, и мы уже не заводим с такой легкостью новых друзей. Мы вынуждены все время быть начеку. Ведь никто из старших о нас больше не заботится, а мы уже не можем довольствоваться нехитрыми детскими радостями. У нас появляется честолюбие — мы хотим стать великими, богатыми, всесильными или хотя бы оградить себя от неудач. Я знаю, как ты любишь Эрика Моретти, но настало время задать себе вопрос — а какова же цена этой любви? И существует ли она вообще после всех этих лет, или о ней осталась только память?       Марко сухо улыбнулся. В его карих глазах блеснула искра, природу которой Андреа понять не мог. Мужчина положил широкую ладонь на плечо старшему Гонсалесу и шепотом, словно боялся, что его услышит кто-то еще, сказал: — Отец, тебе не о чем беспокоиться. Я сделал свой выбор, — мужчина увидел подъехавший автомобиль Риччи и улыбнулся. — А я, как и ты, всегда держу свое слово.       Марко, стоя в сумраке перед алтарем, прикрыл глаза, чтобы, как трус, спрятаться от внимательных взглядов собравшихся гостей. Он чувствовал себя сопливым мальчишкой, который когда-то, почти пятнадцать лет назад, предстал перед разгневанным отцом, чтобы объяснить появление нестриженного задиры в доме семьи Гонсалес. Он помнил укоризненный взгляд отца, его сильную руку, которая легла на юношеское худое плечо и неожиданно ворвавшегося, словно летний ураган, мальчишку, такого же высокого, но более крепкого от долгой работы в автомастерской. Он помнил изумленное лицо отца, когда незнакомый ему юнец, которого он обозвал нестриженным задирой, вступился за Марко. Он защищал Марко каждый раз. Он хлопал его по спине, когда побеждал в велосипедной гонке. Он посвящал ему стихи, подписываясь загадочным «Э.М».       Зазвучала музыка, и по церкви прокатился восторженный вздох. Хелен, которую за руку держал отец, шла, опустив голову, скрывающуюся под белой фатой. Молочное платье струилось и переливалось. Лиловые от стеклянного купола тени прыгали по ткани, расшитой и узорчатой. Синьор Бьянко передал узкую ладонь дочери Марко и смахнул выступившие слезы. Джузеппе занял место рядом с женой и Андреа Гонсалесом.       В свете тающих от жара свечей Марко посмотрел на Хелен, смущенную, но счастливую. Такой Гонсалес видел ее впервые. Ее поведение всегда менялось ежесекундно: сначала соблазнительница, затем беззащитная девочка, не желающая, чтобы он уходил, и вот теперь в ней начинало проявляться что-то скромное и невинное.       Они опустились на колени, и священник, прочистив горло, прочел первую молитву: — Вспомни, Господи, Боже наш, рабов Твоих, участников брачного торжества, собравшихся ради радости этой. Вспомни, Господи Боже наш, раба Твоего Марко и рабу Твою Елену и благослови их! Дай им плод чрева, прекрасных детей, единомыслие душевное и телесное. Возвысь их как кедры ливанские, как виноградную лозу ветвистую. Даруй им семя в колосе, чтобы, имея всякое довольство, изобиловали они всяким делом добрым и Тебе благоугодным.       Армандо, стоявший за спиной Марко, выдохнул. Долорес бросила на него мимолетный взгляд. Быть свидетелями было для них большой честью. — Имеешь ли свободное и твердое намерение стать женою того, кого ты видишь здесь перед собою? — спросил священник и отеческим взором глянул на Хелен. — Да, — кротко ответила девушка, и ее щеки порозовели, когда она услышала приглушенные всхлипы матери. — Не связана ли обещанием брака с кем-нибудь другим? — Нет, — сказала Хелен и украдкой посмотрела на Бруно, сидевшего во втором ряду рядом с женой и двумя детьми. — Нет, — еще раз повторила она.       Священник склонил голову к Гонсалесу. — Имеешь ли свободное и твердое намерение стать мужем той, кого ты видишь здесь перед собою? — Да, — хрипло произнес Марко, и гости склонились, чтобы расслышать его ответ. — Не связан ли обещанием брака с кем-нибудь другим?       Марко медлил. Сердце грозилось сломать ребра, выстукивая быстро и бешено. По виску скатилась капля пота, впитавшаяся в воротник белой рубашки. Армандо неуверенно переступил с ноги на ногу — он впервые видел старшего брата таким. Священник повторил вопрос. Тихо, словно понимал, каким будет ответ. Андреа Гонсалес неодобрительно покачал головой и опустил взгляд. Барбара сжала его костлявую ладонь и устало улыбнулась. Марта, сидевшая рядом с матерью, шептала молитву, уткнувшись в ее плечо и вытирая слезы шелковым платком, который ей когда-то подарил тот, чье имя отец не выносил.       Миллер, стоявший возле тяжелых резных дверей, выдохнул. Риччи хмыкнул; он знал, что Марко никогда не пойдет на поводу у собственных чувств, какими бы сильными они не были. Долг и честь семьи — первое, о чем задумывался старший сын Андреа Гонсалеса, поэтому отец, сейчас от нетерпения поджимавший губы, мог гордиться. Санти, бывший в нескольких метрах от Миллера, как-то неопределенно пожал плечами, ответив на собственный немой вопрос. — Не связан ли обещанием брака с кем-нибудь другим? — повторил священник, и Марко прикрыл глаза. Перед ним, словно в утреннем тумане, стоял он. Его зеленые, как изумруд, глаза. Длинные русые волосы, всегда собранные в хвост. Точеная шея, широкие плечи и сильные руки, изрытые шрамами от тяжелой жизни, о которой Марко знал. Знал, но не говорил, боясь спугнуть его, похожего на редкую робкую бабочку, взмахивающую крыльями, стоит ловцу осторожно протянуть к ней руку.       По залу прокатился шепот. Марко поднял взгляд, полный сомнений, разрывающих внутренности на части. На Гонсалеса были устремлены десятки обеспокоенных лиц. Шорохи, чужие голоса, бегающие глаза, свинцовыми ладонями прижимавшие его к холодной мертвой земле, давили на кровоточащее сердце. Еще несколько трепыханий, и оно раскололось, словно хрустальная ваза, под напором немого осуждения. Секунда, и Марко ответил. Ответил так, как того требовали его отец и сотни других масок, которые никогда бы не приняли истину. Истину грядущей вечности.