Истина грядущей вечности

      Томас громко рассмеялся. Эрик корчил смешные рожицы, подбрасывая его на руках. Рыжие волосы закрутились в забавные пружинки, по детскому лицу расползлись бледные веснушки. Томас поморщил нос, ощущая табачный дым, исходивший от Эрика, но продолжил хохотать, когда Моретти изобразил поросенка, хрюкая и нелепо повизгивая. — Эрик, — Кей покачала головой, начищая тарелки до блеска, — ты ведешь себя, как ребенок. — От ребенка слышу, — хмыкнул он и, посадив Томаса к себе на колени, подхватил ложку с макаронами. Кей цыкнула и отмахнулась от него полотенцем. Эрик усмехнулся.       Кей, невысокая и стройная девушка, выросла в приюте среди грубых и язвительных детей. Она выглядела жизнерадостной мышкой в окружении злых и скалящихся котов. По выходным, когда присмотр за воспитанниками становился недостаточно хорошим, Эрик через острый забор пробирался в угол, купающийся в тени исполинского каштана, и поджидал нерасторопную и скромную Кей, в розовом платье похожую на маленькую куклу. Эрик приносил сестре печенье, которое ему удавалось незаметно стянуть с витрины булочной, или орехи, которые бедный поп раздавал бесплатно возле какой-то обвалившейся церкви. Разглаживая складки платья и сметая крошки, Кей что-то щебетала, словно крошечная птица, и изредка смеялась, когда Эрик отгонял противных насекомых, кружащих над ее головой. Минут через десять, когда няньки начинали искать пропавшую девчушку, Эрик целовал сестру в лоб и, подтягиваясь на длинных руках, скрывался за оградой. Кей долго смотрела на металлические шипы, которыми был украшен забор, а после, приходя в свою тесную комнату, долго плакала, вспоминая зеленые глаза и вьющиеся русые волосы старшего брата.       Томас, продолжая сидеть на коленях Эрика, перехватил ложку и начал мешать слипшиеся макароны, что-то бурча себе под нос. — Томас, — воскликнула Кей, — перестань, это тебе не игрушки.       Обернувшись, рыжеволосый мальчишка показал матери язык. Эрик рассмеялся и взлохматил ему волосы. Томас запрокинул голову и улыбнулся, показав ровные молочные зубы. — Это все твое влияние, — сказала Кей и щелкнула Эрика по лбу. — Неправда, — Эрик выпятил нижнюю губу и отвернулся. Томас исподлобья посмотрел на мать и, не выговаривая некоторые буквы, пролепетал: — Не обижай дядю Эрика, — отвернулся следом. Кей фыркнула и, подхватив сына на руки, поцеловала его в щеку. Томас замотал головой и почти разревелся, но умолк, стоило Эрику сказать: — Эй, ковбой, ты должен уважать свою маму. Она тебя очень любит, так что не вздумай ее обижать. Иначе я узнаю и больше не возьму тебя на станцию, чтобы смотреть на поезда.       Томас покраснел. Он чмокнул Кей куда-то в подбородок и спрятал смущенное лицо на ее плече. Девушка спустила сына на пол и, еще раз погладив по голове, отвела к лестнице, ведущей на второй этаж, где располагались их небольшие спальни. Томас затопал по ступеням. Кей домыла последнюю тарелку и, насухо протерев ее, внимательно посмотрела на брата. — Кевин искал тебя, — сказала она, опустив голову. — Говорил что-то про долг. Эрик… — девушка сжала в руках полотенце, — что произошло между вами? Почему ты практически каждый месяц выплачиваешь ему такие деньги? — Кей, тебе не о чем беспокоиться, — Эрик крепко обнял сестру, поцеловав ее в русые волосы. — Там, — он указал на черную сумку, лежащую под стулом, — нужная сумма. Сегодня ночью я отдам ему абсолютно все. Уже через месяц мы будем далеко отсюда. Как насчет Бразилии, а? — Эрик улыбнулся, и от его безумной улыбки у Кей засосало под ложечкой. — Или где-нибудь в Сингапуре? Говорят, там хороший климат. — Эрик, откуда у тебя деньги? — Кей сжала чужое лицо в своих узких ладонях. Она внимательно посмотрела в глаза Эрика, пытаясь отыскать хоть каплю прежней рассудительности. — Одолжил у старого приятеля, — уклончиво ответил он, выпутываясь из ее объятий. — У него? — Может быть. — Я слышала, как солдаты говорили о предстоящей свадьбе, — Кей почувствовала, как по спине пробежали мурашки, когда Эрик метнул на нее опасный взгляд. — Он женился, верно? — Да, — сухо проронил Эрик. — Я понимаю, тебе больно, но… — голос Кей дрогнул, и она умолкла на полуслове. Тело Эрика было напряжено. Конечности подрагивали, словно мужчина хотел наброситься на нее и разорвать в клочья. Эрик усмехнулся. Безумная ухмылка, которая заставила Кей сделать несколько шагов назад, заиграла на губах мужчины. — Больно? — хмыкнул Эрик. — Больно — это когда отец избивает тебя кожаным ремнем только потому, что ты принес ему чай в другой кружке. Когда тебе приходится горбатиться в автомастерской восемнадцать часов, потому что какой-то ублюдок поставил тебе счетчик. Когда тебя уродуют ножом всякий раз, как ты заикнешься о своем прошлом. Больно — это когда ты опустился на самое дно, помогая другим. — Эрик, я… — Кей положила руки ему на плечи и заглянула в глаза, в которых плескалась тоска. — Хватит. — Эрик оттолкнул сестру. Подхватив сумку, он хлопнул дверью, исчезнув в вечернем сумраке.

***

      Кевин открыл алюминиевую банку и цыкнул, когда пивная пена брызнула ему на руки. Он сделал глоток. Обернулся: в гараже, среди пыльных бутылок и ржавых инструментов, стоял почерневший от копоти байк. Кевин, по утрам бродивший среди острых железок и провонявшей чем-то резины, начал собирать собственный мотоцикл после того, как стащил у Кей какой-то журнал. Она подбирала каждую бумажку, чтобы получить с них жалкие центы. Кевин иногда помогал ей отвозить огромные коробки, а иногда — нет. Сплевывал себе под ноги серую от пепла слюну и, надвинув капюшон на самые глаза, скрывался где-то в гараже под очередной развалившейся тачкой.       Кевин, сделав последний глоток, смял банку и швырнул ее куда-то в груду другого мусора, где валялись пустые сигаретные пачки, использованные кем-то дешевые презервативы и одноразовые шприцы. Кевин потянул за шнурок, весь обросший липкой паутиной. Лампочка, которую он каждый раз задевал головой, зажглась. По стенам разбежались мелкие пауки и еще какие-то ползучие твари. Кевин, сбросив с пропотевшего тела футболку, присел на корточки и, схватив треугольную отвертку, начал закручивать хлипкий болтик. Металл неприятно скрипел и холодил мозолистую кожу ладоней. Кевин, оттерев пот со лба, продолжил перебирать инструменты и изредка поворачивал голову, когда, как ему казалось, кто-то стоял у него за спиной.       Шорох.       Кевин обернулся. Никого. На пыльной дороге, ведущей к автомастерской, он различил длинные следы, оставленные явно каким-нибудь верзилой с красным лицом. Кевин обошел несколько заброшенных гаражей, заглянул в сумрачные переулки, пропахшие мочой и спермой, постучал по закрытым покосившимся дверям и, получив лишь пьяное «Проваливай!», вернулся обратно. Кевин качнул влажной головой. Снова, откуда-то с бетонной лестницы, тянущейся по стене и ведущей на крышу склада, где обычно хранились старые газонокосилки и сломанные лопаты, послышался шорох. Кевин различил отчетливые шаги. Тяжелые, словно их обладатель носил увесистые берцы с толстой подошвой. Перехватив гаечный ключ, Андерсон занес его над головой и выпрыгнул, чтобы ударить.       Заблудившиеся наркоманы или пьяные подростки с ударившим в голову максимализмом частенько ошивались возле складов и гаражей. Если первых можно было прогнать обычным ударом треснувшей метлы, то юнцов, которых, следуя закону, бить-то и нельзя, Кевин обходил стороной. Они, собравшись в маленькие компании, пьяно улюлюкали и громко смеялись, услышав идиотскую шутку про голубую ель. Подростки курили, плевались или, что еще хуже, начинали приставать к недовольным рабочим, которые сдерживались, чтобы не надрать смельчакам задницы. Иногда юнцы получали, и приезжала полиция — блюстители закона и правопорядка. Они опрашивали каждого и, чего Кевин боялся больше всего, осматривали гаражи. Под пыльным бутылками, в которых когда-то плескался дешевый бензин, Кевин прятал шуршащие свертки с кокаином. Он толкал белый порошок местным барыгам и, получая собственный процент, спускал все на пиво и сигареты. Иногда подростки, хлебнув для смелости больше положенного, забирались к нему и клянчили дозу. Кевин швырял им в лицо обычный мел. Прознали они довольно быстро и начали пробираться в гараж, когда он уходил на ленч в дешевый ресторанчик на углу. Узнав об этом, Кевин стал поджидать всякого, кто посмеет переступить порог.       Гаечный ключ ударился о кирпичную стену с громким звуком. Кевин выдохнул. Эрик, откинув голову назад, хмыкнул. — Неужели зеленые человечки привиделись? — насмешливо спросил он и осторожно отодвинул от своего лица тяжелый инструмент. — Сука, — цыкнул Кевин. — Какого черта тебе всякий раз нужно подкрадываться ко мне со спины? — Полегче, — похлопал его по спине Эрик. — А то, глядишь, от стресса волосы поседеют. На Дейенерис Таргариен ты мало чем будешь похож, — он засмеялся. Кевин скрипнул зубами, отчего на щеках проступили желваки. — Скорее на орка из Средиземья. — Кончай уже, — огрызнулся Кевин. — Мы бредем чрез мглистых гор хребет в пещеры, где не брезжит свет. Наш путь лежит сквозь тьмы гранит, чтобы найти злато в пути, — протянул Эрик и тряхнул волосами. В зеленых глазах блеснул огонек, и Кевин понял: живость, исходившая от Моретти, напускная. Эрик, если бы это потребовалось, был готов к драке, из которой явно вышел бы победителем. Такой уж у него был нрав. — Пиво будешь? — спросил Кевин, натянув футболку. Только сейчас он заметил тяжелую спортивную сумку, висевшую на плече Эрика. — Переезд? — Ага, — кивнул Эрик. — Подумываю перебраться в Голливуд. Глядишь, за мое смазливое личико мне что-нибудь перепадет. — Придурок, — фыркнул Кевин и бросил холодную пивную банку. Эрик без труда поймал ее. — На вкус как собачье дерьмо, — сказал он и скривил губы. Пораскинув извилинами, он сплюнул желтую жижу на грязный пол. — И много же ты его перепробовал, раз стал таким… — Кевин рыгнул и махнул рукой, пытаясь подобрать нужное слово. — Гурманом? — Именно, — Кевин откашлялся и выбросил банку, в которой булькало пиво. — Действительно, — сказал он, — какое-то дерьмо.       Кевин закурил. Эрик дождался, пока дотлел окурок, который тот по привычке жевал, и бросил к его ногам сумку. — Мне твое шмотье не нужно, — сказал Кевин, поджав губы. Он чувствовал, что сейчас, именно сейчас, внутри оборвется какая-то ниточка, завязать которую будет уже невозможно. — Открой, — голос Эрика звучал совершенно невозмутимо, и все же в этой небрежности было нечто ужасающее. Именно в этот миг Кевин ощутил такой страх, какого он не знал с самых тюремных подмостков. Впервые он осознал предназначение всех этих мужчин, которые невидимыми тенями стояли за спиной Эрика, ощутил силу, брошенную против него. Эрик все еще не трогался с места. — Ладно уж, — встрепенулся Кевин. — Не шуми только.       Кевин, устыдившись своей внезапной трусости, покрепче уперся ступнями в пол. Не сомневаясь в своей безупречной координации, он схватил отвертку в правую руку и подскочил, чтобы всадить ее Эрику в лицо, в надежде угодить ублюдку в глаз. Он распрямился, как пружина, рука пошла по дуге назад, весь торс резко крутнулся, но тут Кевин с удивлением обнаружил, что Эрик без труда отступил за пределы досягаемости. Спокойно смерив его взглядом, он проронил: — Всякий имеет право один разок попытать судьбу. Ты своим шансом воспользовался. Теперь, будь добр, перестань вести себя, словно трусливая шавка.       Вжикнула молния. Кевин оторопел. Под его влажными и грязными ладонями лежали деньги. Зеленые баксы, собранные в толстые стопки. Кевин разорвал одну зубами и, выхватив купюру, поднес ее к солнцу. — Сто восемьдесят штук, — сказал Эрик. — Как и договаривались. — Значит, — хмыкнул Кевин, — слухи, которые о тебе ходили, оказались правдой? Прогнулся под Гонсалеса, чтобы выплатить мне должок? — Это тебя ебать не должно, — Эрик приблизился к нему. — Теперь только попробуй подойти к Кей или Томасу, — он схватил раскладной нож, лежавший в кармане, и приставил острое лезвие к чужому горлу. — Я отрежу тебе яйца и заставлю проглотить. А после, — нож опасно чиркнул по коже, — ты сожрешь собственное дерьмо и запьешь его своей же кровью. Надеюсь, дошло с первого раза?       Кевин кивнул.

***

      Черный «Шевроле» обогнул Малхолланд-Драйв и выехал на бульвар Уилшир. Водитель мерно покачивал головой в такт музыке. Риччи, высунув руку из окна, стряхнул пепел на дорогу и усмехнулся. — Дерьмовое место он выбрал для встречи, — сказал он и зажевал окурок. — Прав был все-таки этот сукин сын Моретти: Коломбо — тот еще ублюдок.       Риччи рассмеялся, но гогот быстро перешел в хриплый кашель, а после — в нелепое кряканье, когда автомобиль подпрыгнул, проехав по лежачему полицейскому. — Поаккуратнее, ковбой, — фыркнул caporegime. — Не дрова везешь.       Водитель кивнул.       Ресторан, в котором Коломбо дожидался дона Гонсалеса для переговоров, находился в Венисе, прибрежном районе Лос-Анджелеса, прославившимся своими богатой ночной жизнью и множеством развлечений. Молодежь стекалась сюда, словно жалящие пчелы — на сладкий мед. Желтый песок, пенистые волны Тихого океана и темно-зеленые пальмы, отбрасывающие причудливые тени. Бары с неоновыми вывесками, в которых танцовщицы трясли своими голыми грудями за символическую плату, богатенькие барыги, готовые толкнуть товар любому сопливому щенку при деньгах, и проститутки, заманивающие ошарашенных туристов, словно сирены, привлекающие заблудших моряков. Ночью, при свете неоновых ламп, Венис сиял ярче, чем днем — под палящими лучами солнца. — Остановись-ка, — сказал Риччи, хлопнув водителя по плечу. Марко бросил на caporegime раздраженный взгляд, и Леон добавил: — Мне нужно отлить. — Che cazzo, — буркнул Бруно, сидящий по правую руку от дона Гонсалеса. — Никогда не понимал твою привычку гадить в кусты, Леон. Мы не дикари. — Говори за себя, — хохотнул Риччи и прикрыл автомобильную дверцу. Через щелку проникал легкий ветерок, который приносил ароматы морской соли и раскаленного песка. — Почти на месте, — сказал Армандо и почесал подбородок, заросший темной щетиной. — Армандо, помни, что я сказал тебе перед поездкой, — Марко был немногословен. Он сухо поприветствовал своих людей, а после, уже сидя в душном салоне, окутанном тяжелыми запахами одеколона и пота, молчал, иногда посматривая на наручные часы. — Я помню, — кивнул Армандо и поправил воротник белой, выглаженной рубашки.       Дон Гонсалес получил короткое письмо — всего несколько строк — и маленький деревянный ящик. Марко понимал, что Раффаэль Санти вовсе не бездельничал где-нибудь в «Whisky a Go Go», рассматривая длинные ноги танцовщиц и их короткие юбки. Исчезновение его первого caporegime, точно единственный кусок кровянистой говядины среди голодных кобелей, всколыхнуло итальянский клан Гонсалес. Марко, разглядывая посиневший отрезанный мизинец и перстень, забрызганный кровью, подавил в себе зародившееся желание приставить глок 17 к голове Уокера. Он знал, что убийство Санти — дело рук главы Шести тиранов, несмотря на то, что маленький ящик передал человек Стефано Коломбо. Гонсалес подозревал, что отмщение не заставит себя ждать. Но единственный, кто подходил на роль будущей жертвы, был относительно цел, не считая мелкой ссадины на подбородке.       Миллер был первым, кому солдат Коломбо передал ящик. Рик понял, что это было немое предупреждение. Теперь он должен был ходить и оглядываться, дрожать от каждого шороха, думая, что в скором времени Шестерка тиранов доберется и до него. Миллер передал коробочку с письмом дону Гонсалесу и, несмотря на цыкнувшего Бруно, остался в угловом кабинете, чтобы убедиться окончательно — Санти мертв, а Шестерка тиранов готова развязать кровавую войну. — Коломбо будет ждать меня сегодня в ресторане на Венисе-Бич, — сказал Марко. — В девять часов. — Это ловушка, — Бруно перечитал письмо и передал клочок Миллеру. Тот бегло пробежался по буквам и кивнул. — Я знаю, — хмыкнул дон Гонсалес. — И он знает, что я знаю. Это будет прекрасный шанс, чтобы прищучить гребаного итальянца. После его смерти неприятностей станет меньше. — Наоборот, — Риччи качнул головой. — Ты взбаламутишь абсолютно всех. Спасибо тебе скажут только те, кого Коломбо крякнул лично. Марко, ты уже висишь на крючке. Или ты думаешь, что Уокер и Коломбо расцелуют твою задницу, когда узнают, что Эмилио Бразини ты убил только потому, что он косо посмотрел на твою сучку? Марко, ты ведешь себя, как пубертатный подросток. Правда вместо Ланы Роудс ты дрочишь на какого-то вшивого сопляка с грязных подмостков. — Риччи, — осадил его Бруно. — Я просто говорю то, о чем большинство здесь предпочитают молчать, — Леон поднялся, и от его грузного тела заскрипел пол. — Я лишь скажу им, что Эмилио Бразини стал жертвой собственной наркозависимости, — Марко разорвал письмо на несколько частей. — Он побрезговал данным мною словом и поплатился за это. Со мной поедут Бруно и Армандо. Риччи, — обратился он к помедлившему caporegime, — как и мой отец, я даю тебе право выбора.       Леон, провозившись с ширинкой дольше обычного, сел в салон и захлопнул дверцу. «Шевроле» тронулся. На этот раз мягко, без тарахтения и ощутимых подскоков на каждой гальке. — Передай малышу Моретти, — Риччи снова закурил, — что он тоже виноват. Я всегда знал, что он — отбитый на голову безумец, но никогда бы не подумал, что он завяжет Широкому Сэлу глаза платком с гноем. Говорят, Бразини корчился в муках, пока не окочурился окончательно. Сепсис, мать его. — Скажешь ему это лично, — произнес Марко, и в его голосе не проявилось ни единого чувства. Он был, словно мраморная статуя, холодным и неподвижным. Гонсалес изредка бросал задумчивые взгляды на Бруно, по лицу которого быстро бежали капельки пота, несмотря на открытые окна и прохладный ветерок, приносящий шум волн. Consigliori промокал лоб шелковым платком, а после прикладывал к голове не менее влажную ладонь, чтобы охладить разгоряченную кожу. — Ну уж нет, — хохотнул Риччи. — Я не приближусь к твоей принцесске и на пушечный выстрел. Эрик перережет мне глотку раньше, чем я выговорю слово «cazzo».       Марко поморщился, услышав насмешливое «принцесска», но сухо улыбнулся, одними уголками поджатых в нетерпении губ. Гонсалес внимательно посмотрел на напряженного Армандо, плечи которого била мелкая дрожь. Сейчас Марко понимал, какую ошибку допустил, взяв младшего брата с собой. Армандо был не единственным свидетелем переговоров итальянских донов. Но именно он, решил Гонсалес, должен был присутствовать рядом с ним сегодня ночью. Стоя за его спиной в тени и разглядывая коренастые фигуры и суровые лица.       Марко никогда не боялся смерти. Более того, он смело, с некой насмешкой во взгляде, смотрел ей в лицо и скалился, ожидая, когда она наконец протянет к нему своих холодные, как сталь, руки. Сегодня она могла бы подобраться к Гонсалесу намного ближе. Могла бы схватить его за горло и отправить в самое пекло. И тогда, думал Марко, разглядывая младшего брата, семье понадобился бы новый дон.       Колеса «Шевроле» скользнули по гравию. Водитель заглушил двигатель и выбрался из автомобиля первым — он должен был открыть дверь перед доном Гонсалесом и его consigliori. Марко, оправив черный плотный пиджак, кивнул подошедшему Луиджи Руссо и его телохранителю. Consigliori дона Коломбо презрительно оглядел Гонсалеса и Риччи и бросил короткий взгляд на Бруно, что не понравилось наблюдательному Марко.       На улице не было видно ни души; за столиками в ресторане доедали поздний ужин немногие запоздалые посетители. Марко опасался, что телохранитель, маячивший за спиной Руссо, последует за ними, но нет, он остался рядом с водителем Гонсалеса, предложив сигарету и указав куда-то вдаль, на океан.       Уселись за единственный круглый стол — занять один из столиков, разделенных перегородками, Коломбо отказался. Кроме них, в ресторане оставалось теперь всего двое посетителей. Не Итальянцем ли подсажены, промелькнуло в голове у Марко. Впрочем, это было неважно. Все равно не успеют вмешаться, все слишком быстро кончится.       Коломбо заинтересованно осведомился: — Как здесь итальянская кухня, ничего?       Гонсалес обнадежил его: — Возьмите телятину, такой вам больше нигде не подадут в Лос-Анджелесе.       Появился официант с бутылкой вина, откупорил ее. Налил до краев три бокала. Как ни странно, выяснилось, что Коломбо не пьет. — Наверное, из всех итальянцев один я трезвенник, — сказал он. — Насмотрелся, сколько стоящих людей погубило это зелье.       Марко хмыкнул и пригубил красного вина. Он ощущал тяжесть кожаной кобуры, висевшей у него на поясе. Его не стали обыскивать, значит, действительно, этот поздний ужин мог бы оказаться для него последним. Гонсалес оправил пиджак, и Руссо скосил предупреждающий взгляд, увидев очертания металлической рукояти. Армандо, сидя по правую руку от старшего брата, последовал его примеру и попробовал вино. Поморщился, когда почувствовал кисло-сладкий привкус, исчезнувший где-то в желудке. — О чем я и говорил, — хохотнул Коломбо. — Вино — наш друг, но в нем живет коварство: пьешь много — яд, немного пьешь — лекарство. — И все-таки персы были отнюдь не глупыми, — сказал Марко. — Но перейдем к сути дела. Я получил ваш подарок, дон Коломбо. В письме говорилось, что переговоры нужно провести безотлагательно — и вот я здесь. — Прежде всего поймите, дон Гонсалес — все, что случилось между нашими caporegimes, имеет сугубо деловую подоплеку. Стал бы я вырезать ваших солдат, если бы кто-то из них нагрубил моим? Зачем же? Конечно, в жизни мы вынуждены наступать друг другу на горло, но что это за жизнь, если за мелкую ссору кто-то готов заколоть всю твою семью, словно какой-то дикарь? Поверьте, дон Гонсалес, поскольку я себя уважаю и никогда не допущу, чтобы мне вредили, произошло то, чего и следовало ожидать. Голова вашего caporegime — за голову моего. Прибавлю, что я действовал с одобрения — пусть молчаливого — всей Шестерки тиранов Лос-Анджелеса. — Как вы могли заметить: я не питаю к вам, дон Коломбо, лютой ненависти. Никто из семьи Гонсалес и словом не обмолвился о смерти первого caporegime. Признаю, его потеря стала для нас весомым ударом под дых, но, как вы уже успели выразиться, это жизнь, в который мы вынуждены бороться за место под солнцем. — Рад, очень рад, что мы смогли найти общий язык, — глаза Коломбо испытующе блеснули. Он протянул руку и грубо схватил Марко за ворот черной рубашки. Гонсалес с достоинством поджал губы.       Звякнули столовые приборы, крякнул Леон Риччи, на которого навалилось сразу несколько солдат, подоспевших с кухни. Все это Гонсалесу не нравилось. Без причин — не нравилось, и точка. Он взглянул на мужчину, сидящего за столиком напротив и продолжающего жевать салат, словно не перед ним разыгрывалось опасное представление. — Теперь можно и поговорить, — сказал Коломбо со вздохом облегчения. — По-настоящему поговорить.       Коломбо подался к нему всем телом. Под прикрытием столешницы Марко расстегнул пиджак, напряженно вслушиваясь в речь другого дона. Сейчас она для него звучала как полная тарабарщина. Он не понимал ни слова. Кровь гулко стучала в висках, несмотря на его невозмутимое выражение лица. Правая рука под столом подползла к пистолету и вытянула его из кобуры. Подошел официант принять заказ, Коломбо повернул к нему голову. Левой рукой Марко отпихнул от себя стол, правая вскинула пистолет чуть ли не к самому черепу Коломбо. Итальянец обладал невероятной реакцией — не успел Марко шелохнуться, как он уже отпрянул прочь. Но Марко был моложе, его рефлексы сработали быстрей, и он успел спустить курок.       Прогремел выстрел, эхом отразившийся от стен ресторана. Никто не шелохнулся: официант продолжал стоять над доном Коломбо, два поздних посетителя не обратили никакого внимания на перестрелку и свист пуль в нескольких сантиметрах. Марко не видел ни разбрызганной по полу крови, ни корчащегося в муках умирающего Стефано. Наоборот, итальянец живо подскочил на ноги и перехватил предложенный солдатом пистолет. Тотчас у Марко возникла безотчетная уверенность, что он промахнулся. Первый раз в жизни. В последний миг, прежде чем пуля раздробила ему кость, Гонсалес обернулся, чтобы нырнуть за отброшенный стол, и увидел, как жизнь угасает в глазах его младшего брата. Угасает, как гаснет пламя свечи.