Истина грядущей вечности

      Вот уже год, как черный червь измены точил сердце Вито Бруно.       Он всегда был верен Андреа Гонсалесу. С молодости он привык ему подчиняться, искренне признавал его лидерство. И Марко, следуя примеру собственного отца, с самого начала существования «новой» империи объявил, что Бруно находится с ним на равных, в отличие от других подчинявшихся ему начальников — Санти, Риччи и Миллера. Однако Марко был настолько сильной личностью, что о равенстве с ним не было и речи: руководил кланом он, и Бруно безоговорочно это принимал.       Марко был самым храбрым. В тактике ведения семейных дел он не имел себе равных, со времен Андреа Гонсалеса не было такого человека, которого бы так любил народ, укрывавшийся крылом итальянского клана. Идеалист и романтик, он был способен на самую невероятную хитрость, что восхищало всех подчиненных. Но у Марко были недостатки, и Бруно пытался их исправить.       Марко настаивал, чтобы не меньше трети всего дохода семьи отдавать солдатам, а Бруно говорил ему: — Либо ты разбогатеешь, либо тебя будут любить. Но неужели ты думаешь, что солдаты встанут под твое знамя, как когда ставали за твоего отца? Никогда. Они будут боготворить тебя, беря у тебя деньги, спрячут, когда тебе негде будет укрыться, никто из них не выдаст тебя. Но жертвенников среди них нет.       Бруно был против того, чтобы полагаться на заверения донов Уокера и Коломбо. Он был против помилования для Моретти и его прихвостней. Марко надеялся, что Шестерка тиранов не сможет разгадать его замысел, Бруно же предупреждал его: — Никогда они тебе не простят, и дон Уокер не тот человек, чтобы делить с тобой власть. Ты можешь пристрелить Моретти, выполнив данное тобой обещание, или же умрешь, прославившись как отъявленный лжец. Если твоя жертва будет единственной — не такой уж плохой конец — для семьи по крайней мере.       Но Марко не слушал его, и Бруно затаил обиду — тогда-то в нем и зародился тайный червь предательства. — Вместо того, — сказал он, сидя перед доном Уокером, — чтобы развязывать кровавую войну, можно сделать все довольно-таки чисто. Предположим, что Стефано Коломбо не будет согласен с нынешним раскладом — оба его caporegimes были убиты. Тогда, как истинный итальянец, он захочет отомстить. Око за око. Из игры, словно пешка, исчезнет Раффаэль Санти, — Бруно кивнул на бездыханное тело за своей спиной. — Дон Коломбо отправит Марко небольшой подарок — мизинец и короткое послание с предложением переговоров. Марко хоть и выглядит дерзким глупцом, но таковым не является. Он сразу поймет что к чему. — Хотите сказать, что дону Коломбо придется убить Марко? — хмыкнул Уокер, и в его глазах зажглась искра вожделения. — Отнюдь, — Бруно качнул головой. — Иначе солдаты клана Гонсалес не примкнут к вам. Дон Коломбо лишь должен будет сделать вид, что целится в Марко. Тогда как один из его телохранителей выстрелит в Армандо. — Армандо? — Уокер нахмурил брови. — Он даже не является полноценным членом преступной семьи. Его смерть не принесет никакой выгоды. — Ошибаетесь, — consigliori сухо улыбнулся. — Армандо, как известно, младший брат Марко. Для итальянцев семья превыше всего. Не пройдет и дня, а Гонсалес уже кинется на вас, словно сорвавшийся с цепи кобель. Тогда можно будет покончить и с Миллером, а после — со всей семьей. — Вы не упомянули о Леоне Риччи. Он примкнет к нам или, что называется, примет собственную пулю? — Мне нравится этот сукин сын Риччи, — хрипло рассмеялся Бруно. — Но он никогда не присоединится ни к одному из вас. Поэтому, как бы прискорбно то ни было, его придется устранить с шахматной доски. — Как пешку, — хмыкнул Уокер. — Именно, — Бруно кивнул. — Как пешку.

***

— Армандо! — крикнул однажды Марко и махнул рукой — это был негласный жест двух братьев.       Мальчишка с взъерошенными от летнего ветра волосами и сколотым зубом бросил шахматную фигурку и, к огромному неудовольствию Риччи, который пытался обучить его игре, побежал прочь. Армандо мчался, взметая облака дорожной пыли, спотыкаясь и заливисто смеясь. Марко остановил его и, поднеся указательный палец к губам, развернул голову брата к пруду. Внизу, рассекая водную гладь, серебристую от лучей жаркого солнца, плавали серо-зеленые утки. Они крякали, опускали длинные шеи и разбрызгивали блестящие капли. — Вон там, — Марко указал куда-то в заросли колючей травы. — Видишь?       Армандо прищурился. Среди колыхавшихся стеблей пищали крошечные птенцы. Они забавно вытягивали шеи, обросшие первым пухом, и щелкали желтыми клювами. Вокруг суетились другие утки. Та, что была с коричневатым хвостом, громко крякнула и, взмахнув крыльями, зашагала к пруду, задорно переставляя лапки. Птенцы шли за ней. Они петляли, кружились на месте и продолжали жалобно пищать, отчего у Армандо засосало где-то под ложечкой. Селезень с серой шеей шел за птенцами, подталкивая их к воде. Гладь задрожала и разошлась кругами, когда утки взбаламутили ее движением лап. — На что вы там уставились? — насмешливо спросила Барбара, приобняв обоих сыновей за плечи. — Мам, они как настоящая семья, — пролепетал пятилетний Армандо, сильнее прижимаясь к тонкому стану матери. — Да неуж-то? — женщина потрепала его по волосам. — Тогда того косого назовем Армандо — уж больно он на тебя похож. — Неправда, — насупился мальчишка, а Марко громко рассмеялся. — А вон тот, — Барбара указала на самого крупного птенца, — это Марко. Ишь как голову задирает. Вылитый старший братец, согласись?       Армандо прыснул со смеху. Марко лишь фыркнул, а после, когда младший брат икнул, расхохотался так, что на глаза выступили мелкие слезы.       Марко, стоя у окна, долго смотрел на гостей, среди которых выделялись две сгорбленные и тонкие фигуры — Барбары и Долорес. Прощание, по старинному обычаю, происходило в доме покойного. Явились все старые друзья, все приближенные. Всякий, кто подходил к гробу, крестился и качал головой, глядя на бледное лицо Армандо и его тело, от которого все еще тянулся неосязаемый запах пороха.       Особняки в Пасифик-Палисадес, принадлежавшие дону Гонсалесу, были завалены внутри и снаружи венками из живых цветов. За воротами толклись газетчики, шныряли фоторепортеры. Изредка кто-нибудь из них пробовал прорваться за ограду, но рядом тотчас вырастал человек из охраны, требуя предъявить удостоверение и приглашение. С пишущей братией вели себя вполне любезно, позаботились, чтобы ей было чем подкрепиться и промочить горло, но дальше ворот не пускали. Иные из журналистов пытались подступиться к тем, кто уже уходил, но натыкались на каменные лица и полное молчание.       Марко Гонсалес находился большую часть времени в угловом кабинете вместе с Риком Миллером, Вито Бруно и Леоном Риччи. Сюда по очереди впускали тех, кто хотел лично выразить ему соболезнование. Каждого Марко принимал с неизменной учтивостью — даже тех, кто, обращаясь к нему, называл его «дон Марко»; никто не замечал, как у него при этом с неудовольствием поджимались губы.       После, когда Риччи лично проводил Мэттью Дэвиса, в кабинет вошли Барбара, катившая перед собой кресло Андреа Гонсалеса, Марта и Хелен. — Долорес осталась на улице, — проронила горестная мать. Под темными, как угольки, глазами залегли густые тени. Кожа одрябла, тоскливая улыбка играла на ее устах. От черной одежды, в которую Барбара была укутана будто в саван, кожа казалась белее. Женщина была похожа на бесплотный дух, сошедший со ступеней склепа.       Марко подождал, пока каждый плеснет себе чего-нибудь крепкого, и тогда негромко заговорил: — Вина за гибель Армандо лежит полностью на моих плечах. Я знаю, что поступил неразумно, когда взял его с собой на встречу с доном Коломбо. Я подозревал, что Итальянец замыслил что-то против меня, — Марко замолчал, тронув правое плечо, в которое угодила пуля. Поразмыслив, он продолжил: — Впредь я буду осмотрительнее. Обещаю, что однажды погубитель моего брата будет лежать в холодной земле.       Барбара разрыдалась. Андреа положил костлявую ладонь на ее сморщенные пальцы и поджал губы. Миллер стоял за спиной Марко, опустив голову в знак извинения перед Андреа Гонсалесом. Бруно качал мыском начищенной туфли, подперев подбородок. На удивление всегда участливый consigliori сейчас молчал. Риччи курил. Он затушил окурок в стеклянной пепельнице и неспешно, растягивая некоторые слова, заговорил: — Помню, как Армандо впервые подошел ко мне. Другие дети всегда меня боялись, а он взял и подбежал, дернув за штанину. Я учил его играть в шахматы, правда, Марко частенько отвлекал его по пустякам: то утки баламутят воду в пруду, то соседский мальчишка запускает воздушного змея, то еще что. Армандо был славным, я бы даже сказал, слишком правильным для этого мира. Никогда не дрался, носа не задирал, за девчонками, правда, увивался постоянно, но я всегда прощал ему эту маленькую шалость. Вырос, возмужал, женился. Жаль только, не увидел своего сына. Ну или дочь, время покажет, — Риччи качнул головой и смолк. — Долорес ему даже сказать не успела, — всхлипнула Марта и спрятала раскрасневшиеся глаза на плече матери. — Все слишком быстро закрутилось. — Сейчас он уже далеко, — обреченно сказала Барбара и перекрестилась. — Но я чувствую: у него все хорошо. Материнское чутье-то не обманешь. — Мы пробудем в Лос-Анджелесе еще три дня, — проронила Марта. — Надеюсь, не стесним тебя, Марко. — Вы всегда будете самыми желанными гостями в моем доме, — грустно улыбнулся он и сжал подрагивающие пальцы Хелен на своем плече. Девушка, облаченная в черное платье и шелковый платок, утирала выступившие слезы. Андреа Гонсалес, не проронивший ни единого слова, смотрел на Марко тяжелым взглядом, который холодил кожу. — Выйдите, — сказал он. — Я хочу поговорить с Марко, — все поднялись. — Бруно, останься.       Consigliori почтительно склонил голову и остановился в нескольких шагах от кресла, в котором, словно настоящий дон, восседал Андреа Гонсалес. Из кожаного дипломата, потрепанного временем, он вытащил бумажный сверток, заключенный в шуршащий пакет. Андреа развернул бумагу и передал ее старшему сыну. — Я хочу, — начал он, — чтобы ты использовал этот документ, когда придет подходящее время. О его местонахождении должны знать только ты и человек, которому ты по-настоящему доверяешь, — Андреа не упомянул Бруно. Он видел, как по крупицам, словно песчинки на ветру, разлеталось доверие между consigliori и Марко. — В скором времени, когда Уокер посчитает себя достаточно сильным, он развяжет кровавую войну. Шесть тиранов выступят против клана Гонсалес. Ты и твои люди понесут огромные потери. Послушай меня, Марко, завещание станет надежным подспорьем для семьи.       Документ, который Андреа Гонсалес назвал «завещанием», был плотной бумажкой, исписанной с двух сторон. Иногда мелкие буквы находили друг на друга, и Марко щурился, чтобы разобрать строки. Бруно в нетерпении поджал губы и неслышно цыкнул, когда Марко, скрутив бумагу, спрятал ее в ящик стола, который закрыл на ключ. Отмычка исчезла в кармане пиджака, плохо скрывавшего тугой бинт, перетягивающий плечо. — Бруно, я никогда не сомневался в твоей преданности, — сказал Андреа, внимательно посмотрев на бледное лицо consigliori. — Но Марко должен сам принять решение. Я не знаю, увидишь ли ты документ, но заверяю тебя: мой сын умен и он никогда бы не стал сомневаться в тебе только из-за личной неприязни.       Вы плохо знаете своего сына, подумал Бруно, но это к лучшему. — Через десять минут нужно отправляться на кладбище, — подметил Риччи, приоткрыв дверь и заглянув в кабинет.       Настало время отправляться на кладбище — время предать останки младшего сына четы Гонсалес земле. Марко взял под руку Марту и вместе с нею вышел на аллею, запруженную толпой провожающих. За ним последовали caporegimеs, а дальше — тьмы маленьких людей, с которыми Армандо успел завязать знакомство. Здесь и там мелькали лица тех, кто был ему врагом при жизни, — тоже пришли проводить в последний путь.       По правую руку Марко сопровождали Барбара с инвалидным креслом Андреа и Долорес. Шелковый платок скрывал аккуратно подобранные волосы. Она придерживала рукой еще не округлившийся живот, где билось чужое маленькое сердце. Казалось, Долорес не замечала ничего вокруг: ни Хелен, утешавшую ее, ни незнакомцев, шептавших молитвы. Для нее все утонуло в непроглядном сумраке, где она шла с незажженной спичкой в узкой ладони. И все же многолетний опыт Андреа Гонсалеса говорил о том, что человек, испытавший настоящую любовь, непременно полюбит снова и любой вдове со временем надоест черный цвет.       Марко с вежливой, сухой полуулыбкой наблюдал за происходящим. Оно не имело цены в его глазах. Он думал о другом. Марко пойдет по стопам Фрэнка Синатры. Он, во что бы то ни стало, накажет тех, кто посмел лишить его родного брата. Тех, кто заставил его мать и сестру ронять горькие слезы, чтобы хоть как-то утешить себя.       Последнюю горсть земли притоптали. Каждый прошептал молитву, и люд постепенно начал рассеиваться. Барбара долго смотрела на земляной холм, усеянный цветами, лепестки которых колыхались на ветру, а после, поддерживаемая Мартой и Хелен, шепнувшей что-то Марко на ухо, ушла. Колеса инвалидного кресла поскрипывали. Андреа Гонсалес прикрыл рукой глаза. Из-под ладони, словно тонкие родниковые струи, потекли слезы.       Марко стоял, глядя на надгробный серый памятник. Вокруг не было ни души; лишь ветер, не по-весеннему холодный, блуждал между плитами и старыми, покосившимися крестами. Шуршали иссохшие цветы, вокруг которых, стуча когтями, прыгали черно-серые вороны. Птицы надрывно каркали, и звук, когда-то считавшийся предвестником скорой смерти, расходился по всему кладбищу. — Я не умею сочувствовать, — сказал кто-то за спиной Марко и положил широкую ладонь ему на плечо. — Но если тебе плохо, то скажи мне — не первый день знакомы.       Марко усмехнулся. Он ощутил присутствие Эрика еще тридцать секунд назад. Почувствовал его мрачный взгляд, запах, исходящий от тела, шорох гравия, перекатывающегося под тяжелыми ботинками. Марко обернулся. Он, превозмогая разыгравшуюся боль в плече, протянул руку и провел пальцами по чужой щеке, на которой уже начинала проступать и колоться светлая щетина. Эрик, подавив глупую, как у мальчишки, впервые поцеловавшего девчонку в губы, улыбку, крепко, почти до тянущей боли в правом плече, обнял Марко, прижав его лоб к своему. — Каждый ублюдок, — сказал он, — который хоть как-то посмеет тронуть твою семью — поплатится жизнью, capisce? — Марко кивнул. По его щекам безостановочно текли слезы. — Черт, Марко, будучи сопливым юнцом, ты мог запросто уложить нескольких солдат своего отца. Так почему сейчас, когда тебе подчиняются тысячи, ты боишься? — Потому что я всего лишь трус, который не смог уберечь собственного брата, — с хрипом, переходящим в надрывный кашель, ответил Марко.       Эрик фыркнул и смахнул влажные волосы с чужого лба. — Если ты трус, — усмехнулся он, — то я, пожалуй, чертов Махатма Ганди.

***

      Кевин, сидя у барной стойки, цедил дешевое пиво, пузырьки которого неприятно оседали в носу. Вокруг стояли гул чужих голосов и отвратительный запах пота, блевотины и коктейлей, где водка была перемешена еще черт знает с чем. Тонкая рубашка, покрывшаяся темными пятнами, неприятно липла к телу, отросшие волосы лезли в глаза, царапину на лбу, полученную Кевином в драке с каким-то наркоманом, щипало от спирта и йода, которые нашлись у Андерсона в аптечке.       Стуча по грязному полу каблуками, к Кевину подошла дешевая проститутка. Черная тушь была размазана по лицу, волосы, сальные и влажные от пота, были собраны в тугой хвост, от которого ее глаза, кажется, вытянулись, словно у какой-то азиатской шлюхи. Девушка, качая широкими бедрами, присела на высокий барный стул, закинув ногу на ногу. У нее была смуглая кожа, обвисшие грудь и живот, словно она только-только родила. Чего не сделаешь ради каких-то сопливых выродков, подумал Кевин и отхлебнул пива. — Угостишь меня? — на удивление звонким голосом спросила девушка и положила узкие, со сломанными ногтями и ободранным красным лаком пальцы на его широкую мозолистую ладонь. — А я взамен сделаю тебе кое-что приятное, — шепнула она ему в ухо, и Кевин поморщился, ощутив запах гнили из ее рта.       Андерсон бросил двадцатку на барную стойку, и бармен, восемнадцатилетний сопливый мальчишка с длинной челкой, смешал дешевый горький виски и разбавленную водой колу. — Мерси, — противно хихикнула девушка и поймала тонкими губами ярко-розовую трубочку. Она втянула щеки и блеснула серыми глазами из-под черных слипшихся ресниц. На миг Кевин ощутил горячую волну в паху, но, стоило девушке ловко спрыгнуть со стула, Андерсон поморщил нос. Обвисшие грудь и живот качнулись, словно дряблая кожа какой-то старухи из хосписа, запах пота и гнили окружил Кевина, будто липкая паутина в собственном гараже. Он смахнул руку, проворно огладившую его бедро, и звякнул стаканом — бармен снова наполнил его самым дешевым пивом. — Не ломайся, — томно проговорила девушка. — От меня еще никто не уходил неудовлетворенным. Я сделаю это намного лучше, чем твоя женушка или любовница. — Отойдем, — Кевин кивнул на дверь захудалого сортира.       Андерсон втолкнул девушку в одну из крошечных кабинок, где вместо унитаза была дырка в полу. — Как звать-то тебя? — спросил он, стянув с нее тонкие трусики и отбросив их в сторону. — Шелли, — пролепетала девушка, прильнув к нему всем телом. Она без труда расстегнула молнию на спине и спустила платье на половину. Кевин увидел смуглые груди с темными сосками, белесые растяжки на животе и тонкий шрам. — Скажи, Шелли, у тебя есть ребенок? — Родила недавно, — она пожала плечами. — Но он в приюте. Ненавижу детей, мелкие и сопливые. Поэтому поставила себе какую-то пружину, чтобы не залететь, так что не беспокойся. — В чем-то мы даже похожи, — хмыкнул Кевин и, сжав пальцы на чужом горле, развернул Шелли к хлипкой стенке, разделявшей кабинки.       Андерсон, держа ее за горло, вбивался в податливое тело что есть силы. Он не слышал чужих надрывных криков и просьб прекратить. Свободной рукой он мял мягкую женскую грудь, царапал кожу на спине, оставлял красные шлепки на заднице, все еще обтянутой коротким платьем. Кевин ничего не чувствовал. Перед глазами застыли усмешка Моретти, которую так и хотелось стереть с его лица, невинные глаза Томаса и его рыжие кудри, тонкая фигура Кей и ее русые волосы.       Кей. Он любил ее. Он боготворил ее. Ради нее, только ради нее, он, собрав скудные вещи, приехал в Сан-Квентин. Только ради нее он прикрыл тощую задницу этого ублюдка Моретти. Только ради нее горбатился в автомастерской за жалкие центы, на которые невозможно было прожить. И что в итоге, думал Андерсон, вдалбливая проститутку лицом в стену, Кей, эта потаскуха, связалась с каким-то торчком, который бил ее и Томаса всякий раз, как напивался в подворотне со своими дружками или получал дозу, которую, не отходя и пяти метров от бегунка, высыпал на ладонь или заглатывал, подложив под язык. Джон с расширенными от кайфа глазами таскал Кей за волосы, заламывал ей руки, ставил на колени и хлестал ремнем по оголенным плечам и спине. Джон-то сразу смекнул, от кого на самом деле был ребенок. Томас с сияющими глазами, рыжими завитками и россыпью бледных веснушек по всему лицу был сыном Кевина, его кровью и плотью, как выразились бы жалкие поэты. Но Кей все скрывала. Она знала: Эрик, узнав обо всем, прирезал бы Андерсона в каком-нибудь переулке темной ночью. Но Кевин понимал, что от острого взгляда Моретти не укрылось бы сходство между Андерсоном и Томасом. И выходка этого вшивого сукина сына, думал Кевин, продолжая размашисто, без капли удовольствия трахать Шелли, расставила все по местам. Эрик, всегда гордый и буйный, прогнулся под Гонсалеса, чтобы получить деньги. Этот выродок, который так смело подставил нож к его горлу, стал личной подстилкой итальянской мафии. Стал жалкой шлюхой, которую богатенькие имеют во все дырки, чтобы рассчитаться с собственными долгами.       Кевин рассмеялся, отчего Шелли вздрогнула всем телом. Он еще раз шлепнул ее по заднице, а после, пробежав пальцами по члену, кончил, глядя на качающуюся девушку. — Гондон, — процедила она сквозь зубы и, подобрав трусы, натянула их, запачкав пальцы кровью. — Чтоб у тебя член отсох. — Шлюха, — огрызнулся Кевин и наотмашь ударил Шелли по лицу. Девушка вскрикнула, приложив ладонь к вздувшейся щеке. Она, не сдерживая слезы, от которых черная тушь расплывалась по всему лицу, выбежала из сортира, громко хлопнув хлипкой дверью. Бармен проводил ее скучающим взглядом и, поймав скользнувшую по столу купюру, налил Кевину темного эля. Он подтолкнул серое, в каких-то пятнах блюдце с тонкими ломтиками лимона и буркнул себе под нос: — За счет заведения.       Кевин хмыкнул. Он затолкал в рот несколько долек и поморщился. Андерсон похлопал себя по карманам — ни доллара. Звякнули центы. Мужчина, которому на вид было лет сорок, уселся рядом с Кевином, сложив огромную спортивную сумку себе под ноги. Незнакомец носил черную кожаную куртку, плотные брюки защитного цвета и голубую рубашку. На шее, скрывая уродливый шрам, ползущий от правого уха, была повязана красная бандана. Мужчина выглядел словно сбежавший со страниц «Искателей потерянного ковчега» ковбой. — Плесни ему чего-нибудь, — сказал он, указав на Кевина. — Я Ниган, — мужчина протянул руку. — Как в «Ходячих Мертвецах»? — Андерсон, наспех обтерев потную ладонь, несильно сжал чужие пальцы. — Не-а, — цыкнул мужчина. — Ниган. И я, по крайней мере, не собираюсь сдохнуть от рук какого-то ублюдка-копа. — Я Кевин. — Знаю, — Ниган пожал плечами. — Шелли, горяченькая штучка, пожелала тебе отправиться к черту. — А ты типа ее муженек? — насмешливо спросил Кевин. — Или добрый старший братец, готовящийся надрать задницу любому, кто посмеет обидеть сестренку, а?       Ниган фыркнул. Отпив из высокого бокала и немного поразмыслив он ответил: — Я типа ее сутенер. Короче, мне нужно было с тобой пересечься и я подумал, что Шелли тебе понравится намного больше, чем здоровый небритый мужик. Но, видимо, у нас разные вкусы. — Зачем я тебе? — Кевин пропустил мимо ушей дурацкую шутку и внимательно разглядывал лицо Нигана. Серые глаза, сети мелких морщин, приплюснутый нос и тонкие губы, цветом напоминающие вареную говядину. — Знаешь Эрика Моретти? — спросил мужчина. — Конечно, знаешь. Я слышал, ты знаком с ним лично. — Допустим, — сказал Кевин, покосившись на бармена, который увлеченно болтал с какой-то проституткой. — И что с того? — Скажем так, Моретти насолил моему боссу. Прямо-таки вывел из себя. Ну и поручил мне прищучить сопляка, — Ниган взглядом указал на сумку, где, по всей видимости, лежало оружие. — Только вот незадача: оказывается, у Моретти есть личный телохранитель, большая шишка на самом-то деле. Подобраться я не могу, поэтому мне нужна твоя помощь. — Откуда ты узнал про меня? — Мой младший братишка, земля ему пухом, как-то ремонтировал у тебя тачку. Сказал, что механик из тебя так себе, но человек ты надежный. Молчаливый, угрюмый. Короче, идеальный солдат. Я пригляделся и увидел, что возле тебя частенько ошивается Моретти. Пораскинул мозгами и пришел к выводу, что вы, должно быть, знакомы. — Тогда пораскинь мозгами еще и пойми, что больше я никаких игр с Моретти не веду, — Кевин спрыгнул с барного стула. — И присоединяться к шайке каких-то психованных отбросов не собираюсь. — Несомненно, — рука Нигана легла на чужое плечо и несильно, но ощутимо его сжала. — Тебя никто и не просит вступать в наши ряды. Так только, подсобить один разочек. Обещаю, в долгу мы не останемся. Чего ты хочешь? Деньги? Бухло? Кокаин? Или, может быть, какую-нибудь девчонку, а? — Ниган подмигнул, что взбесило Кевина окончательно. — Давай-ка по-хорошему, Ниган, — процедил он сквозь зубы. — Мне плевать на тебя и на твоего босса. И я не собираюсь плясать под вашу дудку только потому, что Моретти подгадил вам в кусты. Как говорится, следи за забором, а не за ошивающимися рядом кошками.       Кевин, сбросив с плеча тяжелую ладонь, сделал несколько шагов, прежде чем Ниган схватил его за воротник рубашки. — По-хорошему, да? — хохотнул он у самого уха, и Андерсон почувствовал запах сигарет. Дешевых. Ментоловых. — Тогда сделаем так: ты внимательно выслушаешь меня, а после согласишься. Иначе, — Ниган задумался, но через считанные секунды продолжил: — Я найду Кей Моретти и оттрахаю ее так же, как ты оттрахал Шелли. Все ясно?       Кевин кивнул. Уже второй раз за несколько дней у него внутри пробежала дрожь. Трус, подумал Андерсон и сел рядом с Ниганом, который подтолкнул к нему стакан с виски.