Истина грядущей вечности

      Обман Марко Гонсалеса, точно камень, брошенный в омут, взбаламутил преступный мир Америки. И когда стало известно, что дон Гонсалес обручился и отправил жену на Сицилию, дабы снова принять бразды правления, когда лазутчики, воротясь с церемонии, донесли, что дон, судя по виду, был в хорошем расположении духа, — головка Шести Тиранов развернула судорожные приготовления к обороне, не сомневаясь, что враг неминуемо развяжет кровавую войну.       Один лишь Бруно догадывался об истинных намерениях дона и потому не удивился, когда к шестерке отрядили посланцев с предложением заключить мир. И не просто заключить мир, но созвать все семейства города Лос-Анджелес на совещание, пригласив также принять в нем участие семейные синдикаты со всей страны. В Лос-Анджелесе сосредоточились наиболее могущественные кланы Америки — все понимали, что от их благоденствия зависит в известной мере и благоденствие остальных.       Предложение встретили недоверчиво. Что это — западня? Попытка усыпить бдительность неприятеля и застигнуть его врасплох? Расквитаться за грубость и безразличие, устроив поголовную резню? Однако дон Гонсалес не замедлил представить свидетельства своего чистосердечия. Во-первых, он привлекал к участию в этой встрече синдикаты со всех концов страны — кроме того, не видно было, чтобы он собирался переводить своих подданных на военное положение или спешил вербовать союзников. А затем он предпринял шаг, которым окончательно и безусловно подтвердил искренность своих намерений и одновременно обеспечил неприкосновенность участников предстоящего высокого собрания. Он заручился услугами семейства Дэвис.       В зале, где проходила встреча, был установлен бар и небольшой буфет. Каждому представителю на совещании дозволялось иметь при себе одного помощника. В этом качестве донов большею частью сопровождали их советники, и потому молодых в зале было немного.       Участники съезжались с полдесятого до десяти, в порядке заранее установленной очереди. Первым прибыл дон Гонсалес — инициатор переговоров, а значит, в известном смысле, хозяин этой встречи — среди многих достоинств дона не последнее место занимала точность. Вторым явился Алекс Уокер. Преклонных лет, представительный, не по-американски высокий, с темным загаром на узком лице, безупречно причесанный и элегантный, он мало напоминал главаря преступной семьи. Благосостояние семьи Уокер зиждилось на азартных играх, и никто, повстречав ее дона, не заподозрил бы, с какой беспощадностью завоевывал он некогда свою империю.       В сопровождении советника Уокер вошел в зал и, изобразив на лице уместную степень сочувствия дону, потерявшему брата, пожал руку Марко.       Доны продолжали прибывать. Третьим пожаловал Мэттью Дэвис. Семейство Дэвис негласно, под соответствующим прикрытием, содержало один из ипподромов где-то под Детройтом. А также значительное число местных игорных домов. Круглое лицо Дэвиса лучилось благодушием, его стотысячный особняк стоял в Бель-Эйре, одном из наиболее престижных районов Лос-Анджелеса. Дэвис тоже привез с собою советника — оба они обнялись с доном Гонсалесом. Если бы не легчайший акцент, рокочущий басок Мэттью сошел бы за голос коренного американца. Он и выглядел истинным американским бизнесменом: в солидном костюме, деловитый, подкупающе сердечный в обращении. Он сказал дону Гонсалесу: — Ничей зов, кроме вашего, не привел бы меня сюда.       Дон Гонсалес благодарно склонил голову. Он мог рассчитывать на поддержку Дэвиса.       Два босса с Западного побережья приехали сюда на одной машине — они и действовали сообща, и держаться предпочитали вместе. То были Фрэд Янг и Итан Мур, оба лет пятидесяти. Их также отличали и некоторая вольность в манере одеваться и несколько панибратские замашки.       Следующим прибыл Брендон Коллинс — единственный, кому другие доны отказывали в уважении. Все знали, что этот человек скверно обходится с теми, кто ему служит, немилосердно надувает их. Это было вполне простительно — человек жаден, но тут уж каждый сам себе судья. Непростительно было другое — что он не умел блюсти порядок в своих владениях. Чересчур много убийств и мелочной грызни за власть, — словом, закон в Даймонд-Даре попирали чересчур вызывающе.       Последним прибыл Стефано Коломбо — глава семейства, которое открыто выступило за свержение власти Гонсалес и сумело так близко подойти к осуществлению своей цели. А между тем, как ни странно, другие члены Шестерки смотрели на него с долей пренебрежения. Во-первых, он, как известно, имел неосторожность поддаться Уокеру. Во-вторых, он был — пятьдесят-то с лишним лет! — пижоном и бабником. И имел полное раздолье для того, чтобы тешить свое сластолюбие.       Как подобает противникам дон Гонсалес и Стефано Коломбо обменялись при встрече лишь чопорными кивками. Для вожаков Шести тиранов Марко служил объектом особого внимания — за ним следили пристально, ища свидетельств слабости, последствий увечий и утрат. Настораживало, что после жестокой расправы над первым caporegime дон Гонсалес искал мира. Похоже было, что это расписка в поражении, и если так, то могуществу Гонсалес отныне суждено было пойти на убыль.       Первым взял слово дон Гонсалес — и повел речь так, словно ничего не случилось. Так, словно не был он ранен, а его младший брат — убит, словно империю его не раздирала кровавая резня. — Прежде всего я хочу поблагодарить вас всех за то, что вы приехали, — сказал он. — Я расцениваю это как услугу, оказанную мне лично, и считаю себя в долгу перед каждым, кто здесь находится. Начну с того, что я не затем явился сюда, чтобы браниться или доказывать свое, но лишь с единственной целью — обсудить положение вещей, разобраться и сделать все возможное, чтобы мы разошлись отсюда друзьями. Но довольно об этом, перейдем к делу. Мы тут не юристы, чтобы выдавать друг другу заверенные и подписанные документы. Мы — люди чести.       Здесь каждый умел слушать, умел терпеливо ждать. Объединяло их и нечто другое. Это были диковинные создания, выродки в среде себе подобных, не признающие власти организованного общества — отрицающие чье-либо господство над собою. Не было силы на земле, не было человека, способных подчинить их себе наперекор их желанию. Изощренными кознями, убийствами эти люди отстаивали для себя свободу воли. Поколебать их волю могла лишь смерть. Или — предельное здравомыслие.       Дон Гонсалес выдохнул. — Как случилось, что дело зашло слишком далеко? — вопрос явно был риторический. — Ну да что там, впрочем. Много сделано глупостей. Прискорбных, никому не нужных. Если изволите, я изложу вам факты, как они мне представляются.       Он снова помедлил, выжидая, не воспротивится ли кто-нибудь. — Я здоров и, может быть, сумею найти разумный выход из положения. Возможно, я действовал необдуманно, солгав вам, и шел напролом. Допускаю. Так или иначе, скажу вам, что ко мне обратился дон Коломбо с деловым предложением, в расчете на мои средства и связи. Он утверждал, что заручился содействием других семей. Речь шла о наркотиках, которые меня не интересуют. Все это я объяснил Коломбо — с полным уважением к нему, и к его семейству. Я сказал ему «нет» со всей учтивостью. Прибавил, что его дела нисколько не мешают моим и я ничуть не возражаю, чтобы он зарабатывал деньги таким способом. Но Коломбо дурно истолковал мой отказ и тем навлек несчастье на головы братьев Бразини. Что ж, такова жизнь. У каждого из нас найдется что рассказать о своих невзгодах. Я этого делать не собираюсь.       Дон Гонсалес подал Бруно знак налить ему минеральной воды, и мгновенно его стакан наполнился. Он промочил горло. — Довольно смело, дон Гонсалес, — хмыкнул Стефано Коломбо и склонился к Руссо, когда тот что-то прошептал ему на ухо. — Хотите сказать, что я — виновник всего произошедшего? Вы не пустили Моретти ко дну только потому, что мой caporegime, земля ему пухом, нагрубил вашему человеку? — Отнюдь, — сказал Марко. — Я знал, что вы, — он обернулся к скучающему Алексу, — мистер Уокер, приставили ко мне своего солдата. Я также знал, что охота на Моретти началась ранее, чем мы собрались за одним столом в церкви Святого Игнатия. Ваш обман начался намного раньше, чем мой. Смерть Эмилио Бразини — это лишь маленькая плата за то, что вы решили пренебречь моим словом. — Вашим словом? — насмешливо спросил Брендон Коллинс, пригубив минеральной воды. — Вы обещали нам разобраться с ублюдками, чинящими неприятности. А сейчас они разгуливают по белому свету, не опасаясь железной руки мистера Уокера. — Никто из вас не понес никаких потерь за последний месяц, — ответил Марко и полоснул Коллинса острым, как лезвие бритвы, взглядом. — Что ж, это значит, что я выполнил свое обещание. Признаю, я должен был убить каждого, включая Моретти. Но моя рука дрогнула — возраст как никак, — хмыкнул Марко и заметил ухмылки других. — Я запер их на складах, приставив своих людей. Но свадебная суматоха помогла им сбежать. Сейчас они, что называется, sdraiati sul fondo. Не вижу никакого смысла растрачивать наши силы, чтобы найти несколько ублюдков, которые в скором времени все равно окажутся в могиле. Такова их участь. — Неужели у вас нет никаких предположений, касаемых местонахождения Моретти? — спросил Коллинс и протарабанил пальцами по столу. — Мне незачем гоняться за желторотым мальчишкой, у которого извилины работают в другом порядке, — ответил Марко и скрестил руки на груди. — Я припугнул его. Всем известно: мои методы весьма жестоки. Впредь у него не хватит духу высунуться из своей вонючей норы.       Коллинс глухо рассмеялся. Улыбнулись и другие. Лишь Уокер сохранял невозмутимое выражение. — Я желал бы завершить этот спор миром, — после короткой паузы сказал дон Гонсалес. — Коломбо потерял compare — я тоже. Мы квиты. Что творилось бы на земле, если б люди, вопреки всяким доводам рассудка, только и знали, что сводить друг с другом счеты? И потому я говорю сейчас — пусть все вернется на прежние места. Я не предпринимал шагов, чтобы установить, кто на самом деле убил моего брата. — Марко скосил холодный взгляд на лицо Уокера. — И не буду предпринимать, если мы решим это дело миром. Уладим с этим, и тогда можно будет обсудить другие интересующие нас вопросы, чтобы эта встреча завершилась с пользой для каждого из нас, — выразительным жестом он сложил на столе ладони. — Вот и все, чего я хочу.       Речь удалась. В ней виден был прежний дон Гонсалес, похожий на своего отца. Рассудительный и умеренный. Однако каждый не преминул отметить слова о том, что он находится в добром здравии, — это означало, что, несмотря на все беды, постигшие семейство Гонсалес, дон шутить с собой не позволит.       Но отвечал дону Гонсалесу не Коломбо — слово взял Уокер. Он говорил сухо, четко — хоть, впрочем, никто бы не назвал его речь грубой или оскорбительной. — Все это сказано верно, — начал Уокер. — Но только не все сказано. Дон Гонсалес скромничает. Дело в том, что у его клана не было особых причин для совершения расправы над братьями Бразини. Мелкая ссора между caporegimes — не повод для мести. Если сейчас итальянцы не могут держать себя в узде, то что же будет потом? Боюсь, однажды мы проснемся с ножом у горла. — Друзья мои, не по злой воле я отправил Эмилио Бразини к праотцам, — сказал дон Гонсалес. — Вы знаете меня. Кому и когда я отказывал в помиловании? Такое просто не в моем характере. А вот на этот раз пришлось. Я заручился поддержкой братьев Бразини, чтобы моя помощь другим семьям не ушла на ветер. И Эмилио, и Сальватор видели, как Моретти подписал документ. Они также видели, как мои люди отвезли всю шайку на причал. Они могли бы быть настоящими caporegimes, но необузданный нрав стал серьезной помехой. У солдат был четкий план, от которого Бразини постоянно отклонялись. Они подстрелили одного из беглецов, грубили моим людям, а после решили наведаться в бордель. Они представились моими поручными, чтобы развлекаться с девочками как им вздумается. Клан Гонсалес понес убытки — такого я простить не могу.       Он замолчал. Обстановка заметно разрядилась: по залу пробежал шепоток, кто-то негромко переговаривался через стол. Дон Гонсалес пошел на уступку в самом главном — он признал свою ошибку. Братья Бразини всегда были красной тряпкой. Нахальные, безудержные, с ветром в голове. Их потеря не стала для преступного мира чем-то неподъемным. Скорее наоборот, каждый выдохнул, избавившись от головной боли в виде этих гребаных макаронников.       Обсуждение проходило оживленно, в непринужденном духе и на высоком уровне, однако грозилось затянуться.       Наконец дон Коломбо счел уместным подвести черту. — Что ж, все вопросы исчерпаны, — сказал он. — Мир заключен — честь и хвала дону Гонсалесу, самому молодому из нас. Если опять возникнут разногласия, мы сможем встретиться снова, нам нет нужды в другой раз делать глупости. О себе скажу, что я рад этому. Перевернем страницу — и начнем новую.       Один Алекс Уокер по-прежнему выказывал признаки некоторого беспокойства. В случае возникновения войны между семьями ему, из-за убийства Армандо Гонсалеса, о котором Марко если и не знал, то подозревал, пришлось бы опасаться за себя больше всех. Теперь он первый раз высказался пространно: — Я соглашусь со всем, что здесь предлагали, — я готов забыть об обмане дона Гонсалеса и постигших нас несчастьях. Но я хотел бы получить несколько более твердые ручательства. Где гарантия, что дон Гонсалес не будет пытаться свести с нами личные счеты? Что не забудет наших дружественных заверений с течением времени, когда снова укрепит свои позиции? А ну как — почем мне знать — он через три-четыре года почувствует себя ущемленным, мол, его принудили к нынешнему соглашению и он волен его нарушить? Нам что, так и придется жить, остерегаясь друг друга? Или мы можем действительно уйти отсюда с миром? Поручится ли в том дон Гонсалес, как ручаюсь перед вами я? — Что же за люди мы с вами, — сказал Марко, — если рассудок для нас ничего не значит? Чем мы тогда лучше диких зверей? Но нет, нам не зря дан разум — мы способны рассудить сообща, разобраться между собою. Какой мне смысл снова затевать беспорядки, возвращаться к насилию? Мой брат погиб, такая уж мне выпала участь, и с этой участью мне жить дальше, — но для чего мне портить жизнь другим на этой земле, которые ни в чем не виноваты? Вот мое слово — ручаюсь честью, что не стану искать отмщения, не стану выведывать правду о делах, сделанных в прошлом. Я удалюсь отсюда с чистым сердцем.       С этими словами дон Гонсалес вышел из-за стола и двинулся к тому месту, где сидели доны Уокер и Коломбо. Они поднялись ему навстречу — они обнялись. В зале захлопали; другие доны вставали с мест, пожимали друг другу руки, поздравляли дона Гонсалеса и донов Коломбо и Уокера с началом дружеских отношений.       Вечерело, когда Марко, Бруно и телохранитель-шофер въехали в парковую зону, где помещалась резиденция итальянского клана. Направляясь к дому, Марко бросил Бруно: — Среди нас появился witness.

***

      Леон Риччи, прозванный среди других семейств увальнем, хмурил кустистые брови, рассматривая Эрика, удобно устроившегося в кожаном кресле. Он выкуривал очередную дорогую сигариллу, которую ему услужливо предложил Миллер. Леон, человек приземистый, с грубыми чертами лица и копной темных волос, на дух не переносил Эрика. Дерзкого, безрассудного, бесшабашного. Риччи искренне не понимал, как Моретти смог собрать вокруг себя крепких и надежных ребят, чтобы противостоять хитрецам вроде Уокера или Коломбо. Оба мафиози были жестокими, нетерпеливыми и безумно жадными. Готовыми отсечь голову любому, кто встанет у них на пути. Эрик Моретти стал для них красной тряпкой, бочкой с сухими отборным порохом. Уокер и Коломбо, словно ядовитые пауки, оплели банду Моретти липкой паутиной и разинули свои бездонные ненасытные пасти. Мафиозо и их люди поджидали Эрика в каждом баре, где он пропускал стаканчик пива по выходным. Караулили шоссе и переулки. Следили за обшарпанными сортирами, в которых Эрик часто сбывал партии наркотиков, выкраденных у Уокера. Леона поражала способность Моретти выйти сухим из воды. За два года Эрика не настигла шальная пуля мафии. Если бы кто-то из Шести тиранов смог убить Моретти, Риччи был бы первым в очереди к этому великому человеку. Но Эрик остался жив, несмотря на бесчисленные погони и преследования, и сейчас пускал сизые кольца дыма в застоявшийся воздух. — Эй, Риччи, сделай лицо попроще, — Эрик рассмеялся, глядя на недовольное выражение caporegime.       Телохранители, обходившие территорию резиденции дона Гонсалеса, схватили Эрика, когда тот пытался подтянуться на руках и влезть в окно спальни Марко. Эрик подпрыгивал, стараясь уцепиться мозолистыми ладонями за шершавый кирпич, и не заметил, как сзади подошли четверо. Твердь увесистой биты остудила чужой пыл. Эрик обернулся, полушутливо улыбаясь, и набросился на одного из телохранителей. Он приложил его затылком о холодную землю и, уже собираясь сбежать окончательно, пока остальные верзилы глупо открывали рты, наткнулся на свирепого Риччи, пришедшего на шум. Второй caporegime дона Гонсалеса славился не только грузной походкой, но и тяжелыми ударами, способными отправить соперника в нокаут через двадцать секунд. Эрик на собственной шкуре испытал как это, когда Леон Риччи избивает тебя, словно заклятого врага. Эрика связали и втолкнули в кабинет дона Гонсалеса, где его ждал Рик Миллер. Он настоял на том, чтобы Эрика освободили. После, когда Эрик разминал затекшие конечности и пытался унять гул в собственной голове, Рик предложил ему сигариллу. Эрик склабился, ощущая напряжение, исходившее от Риччи.       Леон буркнул какое-то ругательство. Эрик снова расхохотался. Он редко руководствовался соображениями такта. Если не соглашался с чьим-нибудь мнением, общим или частным, то либо отмалчивался, либо если уж возражал, то грубо и напрямик. Никогда не соглашался с человеком из вежливости. — Stazitt! — огрызнулся Риччи. — Тебя давно стоило пристрелить, словно уличную шавку. — Дерзай, — усмехнулся Эрик. Ему хотелось бы во что бы то ни стало скрыть от чужих глаз ледяную твердую ясность, подчинявшую себе его мозг, — лютую, холодную ненависть, заполнившую каждую клеточку его тела. Это было восхитительное ощущение. — Я бы посмотрел, как ты давишься землей. Чертов Гонсалес смешает тебя с дерьмом, если узнает, что ты навредил мне. Ваш многоуважаемый дон готов бегать за мной и лизать мне ботинки. — Щенок! — Леон схватил Эрика за волосы и потянул на себя. Их взгляды пересеклись, и Риччи увидел насмешку и жгучую ненависть, переполнявшие его. Миллер растащил их в разные стороны и встал между ними. Обычная скука на его лице сменилась удивлением, которое он тут же подавил. — Хватит, — сказал он. — Леон, он прав. Если дон Гонсалес узнает, что ты как-то навредил этому засранцу, тебе придется расплачиваться собственной жизнью.       Второй caporegime раздраженно выдохнул и уселся на диванчик, скрестив руки на груди. Он искоса поглядывал на Эрика, который его внимательно рассматривал. Губы Эрика изогнулись в кривой улыбке, не предвещавшей ничего хорошего. — И как оно? — отвлеченно спросил он. — Ощущать себя ниже дворовой шавки?       Риччи рассвирепел окончательно. Оттолкнув от себя Миллера, он набросился на Эрика и повалил того на пол. Тяжелые удары сыпались на ухмыляющееся лицо Эрик, который даже не пытался уворачиваться. Где-то позади ругался Рик и старался оттащить озлобленного caporegime. Лицо Эрика покрылось фиолетовыми синяками и ссадинами. Губы были разбиты в кровь, правая щека прокушена, бровь рассечена. Эрик не пытался вырваться. Лежал, словно задеревеневший от страха солдат в окопе, и принимал удары. Один за другим. — Леон Риччи! — взбешенный Марко, неожиданно появившийся на пороге кабинета, оттолкнул caporegime и прижал его к полу, поставив колено между лопаток. — Мa che diavolo ты творишь? Sgorbio, я говорил тебе держать руки при себе. — От гнева Марко сбивался на итальянский язык, продолжая выкручивать Леону руки. — Марко, ты ведешь себя, как сопливый подросток, у которого увели девчонку, — холодно отчеканил Миллер за его спиной. Марко отпустил caporegime и поднялся на ноги. Смахнул осевшую пыль и глянул на Эрика. Эрик пощупал лицо и, не заметив ничего смертельного, усмехнулся. — Uscite, — сказал Марко. Риччи, поддерживаемый Миллером, потирал челюсть. Бруно, заглянувший в кабинет совершенно случайно, вздохнул и вышел первым, бросив мимолетный взгляд на беспечного Эрика. Дверь хлопнула.       Бледно-желтая луна выплыла из-за пенистых облаков, когда Марко устало устроился в высоком кожаном кресле. Эрик, с губ которого не сошла усмешка, молчал, разглядывая осунувшееся лицо Марко, его сгорбленную спину и морщины на лбу, появлявшиеся всякий раз, как он задевал правое плечо. Под плотной тканью рубашки виднелся бинт, сквозь который проступала свежая кровь. — Diavolo, — выругался Марко, когда Эрик прикоснулся холодной ладонью к его разгоряченному лбу. — Ну что, убедил этих ублюдков? — спросил Эрик, усаживаясь на край стола. — Мои люди уже устали прятаться, словно помойные крысы. — Вы сами выбрали себе такую жизнь, — серьезно сказал Марко. От прежней усталости не осталось и следа. Он выглядел, как охотник, готовый усмирить дикого зверя. Эрик фыркнул. — Зачем пришел? — Я выплатил долг, — Эрик задумчиво поглядел на молочную луну, яркую, но одинокую среди миллионов серебристых звезд. — Если эти jamooks не станут строить козни, уже через две недели я буду лежать на каком-нибудь пляже в Австралии. Вообрази-ка: песок, волны, красивые серфингистки, — Эрик рассмеялся. — Опять сбежишь? — спросил Марко. — Как и два года назад? — Верно, — хмыкнул Эрик. — Такова уж моя жизнь. — Так зачем же вернулся, а? Неужели хочешь в последний раз выпить со мной вина? Мне казалось, для этого у тебя есть твои шавки. Беккер, к примеру, отличный парень. Или у него член короткий, а? — Язва, — усмехнулся Эрик и скрестил руки на груди. — Пить с тобой — отвратительная идея. Сдуешься после первого бокала, а после будешь сидеть и сопли на кулак наматывать. Прибегут еще твои прихвостни. — Язва, — передразнил его Марко и расстегнул верхние пуговицы рубашки. — Вопрос был простым: зачем пришел?       Эрик фыркнул. Он затушил окурок, который жевал, о деревянный стол, оставив маленький серый круг. Марко цыкнул. Эрик, выключив настольную лампу, рассеивающую теплый желтый свет, оказался на коленях Марко. Он нагнулся к чужому уху и хрипло прошептал: — Трахни меня так, как можешь только ты, — шепот сменился на соблазнительный стон.       Марко опешил, но удивление быстро сменилось животным возбуждением. Поцелуй вышел жадным и болезненным. Он кусал губы Эрика, оставлял на них мелкие ранки, слизывал капельки проступившей крови. Широкая ладонь забралась под резинку трусов и огладила полувставший член. Крепкий стояк упирался Эрику в промежность. Эрик потерся о него, вызвав протяжный вздох наслаждения. Ладони сминали ягодицы, пальцы кружили у кольца мышц.       Марко стянул чужую футболку и губами припал к горошинам сосков. Провел широким языком, прикусил острыми зубами. Эрик вплел пальцы в его темные вихры и притянул еще ближе.       Марко оторвался от смуглой груди любовника и на миг замер. — Bello, — прошептал он, пальцами проводя по рельефу тела. Марко шершавыми подушечками толкнулся Эрику в рот. Эрик облизывал и кусал каждую фалангу с влажным хлюпом.       Первый палец вошел болезненно. Марко возбужденно дышал и кусал тонкую кожу шеи, оставляя множество красных следов. Подушечки прошлись по тугим стенкам и огладили комочек нервов внутри. Эрик со стоном наслаждения прогнулся в пояснице, сильнее насаживаясь на длинные пальцы. Марко продолжал надавливать на нужную точку и упиваться его молящими хрипами. Член весь сочился смазкой и болезненно пульсировал. Эрик закусил губу, чтобы подавить громкий вскрик, и кончил. Позорно и быстро. Лишь от одних пальцев.       Марко приставил влажную головку к растянутому колечку мышц и вошел. Член плавно скользил по гладким стенкам и каждый раз задевал простату. Эрик кусал большой палец, чтобы не потеряться в ощущениях целиком. Натужно дышал и хрипел, царапал чужие плечи, а после начал скулить, когда Марко пережал основание его члена перед самым пиком. Темп усиливался, толчки становились сильнее и грубее. Марко сжал правый сосок, а другой втянул языком. Эрик двигался машинально, задыхаясь от ощущений и уже не сдерживая громких стонов. — Voglio sentirti ogni notte, — томно проговорил Марко и блеснул карими глазами. Его хриплого шепота хватило, чтобы Эрик наконец излился. Почувствовал пульсацию внутри. Теплое семя потекло по напряженным бедрам. Эрик смахнул волосы с влажного лба и уткнулся в чужое плечо, приводя дыхание в норму. — Доволен? — вопрос был лишним, но ему хотелось разбавить застоявшийся воздух, весь пропитавшийся жаром и сексом. — Bene, molto bene, — выдохнул на ухо Марко и снова лизнул мочку, — Так и быть сокращу тебе должок. — Засранец, — хмыкнул Эрик и ловко сполз на пол. Хитрый огонек блеснул в его зеленых глазах, прежде чем он кончиком языка прикоснулся к чужому члену. Марко усмехнулся и вцепился в русые волосы.       Марко прогнулся, когда по его члену от основания до головки прошелся обжигающий кончик языка. Минет Эрик умел делать непозволительно хорошо — до сладкой судороги, до непристойных хлюпающих звуков. Брал глубоко, плотно и сочно обхватывая губами. Правда на лицо его при этом было лучше не смотреть — наглое и вредное. Мол, я до тебя снизошел, но если ты сейчас хоть одну шутку отпустишь — откушу все, что у меня во рту. По крайней мере, томным или покорным он казался крайне редко, для этого Эрика как правило надо было подмять под себя и взять грубо, подавляя силой, используя небольшую, но все же разницу в росте и весе. Силе и напору он уступал, но, кончив, тихо хриплым, сорванным от стонов голосом слал Марко на хуй. Правда звучало это так добродушно, что Марко только усмехался.       Он выдохнул сквозь зубы, когда ощутил острое удовольствие, прокатившееся по всему телу. — Как там с отработкой счета? — насмешливо спросил Эрик, слизнув каплю белесого семени с губы. — Минус сто долларов, — сказал Марко, подавив улыбку. — Придурок! — Эрик рассмеялся и несильно ударил Марко по перевязанному плечу. Он поморщился. — Больно вообще-то, — сказал он и перехватил запястье Эрика. Марко оставил на смуглой коже невесомый поцелуй, переходя все выше — к голубоватым венам на сгибе локтя, к длинному красному шраму на крепком плече. — Иногда полезно взбодриться, — хмыкнул Эрик и натянул чужую рубашку. Его окутал запах тяжелого одеколона — смеси дорогого табака и легкой сладковатой корицы. Эрик приоткрыл окно. В нос резко ударил аромат шумного города: хвоя, дорожная пыль, свежая выпечка из булочной за углом. Весенний ветерок взлохматил русые влажные волосы, и Эрик невольно улыбнулся. — Как Хелен? — спросил он, не оборачиваясь и спиной чувствуя мрачный взгляд Марко. — Она ведь еще никогда не была на Сицилии. — Честно говоря, мне все равно. Это лишь брак по расчету, выгодный для нас обоих. Думаю, Хелен хорошенько поразвлекалась на Сицилии с молодыми пастухами. Знал я некоторых — милые ребятки. — Она твоя жена, чертов Гонсалес, — усмехнулся Эрик. — Где же эти сопливые вздохи, а? Где эта пресловутая любовь, которую постоянно все тычут друг другу в глаза?       Марко подошел к нему сзади и поцеловал в затылок. — А что, если я тебя люблю? — спросил он. — Ты меня не любишь, — сказал Эрик. Развернувшись, он обвил руками Марко за талию, целуя его в губы. — Я просто шлюха, с которой ты отрываешься по полной. Ты никогда не женишься на мужчине. Я нужен тебе только для развлечений.