Глава 23
27 мая 2022 г., 23:00
Полуденное солнце скрылось за темно-серыми тучами, которые окутали небо, словно плотная чернеющая пелена. Ветер, утром лениво перекатывающий сухие листья, усилился и теперь срывал с голов пешеходов легкие шляпки или нелепые и яркие кепки. Сумрак над Лос-Анджелесом постепенно сгущался. Миловидная ведущая NBC сообщила, что ближе к обеду ожидается небольшой дождь.
Эрик, придерживающий Томаса за плечо, нес несколько фиалок — они были любимыми цветами Кей. Моретти огибал невысокие оградки и иногда останавливался, когда Томас задерживался у очередного деревянного креста, чуть покосившегося или треснутого в некоторых местах. Мальчишка, закусив губу, долго рассматривал увядшие цветы или выцветшие фотографии, на которых трудно было разглядеть улыбчивые лица. Скорее, это были черно-белые снимки тех времен, когда сам Эрик еще радовался у телевизора, рассматривая на экране «Короля Льва». Но, учитывая, что чаще всего Эрик проводил дни своего детства, похожего на какое-то заключение в доме с героями фильма «Психо», в обшарпанном коридоре с застоявшимся запахом мочи, то он понятия не имел, какого столетия могли быть эти потрескавшиеся и пожелтевшие фотографии.
— Идем. — Эрик протянул Томасу, уже несколько минут рассматривающему надгробную плиту, широкую ладонь.
— Дядя Эрик, — простодушно сказал Томас, чьи волосы были собраны в забавный хвостик, — смерть — это больно?
— Я бы сказал, что жизнь — это больно. Она — штука сложная, поэтому каждому из нас приходится как-то барахтаться, словно мы утопающие без права на спасательный круг. Ну а смерть — всего лишь гора холодного и неподвижного мяса.
— Маме не было больно? — спросил Томас, и на его глазах заблестели слезы. — Когда она умирала.
— Я не знаю, Томас. — Эрик опустился перед ним на колени. — Честно говоря, не знаю.
Мальчишка протянул вперед маленькие ладони, и Моретти подхватил его на руки. Томас, уткнувшись носом в чужое плечо, держал цветы, а после, когда Эрик похлопал его по спине и указал на невысокий надгробный камень с инициалами, не повернул головы, шмыгнув носом. Моретти погладил племянника по волосам и, опустившись, чтобы положить фиалки, прошептал молитву. Мимо них прошла сгорбленная старушка, которая несла в потрепанной сумке букет из красных гвоздик. Цветы, ярко-алые лепестки которых приковали взгляд Эрика, напомнили ему о бандане Нигана и его усмешке, которую он видел перед тем, как отключиться и попасть в сырой и провонявший подвал. Казалось, что все это осталось далеко позади. Но сейчас, стоя перед плохо притоптанной землей, Эрик словно наяву видел истекающую кровью Кей, бегущих к нему Лиама и его ребят, оскал Уокера, который склонялся к нему, чтобы ударить как можно сильнее.
— Что прошло, то прошло, — философски заметил однажды отец Эрика. — Никогда не оглядывайся. Ни ради поиска оправданий, ни ради воспоминаний о времени, когда ты был счастлив. Мир не переделаешь, да и себя тоже.
Поджав губы, Моретти двинулся дальше, на пологий склон, где под сенью высокого дерева был захоронен Карл Беккер. Томас задремал на руках Эрика, и он, стараясь не потревожить чуткий детский сон, присел рядом с небольшой горкой холодной земли. Цветов Карл не любил, поэтому единственным, что принес ему Моретти, был тонкий конверт, запечатанный и подписанный. Внутри, на плотном листе бумаги, было короткое письмо, где каждый из банды Моретти, включая Мэгги и Томаса, написали что-то, что навсегда связало бы их с Карлом. Теперь, когда от уличной шайки, заставляющей Уокера дрожать от гнева, остался лишь Эрик, он принес Беккеру этот конверт и с легкой улыбкой на губах сказал:
— Иногда твои шутки были настолько ужасными, что, если бы ты говорил о них на борту самолета, каждый бы посчитал своим долгом выйти из салона.
Это было длинное и витиеватое изречение, которое они придумали вместе еще полтора года назад. Когда-то они могли перешучиваться и переругиваться почти каждый день, в то время как Райнер, Джеки и Билли лишь неодобрительно качали головами. Чтобы прекратить словесный пинг-понг, Беккер, согласно язвительности Эрика, вывел это незамысловатое изречение, которое служило своеобразным стоп-словом.
— М-да, — удивился тогда Райнер. — Не знал, что вы практикуете своеобразный БДСМ, — передразнил он Карла и получил от него увесистый подзатыльник.
Сидя на холодной земле, Эрик перекручивал рыжие вихры Томаса и глупо улыбался, вспоминая дурацкие шутки Карла, его нелепые рожицы, которые он строил Томасу, его мысли, которыми он желал поделиться с каждым, пусть этот каждый и пытался уснуть, ворочаясь на матрасе под беспрестанный бубнеж Билли и громкое ворчание Карла.
— Ну что, Беккер, — Эрик поднялся на ноги, — ты был самым терпеливым из нас и даже никогда не опаздывал. Как ни посмотри, всюду взыграли твои немецкие корни. Билли и Джеки уже сегодня утром отбыли на солнечные пляжи Австралии, а Райнер еще отлеживается в больничке. Он точно тебя навестит и скажет несколько ласковых словечек, — усмехнулся Эрик. — Но знаешь, ты действительно был парнем что надо. Не думаю, конечно, что сейчас ты прохлаждаешься где-то в раю, но все-таки ты должен это услышать: Карл, мы правда тебя очень любим, — Эрик скривился. — Прозвучало, конечно, очень пафосно. Встретимся с тобой на перекрестке. Попробуешь отнять у меня душу. — Моретти, усмехнувшись, отсалютовал ему и сделал пару шагов назад.
Передав сонного Томаса Мэгги, которая ждала Эрика в салоне автомобиля дона Гонсалеса, Моретти захлопнул дверцу и улыбнулся им на прощание. У него было незаконченное дело, с которым он должен был разобраться где-то за сорок минут, а после прибыть в аэропорт и на некоторое время скрыться на солнечной и жаркой Сицилии.
Кевин, несмотря на работу в автомастерской, продолжал снимать крошечный домик в Вестмонте, одном из самых опасных районов Лос-Анджелеса. Эрик остановился перед покосившимся серым заборчиком и осмотрелся: вокруг было тихо. Сейчас, в душный полдень, здесь бродили лишь уличные собаки, которые иногда поглядывали на Моретти и скалили зубы. Эрик, пожав плечами, перемахнул через забор и взбежал по деревянными ступеням, ведущим к входной двери, державшейся на хлипких петлях. Не постучав, он налег на дверь плечом и открыл ее.
В одноэтажном доме, состоявшем из трех комнат — маленькой гостиной, узкого туалета и балкона с тонкими стенами — царила неестественная тишина. Эрик, прикрыв за собой дверь, сделал несколько шагов, и половицы под его ногами заскрипели. В сумрачном коридорчике, соединявшем гостиную и туалет, мелькнула тень.
Кевин в растянутых штанах и без футболки внимательно посмотрел на Эрика с поджатыми губами. Моретти пробежался взглядом по худому телу с белой, без единой татуировки, кожей. Он усмехнулся.
— Мне казалось, чтобы выйти из Сан-Квентина, нужно было бы набить что-нибудь вроде паука с паутиной. Знаешь, по слухам, там все повернутые наркоши.
— А еще они любят долбиться в задницы, — хмыкнул Кевин и устроился на старом диване с торчащими пружинами. — Тебе бы точно понравилось.
— Понимаешь, не все то хуй, что висит между ног. — Эрик присел рядом. — Меня не интересует члены, размером, как мой мизинец. — Он приблизил к лицу Андерсона палец и покрутил им.
— Сомневаюсь, что ты пришел обсудить сюда размерчик своего дона, — сказал Кевин и нахмурил брови. — Что тебе нужно?
Моретти поднялся на ноги и смерил Кевина тяжелым взглядом. Он прошелся в разные стороны, а после, остановившись перед Андерсоном, внимательно посмотрел на него.
— Какого это, мотать срок? — спросил Эрик, и Кевин хмыкнул.
— Не очень-то похоже на отдых у моря, — в конце концов ответил Андерсон и скрестил руки на груди.
Кевин помнил, как, будучи двадцатитрехлетним юнцом, он прибыл в Сан-Квентин под усиленным конвоем и был сдан в немилостивые руки охранников. Мужчины, обладатели пивных животов и резиновых дубинок, которыми, при особом желании, можно было бы забить заключенного до смерти, отвели Кевина к узкой камере с четырьмя койками, где уже мотали свои сроки два человека. Имен Кевин уже не помнил. Знал только, что один из сокамерников был не старше него самого, а второй напоминал старика, всегда ворчавшего себе под нос. Приятного в камере было мало — твердая койка, похожая на обычную дощечку, дыра в темном углу, куда нужно было справлять нужду, деревянный стол с зазубринами и порванные шторки, которыми сокамерники прикрывались от ярких фонариков охранников.
В первые дни Кевин, что называется, обживался. Он заполнил ворох каких-то бумаг, прошелся по длинной столовой с крепкими столами, которые, как убедился Кевин, выдерживали самых тяжелых верзил Сан-Квентина, пожелавших вступиться в драку за последний кусок сладковатого хлеба. В тюрьме друзей быть не могло — это Андерсон знал с самого начала. Он был тихим и неприметным, поэтому никогда не отхватывал ни от сокамерников, ни от охранников. Кевин пропускал приемное время или дни, когда можно было позвонить. Навещать его было некому — родители отказались от него еще лет десять назад, когда Кевин впервые попался за просмотром детского порно. Его отправили в школу-интернат на окраине Лос-Анджелеса, а после, когда он выпустился, никто не приехал его забрать. Кевин, собрав свои манатки, накопленные за время учебы, уехал в Вестмонт, где начал подрабатывать продавцом в маленьком магазине. Именно там он когда-то повстречал невысокую Кей, напомнившую ему ангела, сошедшего с небес. Именно тогда Кевин начал передергивать свою мошонку, вспоминая нетронутое и скромное личико русоволосой девочки.
Обычно, дни в камере, которые Кевин привык коротать за игрой в карты, тянулись слишком медленно. Иногда он выходил в маленький двор, где заключенные играли в баскетбол. Но чаще всего Андерсон просиживал в камере, разглядывая грязные стены и представляя, как он убивает сраного Моретти и размазывает его лицо по стене. Кевину казалось, что отмотать срок, представляя себя богатым обладателем миловидной Кей, будет несложно. Но все жалкие мечты разбились… нет, не о суровую реальность. Скорее, о край металлической раковины, о который Кевина приложили головой, когда тот усмехнулся, выиграв в карты, а после спустили тюремную робу с тощих бедер и несколько раз оттрахали, использовав кровь для лучшего скольжения.
Приятного в таком трахе было мало, но, по крайней мере, он спасал Кевина от постоянных потасовок, которые возникали между заключенными из-за банального сексуального напряжения. Кевин, телосложением напоминавший тощую девчонку, стал для них настоящей подстилкой, которой можно было пользоваться в любое время. За тринадцать лет задницу Кевина оприходовало более четырех сотен потных и небритых мужичков, которые частенько оставляли после себя сперму, смешанную с кровью, и фиолетово-коричневые синяки. У некоторых из них были собственные замашки — они то связывали Кевина протертой шторкой, то придушивали его, заставляя хрипеть, то грубо толкались в рот, словно пытаясь выбить пожелтевшие зубы.
Из развлечений — легкая драка утром в столовой, потрепанный баскетбольный мяч днем и длинная очередь в камеру к Кевину, который после третьего верзилы отключался от саднящей боли во всем теле.
Тюрьма не перевоспитала Кевина. Он откинулся таким же оболтусом, дрочащим на маленьких девочек, каким был лет тринадцать назад. Увидеть Кей, которая вытянулась и раздалась в бедрах, было сродни плохому траху в зад. Кевин понял, что теперь не ощущал жара в паху, когда смотрел в ее яркие глаза. Это осталось далеко позади. Теперь с ним было лишь желание врезать Эрику и разорвать того на куски за обман. Моретти не брали ни крепкие удары, ни отборные ругательства. Тогда Кевин решил оприходовать любимую сестренку Эрика. Он никак не ожидал, что она забеременеет, а после солжет, сказав, что это ребенок Джонни, ее пьяницы-муженька.
Кевин выстрелил в Кей не потому, что желал ей смерти. Он желал отомстить Эрику за загубленные годы жизни, за ежедневный трах в задницу с грязными мужиками, за отвратительную жижу, которую ему подавали на ленч. Кевин знал, что смерть сестры пошатнет и без того хлипкий мост, на котором стоял Моретти. Он не знал лишь того, что из всех козней, подстроенных Эрику, тот выберется без особого труда и тоже решит отомстить. Только до конца.
— Ну и как? — спросил Моретти, скрестив руки на груди. — Страшно?
— Страшно? — удивился Кевин. — Господи, Эрик, я ждал тебя.
— Ладно, — сказал Моретти. — Вот я здесь.
С этими словами он положил руки Кевину на горло.
Откинувшись на спинку, Андерсон расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и поднял лицо к потолку.
— Давай, — прошептал он. — Не тяни!
Эрик резко сдавил ему горло, жестко, и сразу же наступила полная темнота, тишина, и все исчезло, даже запах перегорелого пива и виски с кухни, даже запах весны и смены времен года.
Никакого чувства жалости Моретти не испытывал и был удовлетворен сделанным. Ибо, несмотря на любовь к Марко, он по-своему состязался с ним. И хотя Эрик признавал главенство Марко, но всегда считал, что должен доказать свое право на любовь, предстать таким же смелым и таким же умным. Теперь он тоже перешагнул магический круг юности, общества и присоединился к Марко уже вне этого круга. Этим поступком он навсегда связал себя с Марко Гонсалесом.
***
Холодным и трезвым взглядом Марко смотрел на проплывающие за окном дома, спешащих куда-то прохожих и высокие деревья, которые качались от порывов вечернего ветра. Несколько часов назад дон Гонсалес, сопровождаемый тремя телохранителями, проводил семью в аэропорт и, крепко обняв Эрика на прощание, прошептал ему на ухо слова о любви. Моретти лишь усмехнулся и оставил на лбу Марко невесомый поцелуй, вызвав у Андреа Гонсалеса сердитый вздох. Сейчас, когда Миллер сообщил ему точные координаты, Марко и Леон направлялись, сидя в темно-синем «Мерседесе» на один из складов у причала Челси. Закатное солнце слепило глаза, и Гонсалес поморщился, выйдя из автомобиля. Розоватые лучи отражались на тихой глади умиротворенного океана, берег которого был усыпан людьми, на закате казавшимися черными силуэтами, расплывающимися в вечернем сумраке. Риччи распахнул перед Марко тяжелую дверь, и итальянский дон вошел в прохладное помещение, уставленное металлическими ящиками, перед которыми сидело три десятка человек. Они были крепко связанными, у некоторых на глазах были плотные повязки. Обычные солдаты вздрогнули, когда Марко с маской спокойствия и рассудительности, вошел на склад. Он блеснул глазами в сторону донов Коломбо, Коллинса и Мура. Как и подобало людям их статуса, внешне они держались довольно умиротворенно. На их лицах не дрогнул ни один мускул, когда Марко поднес к их лбам холодное дуло и выстрелил. — Как говорил мой отец, — сказал Гонсалес, — никогда не говори с человеком перед его смертной казнью, чтобы не дать ему ложную надежду. Где-то всхлипнул солдат, и Миллер несильно ударил его по спине, отчего юноша с завязанными глазами упал и рассек подбородок о холодный и грязный пол. После донов шли их капитаны или советники. Перед тем, как придушить Луиджи Руссо гарротой — истинным оружием итальянцев — Марко присел перед ним на корточки и, схватив за волосы, запрокинул его голову и провел острым лезвием по шее с нервно дернувшимся кадыком. Луиджи вздрогнул и умоляюще посмотрел на дона Гонсалеса с холодной, как сталь, улыбкой на губах. — Руссо, как думаешь, как долго тело человека будет дергаться в предсмертных судорогах, пока мозг не отключится окончательно? Луиджи качнул головой. Марко пожал плечами и, поднявшись во весь рост, махнул рукой — Миллер протянул ему гарроту. Набросив тонкую удавку на шею, Гонсалес затянул ее на чужой шее и слегка нахмурил брови, когда Луиджи сжал ее пальцами, чтобы сделать последний вдох. Тело Руссо обмякло через каких-то пять минут, Марко отбросил его, презрительно поджав губы. Айзек Фишер и Грэг Харрис, подчиненные дона Уокера, вздрогнули, когда ощутили, как солдаты Гонсалеса начали стягивать с них плотные брюки. Марко отбросил повязки с их лиц и прищурился, увидев в чужих глазах промелькнувший испуг. Солдаты, стоявшие позади них, перехватили Айзека и Грэга за руки. Миллер подал Марко острый нож и тонкий жгут. С легкой полуулыбкой на губах Гонсалес перетянул основания двух членов жгутом и поднес лезвие к чувствительной коже. — Нет! — взвизгнул Айзек, и из его глаз хлынули мутные слезы. — Пожалуйста, пристрелите меня сразу. Марко сощурился. Он сухо кивнул, и Рик предложил ему пистолет. Перехватив рукоять, Гонсалес прицелился и в последний момент отстрелил Фишеру мошонку. Айзек заорал. Кровь брызнула ему на лицо и растеклась теплой лужей, смешанной с мочой. Марко схватил его за волосы и склонился над перекошенным лицом. — До меня дошли слухи, что ты решил присунуть свой елдак в рот Моретти и отлить. Верно? — Айзек замотал головой. Гонсалес вздохнул и щелкнул пальцами. Солдат деревянной битой, обитой гладкой кожей, ударил Фишера по спине, проломив ему часть позвоночника. — Повторю вопрос: это правда? — Айзек заторможенно кивнул. — Что же, стоит ли мне сделать то же самое перед твоей смертью? — Марко скривил губы и отбросил от себя скорчившегося и окровавленного мужчину. Гонсалес скосил серьезный взгляд на зажмурившегося Харриса со спущенными штанами. Его волосатые яйца поджались, и Марко усмехнулся. Он посмотрел на солдата, стоявшего за своей спиной. — Сможешь срезать его член удавкой? — насмешливо спросил итальянский дон и подбросил гарроту в своих руках. Солдат уверенно кивнул и улыбнулся одними уголками губ, что сразу понравилось Гонсалесу. Риччи лишь покачал головой, скрестив руки на груди. Солдат, щелкнув тонкой удавкой перед лицом испуганного Харриса, надрезал кожу его мошонки и резко дернул. Крик заполнил собой весь склад, и некоторые поморщились, когда противный звук ударил по ушам. — Тряпка, — цыкнул солдат, когда ощутил, как Харрис испустил дух от болевого шока. Его тело обмякло и осталось лежать в лужи крови, мочи и дерьма. — Хорошая работа, — хмыкнул Марко и косо глянул на Сэма и Боба, лежавших на животах рядом с металлическим ящиком. Их ноги были прострелены в двух местах — у самого паха и чуть ниже колена. Они скорчились, когда солдаты перевернули их на спины и взвизгнули, увидев над собой непроницаемое лицо Марко. Они запомнили это лицо. Правда, тогда оно было другим. Сейчас перед ними стоял Сатана, явившийся по их души. Гонсалес наступил на горло Сэма и, прострелив тому голову, сделал то же самое с Бобби, который успел лишь взвизгнуть, словно свинья на бойне. — Мы не смогли выловить Лиама и Нигана, — серьезно сказал Рик, подойдя к дону и протянув тому платок. Марко оттер кровь, въевшуюся в смуглые пальцы. — У них, скорее всего, по-прежнему остаются связи, и я утверждаю: их нельзя списывать со счетов до тех пор, пока они не окажутся в земле, — ответил Риччи. — Отдайте поручение самым испытанным солдатам в ваших отрядах, — сказал Марко. — Пусть они отыщут их и свернут им шеи. — Всего лишь шеи? — удивленно спросил солдат, который без тени сомнений перерезал Харрису яйца. — Мне казалось, что они заслужили большего. Риччи цыкнул. Этот паренек был новичком в его отряде, и еще плохо соображал с кем мог быть на короткой ноге, а с кем — нет. Леон не преминул сообщить об этом Марко. — Нам не нужна резня с гражданскими, — безразлично сказал Гонсалес и отбросил платок на пол. — Остальных я вверяю вам. — Он обернулся, внимательно посмотрев на своих солдат. — Можете сделать с ними все, что захотите. — На лицах начали появляться улыбки. — После начнется зачистка.***
По прошествии трех недель, в течение которых в Лос-Анджелесе беспрестанно шли дожди, Марко окончательно разобрался со всеми, кто так или иначе мог воспрепятствовать его восхождению. Не только дон Гонсалес укоренился среди мелких гангстеров, как новый дон практически всей Калифорнии, но и итальянский клан стал одним из самых могущественных в теневом мире США. Присоединенные территории были освоены в первую неделю. Тотализаторы, банки, клубы — все, что раньше приносило немалый доход другим доном, теперь сконцентрировалось в руках одного Марко. Некоторые районы, которые он посчитал особо опасными или бессмысленными, Гонсалес передал в руки Фреда Янга и Мэттью Дэвиса, с которыми он заключил окончательно перемирие. Низвергнув сильных Калифорнии прямо в ад, Марко укрепил свои позиции и стал полноправным рулевым этого корабля. Пасмурным днем, когда свинцовые тучи сковали небо, Гонсалес и его caporegimes собрались в угловом кабинете. Миллер разлил каждому бренди. Марко дождался, пока каждый сделает первый глоток или раскурит сигариллу. Смахнув пепел, он внимательно посмотрел на своих подчиненных. — Зачистка кончилась, — сказал он и ощутил, как напряжение, возраставшее с каждым днем, начало постепенно рассеиваться. — Ваши отряды смогли договориться не только с владельцами тотализаторов, но и вытурить из, что называется, осиных гнезд особо опасных гангстеров. — Ты о ниггерах-наркошах? — усмехнулся Леон. — Если так, что ничего сложного здесь не было. Парочка выстрелов — и они разбежались, как трусливые крысы. — Теперь, когда кровавая вражда закончилась, нам нужно наладить дела внутри клана. Я уже разослал некоторых в отдаленные районы. Они смогут занять свое место у кормушки и контролировать новые территории. — Он замолчал. Закурив, Марко продолжил: — Что касается тебя, Леон. — Риччи скосил на него внимательный взгляд. — Я знаю, что еще два года назад, когда мой отец отошел от дел, ты хотел создать собственную семью, верно? — Так-то оно так, — замялся Леон. — Но… — Я позволяю тебе это сделать. Понимаю, что это дельце не одного дня, но, начиная с этого времени, у тебя будут все возможности набрать себе людей. — Риччи коротко кивнул. — Рик, ты должен будешь остаться. — Но, Марко, я бы тоже хотел отречься от семейных дел. Сейчас меня начало подводить здоровье. Боюсь, в один день я просто-напросто не поднимусь с постели. — Миллер сощурился. — Я знаю, но все-таки буду надеяться, что все проблемы ты сможешь решить до того, как через два месяца пройдешь посвящение в consigliori. Риччи присвистнул. — О чем это ты? — удивленно спросил Миллер. — Я назначаю тебя, Рик, моим новым советником. — Марко сделал глоток и поднялся из-за стола. — Риччи решил отойти от дел, и на его место встанет другой человек. С ним ты встретишься чуть позже. Кроме того, твой отряд будет расформирован и перейдет к иным делам. Теперь на каждой встрече сопровождать меня будешь именно ты. Ты неоднократно доказывал мне свою преданность, и я уже давно должен был отблагодарить тебя. — Марко протянул руку, и Рик пожал ее, не отрывая от дона удивленного взгляда. — Насколько я понимаю, уже завтра, Марко, ты отбываешь на Сицилию? — Леон затушил окурок в стеклянной пепельнице. — Все верно. — Гонсалес сухо кивнул. — Я пробуду там несколько дней, а после вернусь. — И не один? — хмыкнул Рик. — Совершенно верно, — усмехнулся Марко. — И не один.
