Конфетно-ягодные воспоминания

      

Если это мой последний день

Я буду улыбаться,

Чтоб с тобой остаться.

Green apelsin

***

       В корзинке постукивали баночки, а в теле постукивали шарики. Блестящие.        Сегодня не так тепло, как обычно. Холодный ветер встревожился не на шутку. Джисон надеялся, что это не знак к плохим последствиям.        Когда Хан приглашал Минхо на пикник — он не шутил. А ведь действительно — это звучит интересно.        «Пикник с Минхо» — звучит конечно гораздо интереснее, волшебно и невероятно заманчиво. Хан никогда не бывал на пикниках, лишь читал об этом во множествах книг и наблюдал за этим со стороны. Стоит попробовать.        Поляна, что теперь очень сильно полюбилась мальчиками, уже совсем скоро превратится в зеленый праздничный стол.        Из-за деревьев светило солнце, в лицо дуло холодом, пока Джисон неспеша пробирался, цепляясь накидкой за торчащие зеленые ветки.        Минхо, как и обещал, принес большое покрывало с подсолнухами, овсяное печенье, и множество разных фруктов.        — Ты опоздал, — приковал глаза к небу. Увядает в тканевых цветах, а волосы раскинуты нитками. Джисон на миг воском застыл, зачарованный солнечным видом.        Уж больно ярко Минхо светил сегодня. Хан сгорел.        — Прости. Не хотел устроить аттракцион для нашей сегодняшней еды.        Корзинка тотчас приземлилась на подстилку, пока Минхо привстал, внимательно следя за действиями своего Джисона.        — Что ты принес? — ожидаемый вопрос. Ведь парни договаривались, чтобы каждый доставил что-то интересное и неожиданное.        Он взял вареные яйца, хлеб, банку варенья и свое сердце в подарок. Сверху, корзинка конечно же была присыпана мятными леденцами.        Апельсиновое — наверное было единственным вареньем, которое Хан мог есть хоть вагонами.        Еда расползлась по подстилке, кроссовки остались скинуты где-то в стороне, а нос вздернут, вынюхивая солнце. Минхо продолжал корпеть, раскладывая еду так, чтобы ее не сдуло ветром.        — У меня иногда ощущение, что ты живешь в этом лесу, — Хан торопливо прожевывал, дабы побыстрее и внятнее пропеть. Минхо схватил квадратный ломтик хлеба и улыбнулся.        — Возможно ты прав. Я тут уже корни пустил.        Джисон легонько прыснул смехом. Руки в момент стали сладкими и липкими. Зато оба довольны. Во рту разрасталось кислым, приторным, приятным, блаженным. С языка слетали небылицы и крошки.        — Знаешь, иногда так хочется наесться сладкого, да так, чтобы желудок выворачивало наизнанку, — Толстый слой варенья вырастал на бутерброде Джисона. Он правда старался сделать все аккуратно.        — Если хочешь почувствовать, как твой желудок выворачивает наизнанку, лучше сделать это другим способом.        — Я хочу почувствовать себя счастливым, — укусил и устремив улыбающиеся глаза прямо на Минхо, поправил: — нет, ну я и так счастливый.        Хаотичность мыслей и действий иногда поражала. Он всегда был таким, конечно же.        И сейчас, бутерброд полетел на покрывало, об которое Джисон успешно вытер сахарный палец, и передвинулся, протягивая обе руки, чтобы обхватить плечи безучастно жующего Минхо. Тот лишь проморгался.        — Я счастливый, как никогда раньше. И иногда мне хочется поймать свое счастье в кулак, — Хан демонстративно сжал пальцы перед лицом напротив, после чего ладони переместились к щекам, слегка сжимая. Губы уточкой, после чего брюнет чуть не подавился, прыснув звонко смехом в унисон. Утонули и на миг взорвались на лоскутки. Пока Минхо что-то не вспомнил:        — В моей жизни был всего один человек, который не любил сладкое.        Хватка на щеках ослабла, браслеты на руках прозвенели и Джисон, перебирая пальчиками ног, уже весь во внимании.        Брат. Самый близкий друг для Минхо. И возможно, тогда он был единственным для него. Всегда ходил в любимой порванной, кожаной куртке и любил причитать Минхо, оправдываясь тем, что старше него на полтора года. Он умел хорошо выслушать и поддержать, но был полной противоположностью брюнета: шумный, на душу не переваривал сладкое, жевал корки от апельсинов, чем удивлял всю семью своей странностью; вел личный дневник только зеленой блестящей ручкой и просто ненавидел гулять.        Никогда не поймешь, что у него на самом деле было в голове, чудаковатый, хаотичный и непонятный. А еще до невозможности ранимый.        Он любил весной ловить ртом капли от сосулек.        На самом деле действительно нелепая смерть.        — Глупый он, вот и все, — наконец завершил историю Минхо, заключая воздушной улыбкой.        — Тебе так кажется.        — Почему?        — Он не был глупым. Даже если человек и кажется таковым — это не так. Возможно он просто устал. Высох, не оставив от себя ничего. Глотал капли от таивших, острых сосулек и просто ждал неизбежного исхода. Сам бы он ничего не сделал, потому он лишь надеялся, что в один момент вместо капли на лицо, ему упадет нечто по больше.        Надеяться на лучшее, бездействуя. Или надеяться на худшее, действуя, поддавшись безысходности.        А ведь можно просто не зацикливаться.        Все обернётся худшим итогом, но сердцу слишком тепло, чтобы грустить.        — Люди зацикливаются. Загоняют себя в мир ненависти, страха, алчности, злости. Поэтому я живу в своем мире. С тобой, — руки отстранились от чужих щек, мягко переплетая пальцы в волосах. Такой теплый, но с ног до головы ледяной. Растерял, словно стружку от карандашей своих близких, а возможно и не только.        Джисон слишком мало про него знает. Джисон слишком хорошо его понимает. Спасает и ждет, когда Минхо расскажет любую деталь про себя. Не дает рассыпаться.        На подстилку прыгнул кузнечик. Хан не смог его не заметить, а потому, моментально устремил взгляд на это зеленое чудо.        — Смотри какой! Минхо, смотри! Огромный! Большой!.. — глаза по пять копеек, а рот выдавился в удивленной улыбке и радостном возгласе. Руки все продолжали путаться в серых волосах, пока синеволосый немного отодвигался.        За секунду, все стало не важно. Джисону захотелось поймать кузнечика. Очень.        Коленка проехалась по покрывалу, чуть не задев всю стоящую на нем еду, Минхо звонко засмеялся, смотря на то, как Джисон криво пытался натянуть кроссовки, внимательно следя за насекомым. Кинув все прошлые попытки просунуть ногу в обувь, синеволосый ступил на траву, не жалея своих салатовых носков.        На щеках, все еще электричеством отдались кровоточащие разрезы от недавних прикосновений, пока Минхо остался наблюдающим. Эта роль итак всю жизнь преследовала его. А он и не возмущался, становясь, эдаким вечным созерцателем всего и всех.        И он смотрел на то, как Джисон распластался по полю, бегая за кузнечиком. Волосы вились в стороны, а яркие носки слегка проскальзывали на особо мокрых местах. Смотрел на эти неуклюжие попытки. Смотрел и улыбался. Улыбка правда неосознанно растянулась по лицу. Сердце трепетало.        Ну невозможно просто сидеть, когда рядом с тобой тот, кто важен тебе.        Важен тебе больше самого себя.        Солнце потихоньку расплавляло ниточки волос, но глаза все еще безнадежно прикованы к парню со звездами на накидке. Легкие захватывало кашлем. Казалось, можно похоронить себя прямо здесь и сейчас. Минхо готов задохнуться в любой момент, если этим он сделает Джисона хоть чуточку счастливее.        — Минхо.        Протянулись маленькие ладошки. А внутри невозможные мечты. Почти.        — Смотри… — кожаная заслонка отворилась, и показалась обездвиженная зеленая живность.        — И правда большой…        Конечно же, в итоге Джисон отпустил его. Было правда грустно, ведь он уже дал ему имя и успел полюбить. Но к сожалению, кузнечик не захотел дружить с ним. Насильно заставлять к сожалению нельзя.        Из еды не осталось ничего. Конечно были ягоды, которые находились буквально в пару метров от ребят, но есть их уже некуда. Они съели абсолютно все, оставляя только крошки для муравьев. И вновь, голова к голове, руки к небу, но теперь вместо травы и цветов, в спину прорастали тканевые подсолнухи. Такие неживые и несчастные.        От Минхо летели блестки и бабочки. Они гораздо лучше, чем недружелюбные кузнечики.        Все казалось туманным сном. Слишком радостно на душе.        — Скоро в школу.        Минхо сразу же повернул голову, чтобы смотреть в глаза.        — Будешь приходить после уроков?        Конечно будет. Он и так знал истинный ответ. Непонятно даже, как Хан будет учится, в то время, как его мысли заполнятся только ягодами.        Холодные костяшки мягко перебрались к волосам, потрепав.        — Синий вымывается.        В ответ Джисон лишь продолжительно промычал.        — Не дай волосам потускнеть. Мне они нравятся, — и не только они ему нравились. Джисон весь нравился Минхо. С ног до головы, от кожи до мозга. Каждая клеточка, что и так была заражена инфекциями и болезнями. Нравился весь. — и сам не тускней. Не бери с меня плохой пример.        Минхо не тухнет. Как минимум сейчас, когда в глаз ударила счастливая улыбка, а холодная ладонь стала охвачена чужой теплотой.        — Пока я не потухаю, ты тоже не потухнешь. Не ослабнешь. Разве что взлетишь. Только со мной.        — Я болею.        И так понятно.        — Я не люблю это слово. Ты не болеешь — ты цветешь. Мы с тобой цветем, Минхо.        Счастье в секунде. Счастье в звездах, ягодах и блестках. А еще в конфетах, синих волосах и в песне птиц.        Джисон — счастье. Пока не потухнет.       

      ***

       Жарко. Запах мела в носу, тесный пиджак на теле, а в голове вместо уравнений, только мухи.        Школа, новые воспоминания, надоедливые одноклассники и сонливые, злые учителя на уроках.        А действительно. Почему злые? Джисон никогда этого не понимал. Видимо, слишком добрый. Или наивный. Хотя так только казалось. На самом деле, Джисон осознавал все гораздо лучше, чем думают остальные.        В голове ни грамма мысли про учебу. Поскорее бы прийти домой, проглотить все те таблетки, что мать безустанно вручает парню каждый день и ринуться на встречу жукам в траве, блесткам в воздухе, холодным рукам и ягодам.        Минхо обещал что-то принести сегодня.        Одноклассники почти никогда не общались с Ханом. Его и не обижали. Просто не разговаривали. Джисон и сам не хотел. Ему всегда было хорошо в компании бумажек, подушки-кактуса и своих безмерных мыслей.        Зато, гораздо интереснее разглядывать трещины на парте и рисовать муравьев в тетрадке. Нога то и дело, что пошатывалась под партой, а щека расплавилась под горячей ладонью. Все хорошо, до тех пор, пока по телу не пронесется невыносимое чувство тяжести. Голова закружилась, а тошнота подступила к горлу. Пришлось выбежать с урока.        На самом деле, такое часто случается, в основном именно в школе. А последнее время очень часто. Мать всегда настаивала, чтобы перевести Джисона на домашнее обучение, но неизвестная тяга к школе, всегда преследовала его. Упрямый.        Тело еле дотащилось до туалета.        После очередного похода к медсестре, как обычно, его лишь отпустили домой.        Полегчало быстро. Теперь кажется, что можно было и не уходить. Вновь таблетки, непонятные медицинские штуки, пока Джисон просто разглядывает свою коллекцию фантиков и татуировок.        К удивлению, спустя какое-то время, мать сама выставляет Джисона на улицу. Видя побледневшее лицо своего сына, она лишь надеется, что прогулка может чем-то помочь.        Только Джисон и так пол дня провел на улице.        Захватив с собой пару блестящих браслетов, Хан тут же направился по своей привычной дороге.        С каждым днем, ягодный лес становится все роднее и роднее. Пока там есть Минхо.        Тело уже само тащится по дороге, а в голове пыль, пока Джисон и внимание не обращает на свое ослабленное состояние. Уже сентябрь, но жарко так, как будто лето.        За забором подскакивает знакомый большой пес, намереваясь вытянуть свою голову, и загавкать как можно громче. Синеволосый видит его почти каждый день. Приветственно помахал, на что в ответ услышал лишь агрессивный лай, посмеялся и пошлепал по шершавой дороге дальше.        Палки, покрывало и подушки на поляне привычно стояли в немудрёной халабуде под деревом. В углах блестели пластиковые кристаллы, невидимые бабочки и что-то бумажное. Конечно, скоро придется все убрать, ведь холода не за горами. Но пока, это место добавляет немного уюта.        Минхо восседал на горе подушек, пледов и фантиков. Ветер трепал старую, чисто-белую футболку с маленькой дыркой на краю рукава в форме сердечка. Макушка слегка шелохнулась и парень приветливо улыбнулся, следя глазами, дожидаясь момента, чтобы заключить Джисона в долгие объятья.        Хан, такой солнечный, теплый и нетерпеливый. Выкарабкался с широких оков и вспомнил:        — Что ты принес? Покажи! — безудержный смех вырос на лицах, а Минхо осторожно поменял позу, чтобы дотянуться до пакета, что стоял где-то в углу их собственного одеяльного мира.        А внутри детские сокровища. То, что стоило денег и не каждый мог себе позволить.        На пол посыпались игрушки и всякие блестящие побрякушки. Джисон мигом схватил старый кубик рубика. Потертый, скрипящий. Видно, что детали уже давным-давно устарели, а цветастые наклейки, в некоторых местах потускнели и почти отклеились.        — Где ты это взял? — Хан улыбался.        Минхо не сразу услышал вопрос. Лицо его выглядело не сильно радостным. Весь загадочный — как и всегда. Но сейчас вид больше поникший, нежели спокойный.        — Что-то случилось? — Джисон не дождался ответа, а кубик мигом полетел на подушку, ведь сейчас в приоритете не игры.        Небо тут же свалилось сверху, ведь руки вновь окутали поношенный желтый свитер и синие волосы.        — Почему я чувствую себя разлагающимся? Ощущение, что я умру, если не обниму тебя.        «Ощущение, что я умру, поэтому дай мне обнять тебя.» — истина, что умолчал Минхо, на самом деле заложена в эту реплику.        Цветы везде. Цветы вырастали изо рта, глаз и любых других мест. Они оба необратимо цветут. Оба окутанные ветром, любовью и теплом. Минхо держал в руках счастье, чувствовал и заполнялся счастьем. Джисон делал то же самое.        И все равно улыбались. Полностью впитали друг друга.        Множество побрякушек, конфет и ягод в миг оказались мелочью.        — Я сгораю, — потому что Джисон сиял.        — Тогда я с тобой!        Руки крепко сжаты, пальцы перебираются. Хан тоже холодный и невероятно бледный. Кости стали шершавыми и колючими, ведь он очень сильно похудел.        Никакие прогулки, по мнению мамы не помогут.        К счастью, Минхо слегка оживился.        Кроме игрушек, в бумажном пакете лежал блокнот. Карандашные рисунки, с ног до головы заполнили его. И это было нечто большее, чем муравьи в школьной тетрадке и закорючки на бумажках.        — Почему ты не рассказывал мне, что так прекрасно рисуешь? — Джисон удивлен. Бумага с приятным звуком перелистывается, а на солнце поблескивает серый грифель, что был превращен в мудрёные формы и портреты.        — Всему свое время, — ярко усмехнулся и лишь следил взглядом за страницами.        Показать свой блокнот с рисунками, кажется последняя стадия доверия. Минхо нечего скрывать. Хан знает все, что только можно и нужно. А если и не знает — догадывается.        Запах бумаги приятно ударил в нос. На каждом развороте оставлен след. Цветы, непонятные формы, та прыгающая собака за забором, красивая женщина с цветком в волосах, а на последней странице изображен сам Джисон. Такой же сияющий, улыбающийся и цветущий.        Это приятно.        Кто-то захотел запечатлеть на последней странице своего мира, какого-то синеволосого мальчика.        И этот кто-то — сам Минхо.        С глаз посыпались кристаллы. Случайно. Джисон и не понял, в какой момент начал плакать. Но этим он знатно напугал даже мотыльков в воздухе.        — Что такое? Что-то не так? — брюнет и не стал дожидаться ответа, просто сгрёб Джисона в ладошки, нырнув руками в синюю копну волос.        — Просто я сейчас испытываю так много эмоций, я даже сам не понял, как так получилось… — быстро протараторил. Нос шморкает, а глаза не могут перестать выделять новые порции блесток, — Минхо, давай общаться, когда будем облаками?        — Мы уже облака, — усмехнулся. Почти.        Синий цвет тускнеет.        День пропах таблетками, бумагой, серым грифелем и Минхо.        Слишком тепло, чтобы грустить.