Конфетно-ягодные воспоминания

Мне тебя любить совсем не лень,

давай целоваться,

чтобы не прощаться

green apelsin

***

Сентябрь. Будни пролетали мгновенно, как ласточки. Одинаково. Одинаково волшебно, тепло и мягко. Мать больше не держала синеволосого. Количество таблеток уменьшилось, как и счастья на ее лице. Иногда, желудок разрывался от отчаяния, но Хан лечил. Хан лечил всех, кроме себя. За это все время, Джисон полюбил жить. Джисон полюбил свои легкие, каждый свой орган, аллергию и скрепки. Джисон полюбил Минхо. Жаль, что казалось, ничего из этого, кроме Минхо, не полюбило синеволосого мальчика в ответ. Мир, почему-то отвергает таких детей. Джисон никогда не боялся смерти. Ни своей, ни чьей-то еще. Парень в жизни не интересовался своим здоровьем и болезнями. Хану, казалось, просто все равно. Апокалипсис, ураган, смерть — он все равно продолжит беззаботно мечтать и лепить из пластилина свою вселенную. Не зацикливается. С самого детства мальчик верил, что после смерти, люди превращаются в облака. Ведь каждое облако индивидуально, волшебно, будто отражает частичку души умершего человека. Облака завораживали. Манили. Ждали. «На один день ближе к облакам». С такой мыслью парень раскрывал каждое утро свои глаза. В детскую голову часто прилетают странные идеи. Так однажды, к 12-тилетнему Джисону прильнуло невероятное желание прямо здесь и сейчас обратиться в облако. Высокоэтажных зданий в городке, к сожалению не было. Веревка завалялась где-то в кладовке, но в итоге — не пригодилась. Передумал, ведь вспомнил, что не закончил зайца-жабу из пластилина. Да и таким способом умирать как-то не хотелось. Иногда казалось, будто облака специально отвергали Джисона. Уж больно много раз он был на волоске от смерти. А возможно, они лишь берегли его для особенного знакомства с таким же больным подростком, где-то в ягодном лесу. Пальцы холодные, костяшки обветренные, на кончиках слегка покалывало. Сил нет. Минхо выглядит не лучше. Школьное здание, по завершению уроков пустовало. На самом деле, парням не составило труда проскользнуть туда и устремиться на крышу. — Красиво, — вечер сырой, пропах увядающими листьями и светлячками. Оба приковали глазницы к постепенно садящемуся солнцу. Минхо молчал. Руки сплетены, голова покоилась на плече, а по голым участкам кожи пробегали холодные мурашки. Осень, все-таки. — Ты можешь слечь от любого холодка, — Джисон знал, что ему все равно. Минхо если честно, уже итак давным-давно слёг. Неизбежность в любом случае настигнет, а сейчас, последнее, чего хотелось — это волноваться о своем здоровье, пока рядом с ним сидит его единственная причина жизни. Кашель сдавил легкие. Солнце светило последними лучами, а тяжелая голова, готова была провалиться в эту же секунду. Глаза один за другим закрывались — очень хотелось спать. Джисон затаив дыхание, рассматривал свет. Не солнце, что уже почти село, а Минхо. Серебристые, коричневые нитки, закрытые веки и такие теплые, но холодные руки. Он с ног до головы светился, как заря. — Ты красивый, — зачарованно, наблюдая за тем, как каштановые глаза потихоньку открываются. — Не красивее луны. — Красивее! — встопорщился Джисон, сузив взгляд. Добавил: — Красивее луны, светлячков и облаков! Красивее меня, звезд, ниток… — он мог бы привести тысячи аргументов, что лишь эхом отдались в ушах, пока Минхо потихоньку таял, заполняясь смехом. Ладонь легонько опустилась к громко говорящему рту. Кожа сухая, как бумага. И шершавая. — Я понял. Верю тебе, Джисон, — улыбается. — Твое облако будет самым завораживающим! Вот увидишь! — Джисон мягко фыркнул, убирая чужую ладонь со своего рта, передвигая коленку, чтобы сесть поудобнее. Увидит. Хаотичный танец звезд набирал обороты. В голове обоих парней засела мысль: «Все хорошо». И правда. Чувства переполняли через край, легкие захватывало, то ли из-за кашля, то ли из-за эмоций. — Я хочу раствориться. Исчезнуть в лучах заката солнца. Еще рано, Минхо. — Я тоже хочу. Когда-нибудь. Джисон тут-же добавил, вспомнив: — Завтра принесу мамину камеру. — Зачем? — Как это зачем? Буду фотографировать, — оба с улыбкой вздохнули, а рука брюнета провалилась в чужих волосах. Пальцы теребили ниточки, что ярко поблескивали на лучах солнца, как недавно взросшие колоски. — Сегодня ходил к врачу. Деньги появились, мать решила уделить мне время. Как-то наивно, — нервный смешок слетел с губ Минхо. Две пары глаз полны неизменной радостью. «Как-то наивно надеется на что-то» — незаконченная фраза. Джисон и без этого понял, что он имеет ввиду. Джисон и без всего, и так понимал все. С самого начала. — И как? Молчит. Молчит, а улыбка мелькает, источая светлячков. «Все хорошо» — подумали оба. В глазах переворачивались звезды. Где-то далеко размывалась линия горизонта. Где-то там, где идеальное завершение жизни, для зарождения совершенно новой. Неизвестность пугала. Так далеко, но казалось уже совсем близко. В животе урчал страх. Еще немного, и небо вовсе упадет мальчикам на головы.

***

Ветер окутал темные волосы. Синий цвет уже стремительно вымывался в какой-то грязно-зеленый. Джисон подкрашивал их несколько раз, но сейчас — в этом нет смысла. Даже так — он выглядел заворожительно, словно еще свежий, не распустившийся цветок; Спотыкается, летит со старой фотокамерой в руках. Вместо привычной футболки, на плечах Минхо висела джинсовая куртка. Конец сентября. Конец теплых дней, халабуд из палок и одеял. Конец ягод. Но, как хорошо, что их безграничному счастью никогда не конец. Радостные оклики — «Минхо, я принес!» и Джисон увалился на подушку. Они правда хотели уже убрать всё одеяльное сооружение, но до последнего не хотелось прощаться с уютом. Все-таки, это теплое место грело душу лоскутными одеялами. В этом была своя магия. Парни прекрасно могли бы уже там поселится. Оба врастут в деревья и растения. Солнечные ростки. Водолюбивые, хранящие секреты и множества болезней. Волосы Джисона и так потихоньку принимают зеленый оттенок — на пути к тому, чтобы стать деревом. В глазах светлая пелена и снежинки. Но все-таки, деревья — не облака. Минхо моментально сгреб солнечного мальчика в ладошку. — Щекотно! — смеется ярко и светло. Дыхания не хватает, улыбка разрезает оба лица, пока брюнет продолжает беспощадно щекотать. Джисон чувствительный. Чувствительный во всех смыслах этого слова. Казалось, заденешь пальчиком — и он улетит. Фотоаппарат приземлился где-то в углу меж одеялами, а оба парня свалились, в попытке отдышаться. Голова Джисона умостилась на чужую грудную клетку, откуда вырастали цветы; слушал такой родной, живой стук сердца. Внутри все переворачивалось, кувыркалось, в мозгу много мыслей, блесток, небылиц и Минхо. Воздух из ягод и травы очень хорошо прибавлял счастья к сердцу. — Можно я тебя сфоткаю? — пришлось хорошенько задрать голову, чтобы поймать глазами мирно лежащего брюнета. — Сфоткаемся вдвоем. Камера действительно старая. Но, к удивлению работала хорошо. Объектив подтрёпанный, корпус пожелтевший. В приборе чувствовались сохраненные давние истории, события. Каждая царапинка символизировала что-то. Что-то пережитое. Снимки все равно хорошо получаются. На фотографиях запечатлелись счастливые лица, позеленевшие волосы, дряхлые деревья. Жаль, что это устройство не умеет все показать так, как оно на самом деле. Не умеет передать все те блестки вокруг. Приходится впечатывать все счастливые моменты у себя в памяти. — Надо будет потом распечатать. Повешу у себя в комнате, — Минхо сидел в позе лотоса и поглядывал на маленький экранчик камеры, что держал в руках Джисон, отдыхающий на животе брюнета. Ветер неприятно обдувал все вокруг, но сейчас это не чувствовалось, пока два тела теплом греют друг друга. Рука бледная, покрытая родинками, словно муравьями, укуталась в синие ниточки. Джисон улыбался и пристроил свой взгляд к небу. Смялся под холодными руками и задумался. — Я еще так много всего не пробовал в этой жизни. А ведь я хотел закончить еще в двенадцать лет. — Почему? — Мне казалось, быть облаком интереснее. Мне и сейчас так кажется. Но когда я с тобой, ощущение, что я еще слишком мало всего сделал. Джисон говорил мелодично, протекая мёдом каждое слово. Терзал руки Минхо жгучими прикосновениями. Мягко перебирал пальчики, один за другим. Игрался. — Нет, у меня ощущение, что я просто уже слишком близко к облакам. Будто мы скоро не сможем увидеться здесь, — Хан цветочно-ярко улыбался. Умел он, однако, говорить столь тревожные вещи, с самой искренней теплотой на свете. Карамель расползлась по телу, склеивая парней вместе. А Минхо и не ответил, посылая глазами звезды. Возможно потому, что Джисон в какой-то степени был прав. — Я рад, что ты дождался меня и не зацвел раньше времени. Минхо склонился над своим счастьем, окутывая лицо мальчика своеобразной тенью; оставил режущий поцелуй где-то в области солнечного лба и отстранился. Грустить некогда. А ведь они никогда и не грустили. Хан думал хаотично, переводя темы с одной на другую. Возможно специально. — Ты никогда не задумывался, почему мы смеемся? Минхо отрицательно помахал головой. С его волос вылетали бабочки и лес. Поковырял царапинку на пальце, заерзал, а потом продолжил: — Чувство стыда появляется из-за реакции окружающих людей. Чувство страха — из-за чего-то неожиданного или угрожающего. А смех? Почему? — Никогда не думал об этом... Мне нравится как ты размышляешь. — Мне тоже. А еще ты. Оба отвернулись и в унисон раздался смешок. А Джисон не любил держать тишину. Снова перевел тему, зачаровывая Минхо гипнотизирующей мелодией. В животе бушевал ураган. Жуки безболезненно поедали внутренности изнутри, пробираясь сквозь щели, оставляя пустые дырки для новых цветов. Еще немного, и появится болото, что позже зарастет лотосами, водорослями, а по воде будут плавать водомерки и разные рыбы. Мухи застрянут в воздухе. Лучшая смерть, как казалось Минхо. Из долгих раздумий, брюнет выбрался сам. Неумолкаемую песню, тот к сожалению прослушал, что Джисон не мог и не заметить. Это было не важно, ведь оба парня все еще находились рядом. — Я люблю тебя. Хан вновь засветился. Фиолетовым, пунцовым, желтым, белым — кристаллический, обширный. Родинки вырисовывали узоры на коже. Во рту сладко. Джисон упал в небо: теплые руки, бьющееся сердце и такие острые ребра. — Я тебя люблю сильнее. Почему-то очень хотелось плакать. Наверное от счастья. — Мы же умрем, да? Оба это знали еще с самого начала. — Нет, Джисон. Мы расцветем и взлетим, ты сам мне так говорил, — и все равно смеялись. Грустить и правда некогда.

***

Иногда время летело слишком мимолетно, оставляя после себя только мутные воспоминания. Они успели по-настоящему полюбить. По-детски, наивно, но так искренне. Минхо полностью обиженный на весь мир мальчик. Хотя, скорее — обижен на самого себя. Терял родных один за другим, как бумажки. А из друзей мог найти себе только дворовых кошек, что лишь также безустанно отвергали. Джисон увидел лес в макушке, блестящие глаза и счастье. Постучался в сердце и без спроса вошел. Очень кстати. Неизбежно врос и заставил не исчезать. Желудок до краев наполнился ягодами, а кашель разрывал изнутри, пока синеволосый старательно склеивал все его тело по частям. У обоих не было желания жить. Но оба полюбили себя и захотели превратиться в облака вместе. За все дни, мальчики вдоволь насмотрелись на звезды, наелись конфет и подорожников. Утопали вечерами в объятьях и спали вместе укрывшись травой и радостью. Подружились с птицами, самыми разными кузнечиками, бабочками и со своими заразами. Всевозможные болезни теперь не казались чем-то страшным для Минхо. Джисон научил его не зацикливаться. Вечерами разговаривал, сиял, расцветал и падал, задыхаясь от аллергической реакции. Вновь вставал, улыбался и смотрел своими стеклянными, такими радостными глазами. Минхо часто рисовал. Сидел вместе в тишине и вырисовывал свой новый мир. Руки брюнета, спустя какое-то время тоже покрылись радужными браслетами. Голова гудела, а в животе с дрожащей болью прорастали розы. Невыносимое и такое медовое ощущение. Из легких вырывались бабочки. Возможно из-за съеденных конфет, а возможно потому, что сил двигаться уже совсем нет. В глазах звезды, в сердце — Минхо. — Ты точно не сон? — Ага, а ты вообще в коме и я тебе снюсь, — голос Минхо тихий, охрипший, почти шепот. Через силу он все равно прыснул маленьким смешком. Джисон спасал, слушал и ждал, выскребывая каждую деталь. Минхо больше не хотел исчезнуть в закате солнца. — В таком случае, пусть я буду всегда в коме. Джисон больше не пил таблетки. Вообще. Его комната уже неделю увешена счастливыми фотографиями. Смотря на них, ощущение, что вот-вот, и они начнут двигаться. Вчера он старательно вырисовывал на картонной открытке узоры и цветы. Эта открытка уже покоится в руках Минхо, как подарок. Хотелось сделать его счастливым. Хотя они оба уже до невозможности счастливы. — Я очень тебя люблю, — одеял уже не было. Земля холодная, а трава щекотала голые участки кожи. Очень хотелось прямо здесь и сейчас улететь. Потому что сердце стучало с бешеной скоростью, а конечности и вовсе превратились в лед. Джисон дерево. Теплолюбивое, влюбленное, а на ветках растут мечты. Плакать уже не хотелось. Но на ресницах все равно застыли кристаллики. — Я тоже тебя. Свитер смялся в своеобразную складку, когда Джисон привстал, глядя в слишком опустошенный взгляд на против. Горло Минхо уже болело от бесконечного кашля. Теплые утренние воспоминания нахлынули в голове Хана. — Сегодня мама приготовила блинчики. — Наелся? — Просто обожрался… Она очень хорошо готовит. Ты тоже должен будешь попробовать! Когда-нибудь. Минхо засмеялся. Так громко, на сколько позволяли силы. Джисон невероятный — говорит невероятно и смешно, поет невероятно и разрезает щеки поцелуями тоже невероятно. Открытка слегка подрагивала на животе из-за ветра. Ярко-синие облака, нарисованные карандашами и надпись: «Самому замечательному облаку.» Конец лета и начало осени — определенно лучший период в жизни парней. В лесу, где хранились тайны, небылицы, любовь и мечты. На поляне, наполненной одеялами, кузнечиками, фотографиями и игрушками. Минхо протянул шершавые руки и загреб свое счастье в отчаянные объятья. — Спасибо. Джисон улыбнулся как подсолнух, — за что? — За то, что полюбил. Будь у них здоровье, они бы с радостью отдали его друг другу. В разукрашенной невидимыми слезами траве, сидел счастливый Джисон, окутанный холодными руками. На душе слишком тепло. Домой возвращаться совсем не хотелось. Хотя оба понимали, что сегодня не вернутся. Руки зажаты крепко в замок, а вся плоть усыпана кровоточащими разрезами от поцелуев и прикосновений. Внутри что-то неприятно лопалось, как семечки или карамельный попкорн. «Знаешь, а ведь я могу в любой момент просто испариться.» Теперь уже точно не испарится. Потому что, после них осталось слишком много следов. Легкие Минхо невероятно сильно сжимаются. Теперь не в переносном смысле. Такой теплый, но сейчас уже совсем ледяной. Становится холодно. И жарко, и липко в одно время. Все органы одновременно дают о себе знать, потому что хочется вырваться или провалиться. Хочется убежать далеко-далеко и не возвращаться. В руке чужая ледяная ладонь, в голове все крутилось юлой. Расползалось по телу Джисона, проявляя все воспоминания. Заставляя вспомнить все. Напоследок. Голова тяжелая, а солнце совсем село. Ведь прошло уже очень много безмолвных часов. Хотелось отлепить свои щеки, ведь они все продолжали беспощадно ныть из-за режущей улыбки. Все хаотичное собиралось в кучу, из глаз сыпалось нечто похожее на блестки или все-таки слезы. С живота болезненно прорастал виноград. А ведь запах ягод уже не чувствуется. Стало совсем холодно. Но только не для Джисона и Минхо. А ведь синие локоны уже давным-давно почернели. И весь он потускнел. Но это только на первый взгляд.        Они не умерли. Они расцвели и вместе стали облаками. Потому что невозможные мечты, когда-нибудь становятся явью. Действительно самые безоблачные на свете.