baby, you're my angel

— Хорошо поработали сегодня, — говорит Чанбин, легонько хлопая Феликса по плечу. — Поешь что-нибудь вкусненькое сегодня вечером, хорошо?   Феликс кивает. — Чан готовит для меня, — успокаивает он его.   — Я сказал кое-что вкусненькое, — невозмутимо говорит Чанбин, хотя его глаза светятся. — Передай от меня привет этому идиоту, ладно? Его никогда нет дома.   — Скажи ему сам, — отвечает Феликс, когда они сворачивают за угол, указывая на упомянутого идиота, который ждёт Феликса в вестибюле с пальто и ключами в руке.   — Хён! — восклицает Чанбин, подходя, чтобы поздороваться.   Феликс всего около двух месяцев на новой работе. Лето подходит к концу, на следующих выходных состоится VidCon, а карьера Феликса стремительно растёт. У него есть альбом в процессе, он набрал десятки тысяч подписчиков в тиктоке, и это только начало. Всё хорошо.   Он слышит смех, разносящийся по коридору, и поворачивается, видя Джисона и Минхо, идущих к ним. Минхо обнимает Джисона одной рукой, как Чан и Чанбин обнимают Феликса.   — Привет, суперзвезда, — говорит Джисон, когда замечает Феликса. — Как дела?   — Готов к обеду, — говорит Феликс, и его живот урчит. — Был занят записью, не обедал.   Джисон шлепает его. — Не говорите мне таких вещей, если я ничего не могу с этим сделать! Всё, что это делает, это заставляет меня волноваться.   — Если бы я тебе не сказал, ты бы ударил меня дважды, — указывает Феликс.   — По крайней мере, у тебя есть планы на ужин? — спрашивает Джисон.   Феликс дёргает подбородком в сторону Чана, который в данный момент упирается лбом в одно из плеч Чанбина и смеётся. — Вот этот готовит для меня, — говорит он. — Мы могли бы и снять что-нибудь; люди говорят, что они не видят нас достаточно в последние дни. Очевидно, я пока не могу выдавать им про альбом, а у меня заканчиваются оправдания, так что...   — Понятно, — говорит Джисон. — Тогда хорошо. В противном случае я бы потащил тебя за собой, чтобы присоединиться к остальным.   Феликс улыбается. Хёнджина и Сынмина недавно приняли на работу — Хёнджина помощником продюссера под другим лейблом; а Сынмин композитором для ещё другого. Они оба надеются в какой-то момент измениться — Хёнджин хочет продолжить танцевать, а Сынмин хочет петь — но сейчас они счастливы. Они вместе с Джисоном живут в довольно милой квартире в городе. Они всего в двадцати минутах езды на автобусе от дома Феликса. Приятно, что они все живут в одном городе, и ещё лучше, что они находятся достаточно близко к своей альма-матер, чтобы навещать Чонина, когда через месяц или около того снова начнутся занятия.   — Я не должен заставлять Феликса ждать его ужин, — слышит Феликс голос Чанбина. Он оборачивается и видит, как Чанбин улыбается ему, засунув руки в карманы. — Идите. Увидимся в понедельник.   — Спокойной ночи! — отвечает Феликс, кланяясь, пока Чанбин проходит мимо них обратно в свой офис.   — Привет, Ликс, — тихо говорит Чан, ласково улыбаясь Феликсу, прежде чем поднять голову, обращаясь к Минхо и Джисону. — Ребят, вы не уходите? Можем прогуляться вместе.   — Чанбин не слишком усердствует с тобой, мм? — спрашивает Минхо Феликса, когда они все выходят из парадных дверей.   — Не-а, — говорит Феликс, качая головой. — Во всяком случае, это я настаиваю. Я так взволнован тем, что этот альбом готов и скоро будет выпущен в мире.   Минхо улыбается. — Ничто не сравнится с трудовой этикой недавнего выпускника, которому есть что доказывать и есть что терять, хм? — говорит он. — Помнишь, когда мы были такими, Чан?   Чан смеётся. — Ты всё ещё такой, — отвечает он. — Просто ты теперь менее радужно относишься к этому. Ты всё ещё работаешь до мозга костей.   — Как и ты, — указывает Минхо. — Вот почему мы оба до сих пор одиноки.   Чан поворачивается, одаривая его лёгкой улыбкой. — Ну, я не буду жертвовать своей работой ради отношений. Мой идеальный партнер — тот, кто любит мою работу так же, как и я.   — Ага, — говорит Минхо. — Мы оба умрем в одиночестве.   Джисон щиплет Феликса за запястье, и Феликс сжимает губы, чтобы не засмеяться.   Они прощаются, машут руками, расходясь в разные стороны, и Феликс садится на пассажирское сиденье машины Чана. Чан закрывает дверь, и внезапно в мире Феликса становится очень тихо.   — Привет, — тихо говорит Феликс.   Чан улыбается ему. — Привет, — отвечает он. — Как прошла неделя?   — Занят, — говорит Феликс. — Но хорошо занят. Но скучал по тебе.   — Я тоже по тебе скучал, — говорит Чан. Он заводит машину, вытягивает руку за подголовник Феликса, оборачивась и глядя назад, выезжая с места. — Но у нас есть все выходные.   — Мм, — соглашается Феликс, откидываясь назад и расслабляясь на сиденье, пока Чан выезжает с парковки.    — Я думал о чачжанмёне на ужин? — предлагает Чан. — Просто и вкусно.   — Меня устраивает, — кивает Феликс. — Из пакета, верно? Потому что, если ты попытаешься сказать мне, что чачжанмён с нуля — это легко, я...   Чан смеётся, лучезарно, громко и счастливо. — Нет, точно в пакете.   Сегодня они едут к Феликсу, а это значит, что дорога займет немного больше времени. Хотя в доме Феликса, конечно же, нет запираемого гаража, как у Чана, зато есть парковка с большим количеством мест для гостей, поэтому Чан подъезжает к одному из них, и они вместе идут внутрь и поднимаются в слегка шатком лифте на этаж Феликса.   Чан был здесь всего несколько раз, но уже знает это место как своё. Он лучше Феликса знает, где лежит лапша (третья полка в кладовой); знает, куда делась крышка от кастрюли (вперемешку с тарелками); он знает, для какой из горелок Феликса требуется спичка, чтобы зажечь ее (сзади слева, поэтому он ею не пользуется).   Феликс плетётся позади, прибираясь на ходу, убирая посуду и расчищая место на столе. Это всё легко и естественно, почти по-домашнему. Они уже делали это сто раз; если повезёт, они сделают это в сто тысяч раз больше.   — Забавно, — тихо говорит Феликс, когда лапша закипает. — В это время в прошлом году ты ещё жил в Сеуле. И лишь периодически посещал Австралию. В это же время в прошлом году ты просмотрел моё видео.   Чан улыбается ему. — И теперь мы здесь.   — Мы здесь, — говорит Феликс, кивая. — Ты, — рискнул он, — думаешь, ты вернешься? В Корею?   — О, я уверен, что когда-нибудь так и сделаю, — говорит Чан. — Я бы хотел. Я скучаю по Корее. Но... — он поворачивает голову, смотрит в окно. — Не знаю, пока точно нет. Мне нравится моя жизнь здесь, — он делает паузу, оборачивается. Когда его взгляд падает на Феликса, любовь в нём становится почти невыносима. — Есть много вещей, которые мне нравятся в моей жизни здесь.   Феликсу кажется, что он светится. — Я люблю тебя, — говорит он чуть громче шепота.   Чан отталкивается от прилавка и пересекает расстояние между ними, утыкаясь лицом в лицо Феликса и легонько улыбаясь. — Я тоже тебя люблю, детка, — отвечает он, подчёркивая это крепким поцелуем. Они слышат шипение, и Чан отчаянно вскрикивает, отскакивая от Феликса в сторону. — Нет! Не переваривайся!   Феликс смеётся, наблюдая, как Чан сражается с их лапшой.   После ужина они моют посуду, но быстро отвлекаются. Если Чан начнёт жаловаться позже, то Феликс обвинит во всем его, потому что, в конце концов, это Чан начал это, целуя Феликса каждый раз, когда тот протягивал ему посуду. Это не его вина, думает Феликс, когда Чан уносит его в спальню на руках, и что мытье посуды прекратилось, а поцелуи продолжились.   Он падает спиной на кровать, и внезапность этого заставляет застрявший смешок вырваться из лёгких Феликса. Чан тоже смеётся, когда целует его, они то и дело бьются зубами, потому что он не может перестать улыбаться, но Феликсу всё равно. Он влюблён — это любовь, именно та любовь, которую он всегда хотел, которую он всегда представлял, которую он боялся никогда не узнать.    Чан целует его в шею, раздражённо и тихо простонав, когда натыкается на воротник футболки Феликса. — Раздевайся, — говорит он, отстраняясь и расстегивая собственную рубашку. Феликс изо всех сил пытается подчиняться, выворачиваясь из шорт и ожидая, пока Чан стянет их до конца.    И поскольку Чан знает квартиру Феликса как свою собственную, он лучше Феликса знает, где он хранит смазку (второй ящик прикроватной тумбочки). Он открывает колпачок и распределяет слой по пальцам, наклоняясь и целуя Феликса. Прошла всего пара дней с тех пор, как они в последний раз занимались сексом, но это были долгие пара дней, трудные пара дней; пара дней, проведённых в одиночестве и погружённые в работу. Феликс знает, что сегодня Чан захочет не торопиться. Он не возражает.   — Чан, — говорит Феликс, когда Чан отстраняется, садится, раздвигает ноги Феликса и обводит пальцем его дырочку.   — Да, детка, — говорит Чан, вопрос скорее подразумевается, чем произносится. Он делает паузу, останавливаясь кончиком пальца у входа.   Феликс качает головой. — Ничего, — говорит он, улыбаясь. — Я просто... счастлив, вот и всё, — это как откровение, радость и понятие радости. Как будто он цементирует его, как будто он закрепляет его сейчас, после долгих лет погони, и наконец может показать это свету.    — Это может войти в список самых нелепых вещей, которые можно сказать прямо перед тем, как твой парень начнёт трахать тебя пальцами, но ладно, — говорит Чан, шутливо закатывая глаза. Он не ждёт возражений, просто вводит в него палец, и если Феликс и хотел что-то сказать с самого начала, то сейчас уж точно не помнит что. Кроме того, что более важно, так это то, что Чан называл себя парнем Феликса, и это то, что они обсуждали, но не то, о чём они часто говорят вслух.   Приятно слышать это после всего этого времени.    Чан открывает его медленно и аккуратно растягивает его, раздвигая пальцы и прижимаясь к стенкам, оставляя поцелуи на его животе, словно крохотные признания, пытаясь занять его мысли. Свет, просачивающийся сквозь дерьмовые занавески, становится золотым, затем оранжевым, а потом вдруг тусклым и голубым. Комната светится намёками ночи, и Феликс дрожит под губами и руками Чана, его кожа скользит по гладким простыням.    — Думаешь, готов? — наконец спрашивает Чан, с лёгкостью вводя и вынимая четыре пальца, смазывая внутреннюю часть бедер Феликса смазкой.   — Да, — говорит Феликс, слишком увлеченный этим, чтобы даже думать о том, чтобы придать ему отношение, в глазах плещется слишком много звёзд.    Чан, должно быть, знает; он лениво улыбается, вынимая пальцы и вытирая их о сброшенную рубашку. — Тогда садись, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты был у меня на коленях, я хочу, чтобы ты был близко.   Феликсу нравится, как это звучит. Он переворачивается на бок, подталкивая себя тяжелыми конечностями, в то время как Чан ползет по кровати и усаживается на подушку, обхватив одной рукой свой член, медленно проведя ладонью, распределяя смазку. Нет, думает Феликс, ему это нужно.   Он взбирается на колени Чана, сжимая его плечи, балансируя коленями по обе стороны от бёдер Чана, а затем опускается вниз, Чан направляет свой член в тело Феликса, пока тот садится. Феликс задыхается, наклоняясь и целуя шею Чана, его точку пульса, его кадык в попытках заглушить тихое хныканье, которое, кажется, всегда вырывается из него, когда он впервые чувствует член Чана, наполняющий его знакомой, глухой лёгкой болью.   Рука Чана лежит в основании его черепа, поддерживая голову. — Хорошо, ангел?   — Ага, — выдыхает Феликс. — Очень хорошо. Можешь двигаться, папочка, пожалуйста, двигайся.   Чан в ответ подаётся бёдрами вверх, и Феликс стонет. — Боже, ты так хорошо чувствуешься, — вздыхает Чан, другой рукой нажимая на поясницу Феликса, прижимая его к своей груди. Феликс кладет щеку на плечо Чана, тихо выстанывая при каждом малейшем движении, слишком счастливый наконец раствориться в прикосновениях Чана. — Удобно? — спрашивает Чан.   — Мм-м-м, — говорит Феликс, — мог бы уснуть так, а если бы и заснул, надеюсь, ты знаешь, что тебе лучше продолжать трахать меня, — добавляет он, и Чан смеётся.    — Думаешь, ты мог бы кончить во сне? — он спросил.   — Я мог бы, — говорит Феликс, — если бы ты трахал меня.   — Конечно, это был бы я, глупый, — говорит Чан. — Будто тут есть кто-то ещё.   Феликс просто мычит, слишком растерянный от удовольствия, чтобы попытаться придумать остроумный ответ. Он прижимается губами к стыку плеча и шеи Чана, высовывая язык, чувствуя его вкус. Чан качает бёдрами навстречу телу Феликса, прижимается к его простате, пока возбуждение не становится всем и единственным, что может чувствовать Феликс, пока не остается места ни для чего другого.    Рука на затылке Феликса исчезает; несколько секунд спустя он чувствует, как подушечки пальцев Чана впиваются ему в задницу. Феликс слабо стонет, пытаясь двигать бёдрами в такт движениям Чана, пытаясь не отставать. Чан сжимает его руку, и Феликс снова обмякает. Он чувствует себя полностью принадлежащим Чану. И больше ничего ему давать не нужно. Он уже дал Чану всё. И он знает, что будет продолжать делать это, продолжая отдавать себя ему, предлагая себя в качестве приза Чана за завоевание его сердца. Эта часть всегда оставалась неизменной, думает Феликс, с самого начала.    — Детка, — нежно говорит Чан. Его голова прижимается к Феликсу, тот чувствует его дыхание на своей щеке.   Феликс поднимает голову и взгляд, и Чан ловит его губы поцелуем. Феликс вздыхает, садясь немного выше, скрестив руки за головой Чана, бицепсы лежат на его плечах, запястья свободно свисают.   Чан выпячивает подбородок, покусывая губы Феликса, впиваясь зубами в нижнюю, пока та не начнёт пульсировать. Феликс почти надеется, что из неё пойдёт кровь — в конце концов, сегодня выходные. У него будет время вылечиться, прежде чем ему придется появляться на людях. Так что он только скулит, прижимаясь к Чану, упираясь рукой в ​​его грудь.   Чан прерывает поцелуй, чтобы вместо этого опуститься ртом на соски Феликса. Младший до смущающего пронзительно стонет, его пальцы вплетаются в волосы Чана, он выгибает спину, прижимаясь ближе, безмолвно умоляя о большем. Чан двигает языком взад-вперед, безмолвно отвечая "да".   Он продолжает это до тех пор, пока Феликс не начинает дрожать, а его соски не краснеют, не опухают и не становятся скользкими от слюны Чана. Чан смягчается, вознаграждая Феликса поцелуем в кончик носа, прежде чем расслабиться, прижавшись спиной к спинке кровати, и вместо этого сосредоточить свое внимание на трахающемся Феликсе. Феликс прижимается носом к щеке Чана, оставляя небольшие поцелуи на его подбородке.    — Знаешь что? — задыхаясь, говорит Чан.   — Что? — мутно спрашивает Феликс.   — Я пошутил над этим раньше, но я не это имел в виду, — говорит Чан. — Я хочу сказать, что я понял, что ты имел в виду. Я тоже счастлив.   Феликс слабо смеётся, звук выбивается из него следующим толчком. — Что за абсолютно нелепые вещи ты говоришь, — бормочет он, и Чан тоже смеётся.   — Мне всегда нравится, когда ты плачешь, — говорит Чан. — Но мне нравится, и когда ты смеёшься.   Феликс заикается от лёгкого смешка. — Я не знаю, что я чувствую, — говорит он. — Чувствую, будто вот-вот сломаюсь.   — Так ломайся, — говорит Чан. — Я поймаю тебя.   — Нелепо, — повторяет Феликс, но затем Чан протягивает руку между их телами и берёт член Феликса, двигая рукой в ​​такт движениям бёдер, и рот Феликса открывается. Он стонет с каждым выдохом, переполненный наслаждением, с нарастающим оргазмом, который, кажется, кипит прямо под его кожей.   Чан накрывает ртом яремную впадину над ключицей Феликса, и он ломается. Феликс бьётся в конвульсиях, сжимая член Чана, кончая липкими белыми струями на их груди, тихо матерясь с лёгким вздохом.   — Так хорошо, — говорит Чан, — вот так, детка, заставь меня... — он тихо и глубоко утробно стонет, его бёдра замедляются до полной остановки. Феликс чувствует пульсацию его члена внутри, чувствует, как его наполняет влажный жар. Он роняет вспотевший лоб на крепкое плечо Чана и закрывает глаза.    Он, должно быть, ненадолго вырубился, потому что, когда он открывает глаза, он уже стоит, прислонившись к боку Чана в своей ванной, вода уже во всю льётся. Он чувствует, как с внутренней стороны ноги высыхает сперма — возможно, Чана, но кто знает, — и его губы дёргаются в попытке улыбнуться.    — Просто быстро ополоснёмся, — уговаривает Чан. — Простыни даже чистые. Просто по-быстрому обмоемся и пойдём спать.   Феликс позволяет Чану делать с ним всё, что нужно, податливо, как всегда, спотыкаясь в душе, а затем обратно ковыляя в спальню. Чан бросает ему футболку, которую он еле-еле натягивает, и они оба падают на кровать, неуклюжими пальцами натягивая на себя одеяло. Феликс прижимается к Чану, кладя руку ему на грудь, чтобы чувствовать биение его сердца, ощущать частые вдохи и выдохи.    — Хей, — говорит Чан после того, как между ними пронеслось несколько мгновений спокойной тишины. — Эй, посмотри на меня.    Феликс вытягивает шею, не желая садиться как следует. — Мм?   — Ты изменил мою жизнь, — говорит Чан. — Я серьёзно, ты правда это сделал. И... я не знаю, я думаю, что перемены в конце концов наступили бы, с тобой или без тебя, но я... я рад, что это всё происходит с тобой, — он убирает волосы со лба Феликса. — Я рад.   Феликс улыбается. — Я тоже рад, что это со мной, — говорит он.   — Ага, — говорит Чан. — И... не то чтобы я всё это время искал кого-то, кто заполнит дыру, которую оставила Сана, — Феликс замирает, внимательно слушая. Это не табу между ними, но это грустно, поэтому они редко говорят об этом. О ней. — Я должен сам заполнить эту дыру или, по крайней мере, смириться с этим. Я не говорю, что думал, что ты сможешь сделать это за меня. Но я говорю, что с тобой рядом было легче. И я знаю, что уже говорил это раньше, но я просто... я хочу, чтобы ты знал, что я имею в виду, — Чан делает паузу, его глаза задумчивы. — Или, может, я пытаюсь сказать, что мне бы хотелось, чтобы ты остался. Со мной, — он колеблется, возможно, пытаясь оценить реакцию Феликса. — Потому что я не думаю, что в ближайшее время мне захочется чего-то ещё.   — О, — говорит Феликс очень тихо. Он так много хочет сказать, что даже не знает, с чего начать. Он просто знает, что его сердце так полно, и что он так сильно любит. — Я никуда не ухожу, — выдавливает он. — Э-э, знаешь... когда ты говорил о свиданиях, ты сказал, что страшно в такой ситуации быть старше тридцати, потому что все хотят кольцо? И что со мной было хорошо, потому что не было такого ожидания?   — Да, — медленно говорит Чан. — Это было до... всего, до того, как всё случилось.   У Феликса перехватывает дыхание. — Да, — говорит он. — Дело вот в чём. Что, если... что, если я такой же страшный?   Пауза, а затем Чан смеётся, обнимая Феликса и прижимая его к себе. — Ладно, остынь, Ртуть, — говорит он. — У нас есть время, мы можем не торопиться. И, послушай, мы поговорим об этом позже. Мы обязательно поговорим. Однако прямо сейчас нам нужно побеспокоиться о том, чтобы рассказать людям о нас — нам нужно рассказать твоим родителям, прежде чем мы даже начнем думать о чём-то ещё.   — Да, я знаю, — говорит Феликс, высвобождая руку, чтобы взять левую руку Чана и поднести её ко рту. Он целует ладонь, крепко прижимаясь губами, в самый центр. — Я просто говорю, — он целует твёрдые костяшки, затем ряд немного мозолистых подушечек. — Я просто хочу сказать, — повторяет он, целуя то место у основания безымянного пальца, где должно было быть кольцо, — теперь всё по-другому. И меня всё устраивает, пока устраивает тебя.   Чан снова смеётся, на этот раз глубоко в груди, тихо и довольно. — Меня — да, ты знаешь, что да, — говорит он. — Мы просто разберемся с этим по ходу дела, да? Мы хорошо справлялись до сих пор.   Феликс закрывает глаза, промычав в знак согласия. Да, в конце концов им придётся рассказать людям, если они хотят, чтобы это продолжалось, а Феликс хочет, чтобы это продолжалось. Он знает, что это будет нелегко, но он также знает, что всё в порядке. Это то, с чем они столкнутся вместе, и это делает это менее сложным. И в каком-то смысле он взволнован. Он не хочет скрывать это, скрывать, как сильно он любит Чана, как он счастлив из-за этой любви. Он взволнован, чтобы показать себя остальному миру, взволнован тем, что их ждёт.   Но пока они сосредоточат внимание на мелочах. Они пойдут на VidCon, насладятся бесплатными привилегиями и подготовятся к выпуску альбома Феликса. А пока они будут притворяться друзьями, просто друзьями. На данный момент у них всё ещё есть свой маленький мир покоя, где есть они только вдвоём.   И Феликс не против того, чтобы это продолжалось ещё какое-то время.