Чёрный август

      Семья.       Что это? Как к этому относиться? Йоэл не знал. У него не было ни родителей, ни братьев, ни сестёр. Единственной семьёй Йол мог назвать мужа и его родственников.       Он видел нормальные семьи на примерах одноклассников.       У кого-то они были полные, у кого-то — нет. У кого-то семья была счастливой, у кого-то на счастье и намёка не было. Но у всех были родители, хотя бы один точно. У большинства были братья и сёстры, готовые поддержать их в этом тёмном мире.       Он видел своих одноклассников, приходивших в школу с игрушками, новыми вещами, которые им покупали и дарили родители. Тогда Йол завидовал и жалел, что он один в этом мире.       А порой мог заметить синяки на их телах, сразу понимал из-за чего они появились, потому как в детдоме с ним могли обойтись похожим образом, и от мысли, что у него нет такой семьи, становилось чуть легче. Ведь в детдоме его не любят совершенно чужие люди, а в семье не любили бы родные родители…       Стереотипная роль серой мыши, сливающейся со стенами классов, научила Йоэла быть наблюдательным. Он всегда улавливал малейшие изменения в поведении сверстников, всегда замечал в них что-то, что не могли заметить они сами.       Наблюдательность была одной из причин, почему его так на любили одноклассники. Им казался отвратным факт того, что среди них есть кто-то, кто знает больше. А за это во все времена приходилось платить…       Потом появилась Рикка. Йоэл заметил её ещё в самый первый день школы, однако познакомиться не решался. Она начала первой. Представилась, подружилась, узнала о нём больше, пригласила в гости. Были бы все его одноклассники такими же, а он чуть общительнее, то друзей у него было бы намного больше.       Именно благодаря тому приглашению Рикки и визиту в её дом он понял, как выглядят обычные семьи изнутри. Родители, дети, связь между ними. Он понял, как живут его одноклассники. И ему, ребёнку во многом одинокому и брошенному, это показалось чем-то необычным, совершенно незнакомым, радикально отличным от того, что он привык видеть в стенах детского дома.              Йол усмехнулся, вспомнив, как мялся у двери кабинета директора, чтобы получить разрешение на визит к новому другу.       К счастью, Вилле Тойвонен относился к мальчику более чем хорошо, можно сказать, как к собственному ребёнку, которого у Вилле никогда не было, потому дал позволение навещать Рикку в любое время, даже не спрашивая перед уходом.       Именно Вилле открыл в Йоле способность к рисованию и любовь к искусству, что сыграло огромную роль в его жизни. Он всегда поддерживал воспитанника во всём, сопереживал ему, а когда узнал, что его подруга заболела, лично купил несколько апельсинов, чтобы Аалтонен навестил Рикку и побыл с ней. Однако подарить мальчику то ощущение семьи и родного дома Вилле не смог.       Жаль, что Тойвонен не знал о методах, которые к Йоэлу и другим воспитанникам применяли сотрудники… Может, тогда Йол любил бы это место чуть больше.       Аалтонен нередко мог проводить время в кабинете директора — он разрешал ему сидеть на диване у стены, читая книги, делая уроки или просто разговаривая.       Йоэл до сих пор задавался вопросом о том, почему он ни разу не сказал Вилле о насилии со стороны сотрудников. В конце концов, Тойвонен любил его и, вероятно, защитил бы. Но Йол предпочитал молчать, о чём жалеет даже сейчас, когда прошло целых семь лет после выпуска.       Увы, в предпоследний год пребывания Аалтонен в детдоме, Вилле внезапно скончался. Его место занял другой мужчина, более равнодушный и замкнутый. Но и этому Йоэл был в какой-то степени благодарен. Так покидать это место было легче.       И всё же, какими были его родители? Жестокими и грубыми, потому предпочли оставить ребёнка на произвол судьбы? Или вполне хорошими людьми, которые просто не могли позаботиться о сыне?       Иногда Йол пользовался расположением директора и интересовался у него личностями своих родителей. В конце концов, он мог что-то знать, фамилию и имя ведь не сам придумал воспитаннику. И Вилле рассказывал о них, но отдалённо. Так Аалтонен узнал, что очень похож на отца внешне, но характером, что успел подчеркнуть директор, — в мать.       «Йол, ты уверен, что хочешь знать всё? Мне известны их имена, причина, по которой они тебя оставили, но я не хочу и не могу рассказать тебе больше. Вдруг это повлияет на тебя в плохом ключе? Я не знаю, как ты отреагируешь. Потому не хочу, чтобы ты жил с сожалением или злостью. Я верю, что однажды ты узнаешь обо всём спустя годы, когда сам будешь готов. Но пока оставь это. Живи тем, что у тебя есть. Не гонись за людьми, которых ты не знаешь и которые не знают тебя.»       Это однажды сказал ему Тойвонен, за что впоследствии извинялся, считая, что мог быть груб с ребёнком. И Аалтонен прощал, потому что Вилле был прав и ни капли не груб.       Йол помнил взгляд Вилле. Проницательные синие глаза, точно глубокие озёра, навсегда оставшиеся в памяти. В тот момент они были пропитаны надеждой и верой в лучшее, сожалением и виной…       Аалтонен помнил и то, как Тойвонен обнял его в конце. Так, как его не обнимал и не обнимет больше никто. Как-то по-особенному тепло, как любящий отец обнимает своего ребёнка…       Так Теро Нурминен обычно обнимал Рикку.       В день, когда Йол ушёл из детдома, он наблюдал за проходящими по парку парами с детьми, сидя на скамье. Отец и мать…       И ребёнок.       Ребёнок, к которого есть родители, и родители, у которых есть ребёнок. Родной или приёмный — неважно. Главное, что это семья. Любящая семья, наличие которой Йол считал роскошью.       Аалтонен никогда не стремился иметь детей, как и Лаури. Они решили, что проживут эту жизнь ради друг друга.       И всё равно Йоэл думал о своих родителях. Кем они всё-таки были? Вилле оставил это тайной, покрытой толстым слоем пыли и паутины, сплетённой самим временем. Он не назвал их имён, не назвал их причину оставить его. Просто сказал, что Йоэл похож на них внешностью и характером.       Хотя… Кое-что по-настоящему важное Тойвонен однажды упомянул. «Они были хорошими людьми. По крайней мере, показались мне такими.» А Вилле ошибался крайне редко.       Аалтонен вздохнул, опустив голову на ладони. Так ли сильно он на самом деле хочет встретиться с родителями? Может, оставить всё в привычном состоянии?       Он их не знает, они не знают его, нет нужды им переживать за него, а ему — за них.       Если однажды Йол всё же найдёт их, то навряд ли захочет увидеться. Он боялся, что это обременит его. Но с другой стороны, Аалтонен всю жизнь ощущал себя неполноценным из-за отсутствия родителей. Он считал своим долгом рано или поздно, но найти их и спросить обо всём, потому как вопросы накапливались год за годом.       — О чём задумался? — спросила Рива, войдя в мастерскую. В этот раз она была с чаем (кофе вечером предпочитала не пить, чтобы нормально спать).       — Да так… Рива, можно спросить тебя?..       — М? — она сделала глоток чёрного чая, дёрнув бровями.       — У тебя бывало так, что ты одновременно чего-нибудь хотела, но и не хотела этого?       — Хм… Думаю, да. Даже сейчас. Возможно, это не совсем то, что ты ожидаешь услышать, но я, например, всё ещё хочу завести собаку, но и не хочу, потому что понимаю, что она будет одинока. Как-то так.       — Понимаю… У меня примерно то же самое, но не с собакой, а с людьми…       — Прости, ты о родителях?       Парень огорчённо кивнул, опустив взгляд в пол. Рива снисходительно улыбнулась, чуть наклонив голову вправо.       — Йол… Не думай об этом. Разве ты не удовлетворён тем, как живёшь сейчас?       — Вполне, — коротко ответил Аалтонен.       Услышав вопрос подруги, на пару секунд он действительно задумался об этом. Доволен ли он тем, что имеет сейчас? Определённо. Но на протяжении лет оставалось ощущение, будто чего-то не хватало…       Может, так выразился его комплекс, связанный с отсутствием семьи.       — Йол, я за тебя рада. Я правда за тебя счастлива… Ты любишь и любим, женат и живёшь с любимым человеком. Ты возвращаешься домой. В тот дом, где тебя ждут, где тепло, где Лаури… В детстве, понимаю, у тебя ничего из этого не было. Но сейчас есть.       — И всё равно кажется, будто без чего-то я неполноценен…       — Помни, что то, что есть у тебя и чем ты порой недоволен, может быть чьей-то мечтой или идеалом. Если бы я была в похожей ситуации, то старалась бы жить настоящим. Да, вероятно, я бы жила с обидой. Но стоит ли терять часть себя и своей жизни в вечном самокопании из-за того, чего когда-то было или не было?       — Наверное, ты права… — протянул Аалтонен. Тепло разлилось внутри от понимая, что что бы он ни пережил, рядом всегда будет кто-то любящий и понимающий.       Рива подошла к нему и крепко обняла, гладя ладонями по спине. Она посмотрела на друга и проронила тихое «Всё хорошо».       Йоэл улыбнулся ей в ответ и сложил инструменты. Он убрал отреставрированные развороты, которые были полностью завершены. В понедельник он займётся их прошивкой и положит под пресс.       Но всё это в понедельник, а пока можно идти.       — Уходишь? — спросила Рива, накидывая куртку.       — Угу. Все развороты отреставрированы, оставшееся сделаю в понедельник. Я и так припозднился, уже половина десятого. А ты?       — Тоже пойду, жутко устала…       Они вышли из мастерской через пару минут. Прошли к выходу из библиотеки через книжные шкафы и оказались на улице.       Темнело ещё раньше, холодный ветер заставлял глаза слезиться. Йоэл попрощался с коллегой и сел в автомобиль, где был Лаури.       — Привет, — поздоровался Сантери, поцеловав мужа в лоб. — Как дела?       — Хорошо. Книга отреставрирована. То есть, развороты. На следующей неделе займусь всем остальным. А у тебя что?       — Молодец… У меня всё нормально. Я справляюсь. Сегодня так торопился, что врезался в стеклянную дверь в офисе.       — Ты же в порядке? Ничего не разбил? Не поцарапался? — Йоэл обеспокоено забегал по лицу Лау глазами, включил свет, рассматривая лицо мужа.       — Нет же, всё хорошо. Дверь крепкая, иначе бы она там не находилась. Сразу домой поедем?       — Думаю, да. Мика и Лотта ничего ещё не говорили?       — Нет. Сказали, что приедут чуть позже.       «Чуть позже». Насколько позже?       Они всегда предупреждали перед приездом, но всё равно приезжали неожиданно. Близнецы могут приехать завтра, послезавтра, даже сегодня. И это в самом деле будет неожиданно. Однако их всегда были рады видеть.       В последний раз Мика и Лотта приезжали из Норвегии ровно год назад, когда им было по двадцать лет.       Они оказались в доме днём, когда Лау и Йол были на работе. Лотта не стала говорить об этом брату и зятю, а Мика, поддержавший её затею, предложил их разыграть, спрятавшись в шкафу для верхней одежды в прихожей. Ждать им пришлось долго, так как Сантери и Аалтонен решили заехать в кафе за горячим шоколадом после рабочего дня. В конце концов, близнецы уснули и вывалились из шкафа, когда Йоэл хотел повесить в него своё пальто, здорово напугав его.       Йол и теперь осторожно открывал шкаф, чтобы быть уверенным, что на него не посыпятся люди, из-за чего Сантери тихо-тихо посмеивался каждый раз.       Лаури не удивится, если в этот раз двойняшки придумают что-то подобное. От них с детства можно было ожидать чего угодно, за что их так любили родители и окружающие.       Йол всегда мечтал о брате или сестре, с которыми можно было бы проводить время, делиться секретами, обсуждать что-то, придумывать…       Это желание было вызвано почти полным одиночеством в школе и детдоме. Но после знакомства с семьёй Лау и свадьбы с ним Аалтонен осознал, что его мечта сбылась в лицах Лотты и Мики. Йоэл мог поспорить, что людей интереснее он никогда не встречал. Потому так скучал по ним после их переезда в Норвегию.       — Сегодня ничего интересного не было? — поинтересовался Лаури у мужа, следя за дорогой.       — Ничего… Только есть пара вопросов. Как думаешь, насколько твои родители повлияли на твою жизнь? — поинтересовался парень, рассматривая профиль мужчины.       — Хм… Отец меня многому научил. Например, защищаться и даже готовить. А мама наставила на правильный путь. Ведь благодаря им я и принял себя. Сначала мне казалось, что любить мужчин неправильно. Но однажды отец сказал, что в будущем я найду кого-нибудь, кого буду защищать. А кого именно, мужчину или женщину, — неважно. Тогда я понял, что эти люди меня по-настоящему любят. Во многом, это из-за их методов я такой… И я им за это благодарен.       — И я тоже…       Йоэл тепло улыбался, слушая рассказ мужа. Это была речь человека, повзрослевшего ребёнка, который рос с хорошими родителями в благополучной семье.       Аалтонен считал Сантери хорошими людьми. Так это в самом деле и было. После Тойвонен, Рикки и Катарины Нурминен, они были теми немногими людьми, которые отнеслись к нему хорошо. А в реальности, после восемнадцати лет, и вовсе единственными.       Йол и сейчас помнил, как необычно ему было осознавать, что кто-то ждёт его у себя, что кто-то может быть ему искренне рад…       — А как там Леена? Она ничего не говорила? — спросил Аалтонен, вырисовывая на брюках невидимые узоры указательным пальцем.       — С мамой всё хорошо. Очень нас ждёт, кстати. Недавно даже звала в гости в Норвегию. Я предлагал ей прилететь в Финляндию вместе с двойняшками, но она отказалась. Говорит, неважно себя чувствует для полётов на самолёте.       — Ясно… Надеюсь, всё будет хорошо, — сказал парень, посмотрев в окно.       Ночной лес его завораживал. Если бы не усталость после очередного рабочего дня, то он прогулялся бы, позвал бы с собой Лау. Только головная боль и сонливость позволили ему просто доползти до кровати и уснуть.

***

      Приехав домой, Йоэл разулся, снял верхнюю одежду, повесил её у шкаф, который по привычке проверил на наличие в ней внезапно приехавших Лотты и Мики. А после поднялся на второй этаж под тихий смех Лаури.       Аалтонен быстро сменил одежду, умылся перед сном, а после дошёл до кровати, на которой почти сразу уснул. В последнее время он уставал даже не столько из-за физической активности, сколько из-за постоянных мыслей о чём-то.       Помимо вопроса семьи его волновал Раймо. Последние два дня он не появлялся, чему Йол и радовался, и разочаровывался одновременно.       Войдя в спальню, Лаури сел на край кровати и посмотрел на мужа, мирно спящего на своей половине. Он накрылся одеялом с ног до головы, только верхняя часть лица и нос вылезали из-под края.       Сантери улыбнулся, убрав пепельно-русую прядку со лба парня, и поцеловал его на ночь. Йоэл действительно был красивым человеком. Это мог заметить любой, даже самый невежественный человек. Наверное, и родители у него были очень красивыми. Только насчёт из внутреннего мира Лау часто сомневался, хоть и верил, что они были хорошей и рационально мыслящей парой.

***

      А в центре кипела жизнь…       Раймо шёл по улице, обняв себя за плечи. Курс он держал на знакомый до кислотных узоров под закрытыми веками клуб.       Как всегда вошёл без очереди и направился вперёд, как танк, сбивая людей на пути. Даже не оглядывался, чтобы извиниться или увидеть лицо сбитого человека.       Хейкки сидел на диване за низким столом в ВИП-зоне. Рядом был всё тот же парнишка, что и в среду. Увидев Раймо, Аки недовольно нахмурился и демонстративно оскалился, раздражённо вздохнув. Хаависто удивлённо вскинул брови и чуть наклонился вперёд, выхватывая из цветастого полумрака лицо друга.       — Нурми? Ты что тут опять забыл? — спросил Хейкки, встав с дивана. Он подошёл к Раймо и приподнял его лицо двумя пальцами за подбородок, пытаясь разглядеть выражение на нём. Исходя из этого, Хаависто мог сказать многое.       Нурминен не спешил отвечать — специально ждал ухода «минутного развлечения» в лице миниатюрного юноши.       — Понял… Аки, пойди пока, выпей чего-нибудь. Я позже к тебе подойду.       И парень, не проронив ни слова, поцеловал мужчину в щёку и ушёл. В его походке улавливалась злость на Раймо за очередной несанкционированный визит.       Аки чем-то был похож на Йоэла, что сразу успел подметить Нурминен ещё в среду. Только Аалтонен не стал бы так открыто демонстрировать отрицательные эмоции — обычно слишком уважительно относился к окружающим.       — Так зачем ты опять пришёл? Может, ответишь? — спросил Хейкки, падая обратно на диван. Он запустил в чёрные волосы пятерню и заправил их назад, устало выдохнув.       — А тебе неясно? — задал риторический вопрос Раймо, подходя к Хаависто ближе и ближе.       — Нужны наркотики? Нурми, мы это, кажется, уже обсуждали. Нет. Снова я на эти грабли не наступлю.       — Ну же, Хейкки… Почему тебя вообще это так заботит? Этому своему Аки, как я заметил, ты вполне позволяешь употреблять их!       — Честно, в тот раз ты выглядел так жалко, что даже ужасно. Хочешь видеть поведение человека под ЛСД со стороны? — предложил Хаависто, достав из кармана брюк пакетик с одной дозой.       Мужчина потряс им перед лицом Раймо, будто приманивая хищника куском окровавленного мяса, и положил квадратик на кончик языка.       Увидев это, Нурминен бросился к Хейкки и сделал первое, что пришло на ум, — поцеловал, чтобы заполучить галлюциноген.       Хейкки широко открыл глаза от шока. Сам Раймо поцеловал его. Ради наркоты, но поцеловал… В этот момент Хаависто мог простить ему эту аферу.       На секунду он оттолкнул парня, нахально высунувшего кончик языка, на котором лежала доза ЛСД, но после, поддавшись скрытым желаниям, повалил Нурминен на диван, а сам повис сверху, целуя его.       Раймо не противился. После того разговора с Хейкки, который он едва помнил из-за алкоголя, Нурминен перестал сопротивляться воле самого себя. Было трудно — поэтому он снова сюда и пришёл, — но перестал.