Руины

Karamel Kel - Aglow (Intro) - Slowed Down Version

      Его жизнь — ни что иное, как простое существование. Не умея... Нет. Не желая снова что-то чувствовать, он старался не привязываться к людям, местам, привычкам. Меняя всё и не останавливаясь на одном месте, он запрещал себе быть кому-то нужным. Когда-то ему пришлось научиться этому.       Он смеётся над всеми, особенно над их чувствами. Не понимает, как можно собственноручно сделать себя слабым.       Зачем кому-то давать такую силу? Неужели не понятно, что вас используют, а затем выбросят, как никому не нужный мусор?       Возможно, единственное, к чему он привязан — это сигареты, а может, откажется и от них. Так он делает всегда: отталкивает всех, кто тянется ему помочь. Не видит смысла, он в норме. Просто порой его мышление и взгляд на жизнь отличаются от других.       Будь он у психолога хоть раз, тот бы поставил диагноз, как сейчас это любят называть, депрессия или тревожный невроз, расстройство личности, обсессивно-компульсивное расстройство и Бог знает, что ещё.       Депрессия — это не то, что с ним происходит, он просто немного в своих мыслях и не так уж важно, что порой они сводят его с ума, и от этого хочется сдохнуть. Он не нуждается в помощи и уж точно в человеке рядом. Быть близко с кем-то достаточно долго приносит ему дискомфорт, чувство, что должен кому-то. Ощущение, что его что-то держит навевает страх, что он привяжется и как только за этим приходит осознание, он собирает вещи и меняет всё в своей жизни. Начиная от вкуса сигарет, заканчивая местом, где он проведёт максимум месяц. Его не пугает спонтанность и суета, сделать это быстро, чтобы когда о нём вспомнили, он был уже за тысячи километров от туда, не оставляя о себе воспоминаний.       Уезжая, он никогда не прощается с людьми, с которыми был хоть как-то знаком. Ведь, если он сделает, это будет значить, что кто-то стал ему дорог, а это не может вписаться в его жизнь, характер. Он непостоянный, любящий одиночество и ему это нравится. Нравится не от кого не зависеть, принадлежать только себе, как бы странно это не звучало, быть свободным от людей и вечно одних и тех же дней.       Его не трогает быть кому-то семьёй, уверен, что будет одним из тех людей, что умрут в одиночестве, и ему ни капельки не претит эта мысль.       У него случаются связи на одну ночь, не важно будь то парень или девушка — на утро он всегда уходит или выставляет их за дверь. Было эгоистично скрашивать свое одиночество другими. Пытаться согреть холодное сердце, теплом кого-то другого.       Но ему комфортно проводить время в одиночестве, слушая звуки тишины. Ему комфортно часами сидеть в своей комнате, уткнувшись головой в стену, и размышлять о своей жизни. Куда он уедет в этот раз?       Вот и сейчас он сидит в самолёте и летит в Лондон, который когда-то был домом. На данный момент это всего лишь ещё одно место, где он сделает остановку и пойдёт дальше. Наверное, будет странно вернутся в страну, где прошло твоё детство, после стольких лет, но он ничего не чувствует, не испытывает трепета и страха, лишь какое-то принятие. Принятие того, что так нужно, что пройдёт пару дней и он уедет. Проведёт в этой стране, городе как можно меньше времени и уедет.       Может быть в Швейцарию, остановится в небольшом городке.       Говорят там красивая природа, горные массивы и кристально чистые озера.

Говорят, там можно забыться...

      А может поедет в Таиланд, там всегда лето и это определённо плюс, он сможет скрыться от наступивших холодов и морозов Лондона.       Зима была самым гадким временем года. Она высасывала последние силы из него и наступала пора апатии.       Ему совершенно не хотелось что-либо делать. Зима делала его редкие улыбки тусклыми, а желание выбираться из дома приглушалось. Это время года ставило его жизнь на паузу, и итак скучные дни тянулись ещё дольше обычного.       Дни тянулись настолько медленно, что казалось могла пройти целая вечность. Он был способен часами лежать на кровати и думать о чём-то своём, а потом пойти на балкон и выкурить чуть ли не целую пачку сигарет со вкусом... Он даже не заметит вкус. Его словно нет. Зима настолько гадкая, а поганое чувство разъедает все внутренности.       Он шёл в квартиру, что снял на время и смотрел на прохожих. Они весело шныряли с пакетами ёлочных игрушек и подарками на Новый год и Рождество. Его раздражали их улыбки и это весёлое настроение. Ему всё это напоминало ложь, которую его семья надевала как маску на такие праздники. Он перестал отмечать их пару лет назад, не покупал елку, игрушки, гирлянды, что навевали бы уют в очередной квартире или номере отеля.       Перестал читать открытки, присылаемые отцом и бывшими знакомыми. Язык не поворачивается назвать этих людей друзьями.       Нет, они действительно заслуживают чтобы их так называли, но он не позволяет себе даже эту слабость. Сейчас он просто надеялся, что не встретит их, не увидит среди прохожих или на похоронах отца.       Отчаянно верил, что организовывая похороны, Хэлен не позвала никого, кроме его деловых партнёров и сына, хотя признаться честно, он был удивлён, что его вообще пригласили. Он уверен, отец скорее оставил пачки денег гнить в земле вместе с собой, чем отдал бы сыну.       До последнего не желая сюда ехать, он находил причины, чтобы остаться в Анси — маленьком городке во Франции, в котором он задержался чуть дольше, чем в других.       Новое пристанище встретило его уже знакомой тишиной и пустотой. Никогда не обживаясь на одном месте, он сразу искал другое. Ему не нравилось создавать атмосферу дома, — он привык к холоду и к неправильному порядку, чистоте. Ничего лишнего.       Чемодан с вещами и две сумки — это всё, что он с собой взял, кинул на широкую кровать, в которой будет коротать бессонные ночи. Свои пожитки он так и не распаковал, ведь приложит все силы, чтобы уехать как можно быстрей и не задержаться здесь больше недели.       Билеты всё же купить сразу не решился, тратить деньги на ветер он не привык, хоть и имел их в достатке. Квартиры или номера он снимал всего по двум критериям — балкон, где можно было бы выкурить пару сигарет и максимальный минимализм в стиле — лишь вещи, которые действительно необходимы. Он считал, что если ты приобрёл вещь для места, где будешь жить, то ты планируешь остаться.       А оставаться он не хотел. Оставаться он боялся. Привязанность к месту — самое страшное, что могло случиться. Он испытывал это давно. И второй такой случай не допустит. Слишком больно расставаться. Слишком много воспоминаний. Слишком много чувств.       Оттого его жилища были пустыми и холодными, словно их только построили и не завезли всю мебель.       Сегодня он снова ляжет в кровать один, простыни как всегда будут измяты его телом в попытках уснуть, а подушка пропахнет сигаретами.              Неважно, будет это запах ментола, цитруса, яблока или клубники — он менял их также часто, как и переезжал.       Если он заменял один вкус другим, то неизменно менялся и город. Так у каждого места, где он побывал появлялся свой вкус.       У того самого городка Анси это была клубника, у Рима — ментол, а у Осло — яблоко. Лондон не имел вкуса, он был пресным и неинтересным, давно забытым и покинутым.       Наверное, так чувствуется то, что когда-то вызывало бурю эмоций, то что заставляло загореться также быстро как спичка.

Его это и погубило, он сгорел.

В чувствах. Эмоциях.

      От него осталось лишь пепелище, а огонь его устроивший выжег всё, что когда-то было дорого. Эти вещи он оставил в прошлом, как и людей. Вот у них как раз таки вкус незрелого миндаля, — горький настолько, что слюна становилась вязкой и невольно хотелось скривиться.       Люди из его прошлого — это всегда те, кто оставлял на языке неприятный привкус.       Может оттого, повзрослев, он понял, что если люди не хотят уходить сами, он сделает всё, чтобы их оттолкнуть.       И то принятие, что это он отталкивает людей, не вызывало совершенно никаких чувств. Ему было плевать на это. Он не будет стоять на коленях и просить прощения, он не будет беспрестанно стучать кулаками в дверь того человека, чтобы извиниться. Он не будет этого делать. Он не сможет.       Это не его тактика и принципы. Бросить всех людей и сразу же взять билет в другой город — вот, самое то.

***

      Наверное, написать прощальные слова отцу должно быть сложно. Само по себе осознание того, что человека больше нет рядом у нормальных людей вызывало адскую боль, тяжёлый груз ложился на их плечи.       Принятие — та фаза, которую они ещё долгое время не могли пройти. Им кажется, что вот человек был рядом, живой ещё тёплый и улыбающийся, а в следующую секунду его уже нет. Тело этого человека медленно будет разлагаться в земле, пока его могилу поливают слезами, ему будет всё равно. Люди будут крутить воспоминания об ушедшем, словно плёнку, отматывая каждый раз назад. Будут безуспешно тосковать, а невидимая костлявая рука будет сжимать сердце каждый раз, когда в толпе увидят кого-то похожего или наткнутся на вещь покойника.       Он не был в числе этих людей. Да, ему было тяжело писать речь посвящая её отцу, но не потому что был тем дорогим человеком, а из-за того, что он терпеть не мог врать.       Каждое слово, каждое предложение и строчка же были пропитаны ложью, и это не могло не вызвать волну отвращения.       Не к себе... К отцу за то, каким он был человеком.       Должно быть этот старикан сейчас злорадно смеётся и тычет пальцем в его сторону, прикрикивая: «Бездарность!». Конечно, он-то врал искусно — вся его жизнь была сплошной ложью.       Кто бы мог подумать, что великий Самюэль Нотт, написавший «Моя вечная любовь», «Трезвая жизнь», «Тысячи созвездий в её глазах» и знаменитую «Правда жизни», насмехался над теми, кто это читает.       Отец считал этих людей до невозможности глупыми, он говорил: «Пока эти идиоты читаю этот бред, я гребу их деньги». Его не волновало то, что люди верили в его слова, находили там отголоски себя.       Отец спал с огромным количеством женщин, менял их так часто, что Теодор не успевал запоминать имена. Описывая любовь в своих трудах, отец не верил в её существование в жизни.

      И, как бы не отрицалось, Теодор и отец были схожи. Всем: улыбкой, цветом зрачков, кудрявыми волосами и... Чувствами.

      Неизвестно, может поэтому парень не хотел чувствовать. Не хотел быть похожим. Воспоминания из детства, те, в которых присутствует его отец, были ужасно гадкими, что хотелось вычистить их из своей головы. Неважно как, неважно чем. Главное — забыть.       Он не помнит свою мать. Она умерла, когда ему было всего три.       Уверенность, что даже тогда отец любил её и был трезв и мягок, стремительно сокращалась.       Он не помнит, да если уж быть честным до конца-то и не знает, от чего она умерла. Отец не говорил и даже не упоминал об этом, а он не рисковал спрашивать.       Может быть её это и погубило, ведь Самюэль Нотт был крайне жесток не только в словах, но и в своих действиях. Женщины либо сами убегали от него, боясь новых побоев, либо он заставлял их бежать.       При этом, как ни странно, но все женщины до одной любили его, несмотря на то, как он обращался с ними.       Отец ненавидел их всех до одной, но ему хорошо удавалось создавать вид того, что это не так, и в нужные моменты просить прощения, что-то говоря о том, что это была случайность и этого больше не повторится. Но каждый раз он не сдерживал обещания, это повторялось снова и снова…       Он говорил в своих книгах о том, как прекрасно видеть этот мир трезвым, что алкоголь лишь портит всё, а сам в это время уходил в запой. От него несло перегаром за пару кварталов, а приходя домой, спотыкаясь о порог, отец утверждал, что ни одна хорошая книга не пишется на трезвую голову.       В такие дни он был непредсказуем, — за всю свою жизнь Теодор видел его разным. На лице могла быть и ярость, которую он никогда не мог сдержать, и нежность. Ребенку её жутко не хватало.       Он клал свою большую ладонь на макушку мальчика и слегка взлохмачивал волосы, заставляя вздрагивать мальчика, ожидавшего очередную оплеуху. Такие моменты были одними из самых тёплых воспоминаний о нём, но тогда, да и сейчас Теодор отнюдь не ощущал счастья.       Лишь страх. Что он сделает что-то не так и вызовет в отце злость, а затем ему снова не избежать ужасных наказаний.       Парень боялся лишний раз сказать слово, держал рот на замке, если только отец не задавал прямой вопрос, требующий ответ.       Мальчик помнит, как судорожно искал в голове, что сказать, а главное — не ошибиться. Его глаза постоянно смотрели на отцовскую щеку, ведь он боялся встретиться с ним взглядом. Теодора страшила сама мысль увидеть его глаза. Ему часто говорили, что они у них похожи – карие с едва заметным блеском, и брюнет боялся, что однажды станет его копией.       Как оказалось не напрасно. Он тоже был лишён чувства чего-то большего, нежели холода. Возможно, раньше, он был способен на это.

Раньше.

      Тогда, когда ещё не был окончательно сломлен. Было ощущение, что метафорическая лампочка у него внутри, отвечающая за тепло и свет перегорела, слегка потрескивая своим тонким стеклом.       Спроси у него, когда был этот момент, когда он понял, что внутри что-то невозвратно сломалось, он бы не смог ответить.       Механизм, налаженный годами, полетел к чертям и все шестерёнки, соединяющие его и заставляющие работать, рассыпались, не давая возможность снова начать жить.       Чувства утратили свой острый вкус, стали перенасыщенными, да и нежеланными. Но где-то глубоко, в самом уголке сознания всё же находилась затерянная мысль: «Я снова хочу это почувствовать».       Она тихо ждала своего часа, лишь изредка напоминая о себе, — в минуты воспоминаний о чём-то болезненном, но родном, о том, что он пытался забыть, вычеркнуть из своей жизни. Наверное, из-за этого он тайно боялся возвращаясь в Лондон.       Страх вспомнить, что у него было нечто такое, что могло заставить его жить, снова дышать полной грудью.       Его неохота и полнейшее отрицание того, что тут он когда-то был счастлив только подтверждали мысль о том, что он знал, встретив хоть кого-то из своего прошлого, внутри него закрадётся мысль, что есть шанс, что он сможет снова себя собрать, починить.       Сегодня его почему-то преследовали невероятные приступы одиночества. Может быть сказалось пребывание на родине, где воспоминания сменяли друг друга словно скоростные поезда.       Из открытого настежь окна на пол падали хлопья снега и тут же таяли, оставляя мокрые следы. Холодный воздух заполнял пространство и играл с прозрачным тюлем. На улице потемнело, время ещё не перевалило за шесть часов, но тьма всё же сгущалась. Изредка можно было увидеть фонари, освещающие заметенные дороги. Сидя за столом, он всё ещё не замечал жгучего холода и мурашек, покрывающих его тело. Мысли унесли его далеко от сюда. Он бы хотел по щелчку пальцев уметь отключать их…

***

7:20       Молодой человек быстро обходит прохожих, уворачиваясь каждый раз, когда, казалось, столкновение было неизбежно. Смотря на него, нельзя было сказать, какие эмоции выражало его лицо.       Может быть, то было спокойствие, а может, безразличие ко всему окружающему. С неба до сих пор падал снег, оседающий на его каштановых, кудрявых волосах. Головного убора не было, а оттого, смотря на него, хотелось плотнее закутаться в свою одежду. Он не носил его сколько себя помнил, это, возможно, и было причиной его частых болезней.       Будь у него мать или кто-то достаточно близкий, кого он бы подпустил к себе, то обязательно носил бы шапку.       Сейчас, в разгар зимы, когда морозы только набирали свою силу, но уже давали о себе знать, на нём было лишь чёрное пальто. При его широких, уверенных шагах, полы расстёгнутого пальто раздувал ветер, играя с уголками воротника. На острых, словно лезвиях, скулах расцвёл румянец, а бархатная, загорелая кожа, отливающая золотом безумно красиво смотрелась на контрастно-белом пейзаже.       Приподняв рукав пальто и взглянув на неброские, но на безусловно дорогие часы, он ускорил шаг. Как вдруг что-то тёплое и чёрное врезалось в него, чуть не сбив с ног.       Приятный и знакомый запах ударил в нос, он заставил себя задержать дыхание, иначе лёгкие определённо бы сгорели.       — Извините! — послышалось ему.       Парень что-то пробурчал и уже собирался продолжить свой путь, так и не взглянув на причину столкновения. Он знал кто это, — ему хватило только запаха вишни.       — Тео? — он ускорил шаг, плотно сжав челюсти и заставляя себя идти дальше.       — Тео?! — это имя он не слышал давно, кажется настолько, что забыл его.       Человек, что звал его, вызвал новый приступ боли и воспоминаний, которые парень давно похоронил и закрыл в самый плотный сейф.       — Тео! — она не собиралась сдаваться, а он останавливаться.       В ушах звенело.       Грохот, биение маленького, заточённого в грудную клетку, сердца, казалось можно было услышать на другом конце улицы. Ладошки вспотели, ещё немного, и он готов был закричать.       Шум толпы и снега, скрипящего под ботинками, заглушал неровное дыхание, выдаваемое облаками пара.       Он не заметил как остановился, как встал среди толпы, и как люди обходили его.       И в этот момент существует всего пять секунд и два исхода событий:

      Первая секунда пошла: их взгляды пересеклись.

      Всё те же чёрные, короткие волосы, обрамляющие худое лицо. Светлая кожа, так отличающаяся от его собственной. Пухлые красные губы, которые сейчас чуть подрагивали. Её зелёные глаза, словно хвойный лес, в котором он давно заблудился. Они тёмные и глубокие, у него складывается ощущение, что он тонет. Тонет в ней.

Вторая: зрачки немного увеличились в своём размере.

      Он чувствует как мёртвые бабочки внутри порхают. И ему это нравится. Чертовски нравится.

Третья: лёгкая ухмылка касается его лица.

      Он нервничает, его бьёт дрожь. Прошлое всё же догнало его.

Четвёртая: он нервно прикусывает губу.

      Пытается предугадать, что сейчас будет.       Может быть, она развернётся и уйдёт? Может быть, бросится на него с кулаками? Что ж, он не против, —заслужил.

Пятая: отводит взгляд.

      Смотрит на людей, на ровное, без единого облака небо — куда угодно, только не на неё. Часть его сознания сжирает вина и кричит: «Виноват, виноват, виноват!».       Другая утверждает, что он всё сделал правильно. А третья кричит всем своим существом, надрывая связки, что хочет домой.

К ней.

      Но второй исход таков: есть и шестая секунда, которая бывает крайне редко, когда отведённые глаза вновь встречаются. И вот отсчёт пошёл:

Один... Два...Три...

Четыре. Пять. Шесть.

      Ускорение счета идёт вместе с биением сердца. Последнее стучит слишком сильно, будто крича: «Послушай же меня! Подойди. Ты можешь чувствовать!»

Невидимые часы с треском разбиваются и заставляют прекратить отсчёт.

      Их взгляды вновь пересекаются, и адреналин в крови зашкаливает.       «Черт, она всё также красива...», — проносится в голове и сразу возникает вопрос: «Это вообще законно?»       Её взгляд прикован к его лицу.       Черты его изменились.       Он повзрослел, возмужал. Плечи стали шире, челюсть обрела более чёткую, грубую линию. Россыпь родинок всё ещё красовались на его лице, брови были напряжены, как и он сам. Каштановые кудри падали на лоб, закрывая карие глаза с проблесками золотой паутинки. Рука девушки будто готова была потянуться и убрать непослушные пряди подальше, но она плотнее сжала кулаки, отдергивая себя от этой глупой мысли.       Помимо внешности в нём что-то изменилось внутри.       Впрочем, она тоже изменилась, стала другой. Наверное, это время берет своё. Он хмурится. В голове проносится мысль: «Почему он так часто хмурится?»       — Не знала, что ты вернулся в Лондон, — это первое, что она произносит, после его имени. В груди отчаянно бьётся сердце, отбивая бешеный ритм. Ей безумно хочется услышать его голос. Какой он, изменился ли?       — Я здесь ненадолго, — ком в горле мешает говорить, но он звучит уверенно, непоколебимо, словно, эта встреча ничего для него не значит. Звук его голоса намного ниже, слышится хрип, но это скорее от сигарет. Он всё ещё говорит мягко, но почему-то заставляет девушку почувствовать мурашки. Она молчит какое-то время, давая возможность продолжить, но он не считает, что это нужно.       — Драко в курсе? Блейз? — ей интересно, почему её не предупредили, не сказали.

       Сколько он уже тут? Месяц?            

Два? Неделя? День?

      Теодор отрицательно качает головой.       — Я не планировал встречи со старыми знакомыми, — это больно бьёт по её самообладанию, гордости.       Она не готова осознавать, что друзья, самые близкие и родные, стали для него знакомыми. А кто же она?

      Кто же она для него?

      Кажется, он и сам замечает, как это отвратительно звучит и морщится, словно это совсем не то, что он хотел сказать.       — Слушай, Панс… — он не успевает закончить.       — Эш?! — сквозь толпу к нему протискивается девушка со светлыми волосами, уложенными и закрученными к концам.       — О мой Бог! — незнакомка почти визжит от счастья и кидается ему в объятия, словно, он её знает сто лет. В глазах Панси что-то угасает и парень это замечает, ему хочется объясниться, сказать, что понятия не имеет кто это.       Но потом он вспоминает, не должен, не обязан. — Ты говорил, что никогда не сунешься в Лондон! — она бьёт его кулачком в грудь, Тео остаётся стоять неподвижной статуей, не реагируя ни на объятия, ни на ''побои''.       Пэнс задаётся сразу несколькими вопросами...       Первый:       Почему Эш?       Второй:       Почему он говорил, что не вернётся в Лондон?       Третий:       Почему он вообще уехал от сюда?       И четвёртый:       Кто она?       — Я думаю вы его с кем-то спутали… — Паркинсон прерывают, не давая закончить предложение.       — О, бросьте! — она отмахивается от неё, словно та сморозила полную глупость. —Этого красавца я узнаю из тысячи! — девушка заливисто смеётся, но её смех вызывает лишь чувство раздражения.       Незнакомка поворачивается в сторону парня, вальяжно кладет свои наманикюренные пальчики на его пальто...       — Ты меня не помнишь?! — она возмущённо ахает. — Санто-Доминго, отель, алкоголь, жаркие поцелуи, ночь… Ну, вспоминаешь?       Он не помнил её имя, да, если честно, и не пытался запомнить.       Она, кажется, приехала на курорт с парнем, но ему пришлось вернуться в Британию из-за каких-то проблем с работой, а они оба хотели скрасить одиночество. Тео не знал, что двигало ей тогда, но она определённо была согласна — этого было достаточно. Он пытался забыть, стереть из памяти прошлую жизнь, а эта девушка подошла как нельзя лучше. Она была красива, правда, эта красота была какой-то слишком приторной.       Во всех её действиях было желание понравится. Тео уверен, что многим бы действительно понравилась её манера говорить: немного торопливо и на одном дыхании выдавать какие-то фразы, — одним словом, трещать без умолку. У неё стройные и длинные ноги, узкая талия и прямой нос с септумом. Глаза голубые, напоминали море, на котором он проводил время в Даминикане, но они не вызывали ничего.       Парень помнил, как отчаянно хотел попросить её прикоснуться к нему так, как будто ей не было всё равно. Поцеловать в синяк на бедре. Назвать её причиной, разбудившей цунами в душе. Попросить обнять его, пока холодные капли падают на их плечи, заставляя дрожать. Он хотел, чтобы она заставила его почувствовать себя важным… Даже зная, что это было бы ложью, он хотел этого.       Кажется, её звали Кэсси.       — Кэсси… — он поморщился от того, насколько это имя режет слух.       — Вообще-то Кейси, — она надула губки, как делают те девушки, которые выражают притворную обиду. — Но ладно. Я сейчас тороплюсь, — она порылась в своей сумочке, явно что-то ища. Затем достала листочек и быстро что-то написала. — Вот, держи. Позвони мне, может, встретимся.       Кейти, или как её там, подмигнула и походкой от бедра скрылась в толпе. Тео улыбнулся ей, а затем закатил глаза и подошёл к ближайшей урне: выбросить ненужный номер. Он не ложиться в постель с одним человеком больше одного раза. Такое правило, — это исключает возможность привязаться.       — Почему она назвала тебя Эшем? — наверное, это был единственный вопрос на который Паркинсон действительно имела право знать ответ.       Её не должно касаться с кем он спит — это его личное дело. Но она также не могла не признаться, что это больно её кольнуло. Отчасти, она надеялась, что он всё же вернётся к ней, не тешила себя надеждами, что за это время у него никого не было. Но и вычеркнуть свои чувства, которые за годы только выросли и окрепли, не могла.       — Она думает, что меня зовут Эш. По-моему это очевидно, — Теодор пожимает плечами, снова пытаясь избежать прямого взгляда.       Посмотри он в глаза — вряд ли бы смог бы сдержаться, смог бы отвести взгляд снова.       Знакомясь с кем-то даже на одну ночь, он никогда не называл своего настоящего имени. В этом было много плюсов.       Один из них — его никто не сможет найти, он будет затерян среди тысячи людей, и ни один из них не будет знать о нем ничего достаточно правдивого. Но как правило, он всегда представлялся Эшем.       Это имя настолько привязалось к нему, что порой, не задумываясь, он представлялся именно им. Даже свои книги он публиковал под этим именем. От части здесь дело и в том, что Тео просто не хотел иметь ничего общего с отцом. Он не хотел, чтобы его творчество сравнивали с Ноттом старшим; не хотел, чтобы его заслуги присваивали отцу. Он не играл в них никакой роли.       — Нез... — он отдергивает себя — не имеет право её так называть.       Не сейчас, не когда они друг для друга незнакомцы. Незнакомцы, знающие о друг друге практически всё, что возможно, отчасти поэтому это с ними и случилось. Но было не достаточно.       Говорят, время лечит. Увидев её, все эти убеждения разбились в дребезги. Время лечит! Это не правда, — оно лишь заштопывает раны, просто закрывает их сверху марлевой повязкой новых впечатлений, новых ощущений, жизненного опыта, и, иногда, зацепившись за что-то, эта повязка слетает, свежий воздух попадает на рану, даря ей новую боль… Паркинсон была этим «что-то».       Он уехал от сюда только из-за нескольких причин, она и тут попадала в них. Он не мог её видеть, она действовала как яд, выжигая всё внутри него.       Было больно её видеть, Пэнс была прошлым, а прошлое — это всегда мучительные пытки. Мало, что могло вызвать радостные воспоминания о детстве и отрочестве.       Но сейчас, что странно, эта боль напоминала о счастливом прошлом.       О тех моментах, когда Тео смотрел, как она улыбается, что-то шепчет себе под нос и смеётся…       О Боже, её смех — это нечто. Будь у него шанс, он записал бы его на диктофон и слушал, слушал, слушал… Возможно к ней стоило прикрепить инструкцию, в которой из побочных эффектов был бы пункт: «Осторожно! Вызывает привыкание!».       Он назвал бы её наркотиком, потому что он определённо был наркоманом и слезть с неё было адом. Но, как мы знаем, наркоманы всегда остаются зависимыми от чего-то. Он мог бросить, завязать, но всё это было на какой-то период, потому что вот она, и Тео не уверен, что сможет отказаться от неё снова.

Паркинсон была его зависимостью.

Он был ею отравлен и ею же продолжал жить.

      Она перебивает его, словно боясь, что он сейчас уйдёт. Хотя, должно быть, он так и собирался сделать.       — Приходи в наш бар. Мы собираемся там каждую пятницу.       — Я не думаю…       — В шесть. Драко и остальные тоже там будут. — она улыбается, пытаясь снова скрыть ту надежду, почти мольбу, чтобы он пришёл.       Она хотела его увидеть снова, почувствовать терпкий запах сигарет и его парфюма. Ей хотелось ещё раз взглянуть в его глаза и, может быть, последний раз увидеть его улыбку.       Если бы была возможность тайком, чтобы никто не заметил, она бы сфотографировала его. И это фото было бы самым большим сокровищем в её жизни, тем, что она бы хранила и никому не показывала.

***

      В его жизни происходит слишком много переездов, бесконечных, быстрых, таких, что для чувств просто не остаётся времени.       Жизнь, как поезд, — главное не пропустить остановку. Только вот у него этих остановок совсем нет.

Даже на минуточку. Даже на секундочку.

      А на время переездов, тогда, когда поезд останавливается на определённую станцию, где-то между городами, у него заготовлена ещё одна пачка сигарет. Самых обычных, без вкуса. У остановки нет вкуса. Они — промежутки, дыры времени.       Поэтому в его воспоминаниях быстро мелькают все путешествия. Тогда для него было главным запустить дым в лёгкие. Это было необходимостью, жаждой ощутить противные горькие отголоски в груди.       Он помнил, как когда-то не вышел из поезда. Он впервые не захотел этого. Он остался на плацкартной полке и, уткнувшись головой в руки, начал плакать.       Это было свежим глотком воздуха. Это были живительные слёзы. Это было понимание, что лёгкие не до конца засмолены, а сердце до сих пор стучит в груди.       В купе не было никого.       Всхлипы, которые тогда вырывались из него , были безжалостно поглощены тишиной помещения и стуком колес.       Его наверняка мог кто-то услышать, но в тот момент было совершенно наплевать.       Настоящая катастрофа наступает тогда, когда ломаются сильные люди.       Теодор был бы рад назвать себя сильным, но, кажется, прогадал. Он не считал, что сильные люди беспрестанно выкуривают сигареты, выжигая таким образом все свои лёгкие. Ему не кажется, что сильные люди бесконечно меняют города только, чтобы избежать воспоминаний, избежать себя.       В тот момент, когда из груди вырывались всхлипы, а по щекам текли слёзы, он вспомнил её.       Могла бы она полюбить его? Такого слабого, такого бесхребетного, безответственного, похожего на отца-тирана, человека.       Именно в тот момент хотелось перекрасить все свои волосы, надеть линзы и сжечь все фотографии, которые были связаны с Самюэлем.       «Только не быть похожим. Только не быть похожим», — набатом стучало в голове.       Эти слова превратились в своеобразную мантру, которую Теодор повторял изо дня в день.       Он, кажется, сделал всё. Всё, что мог, чтоб не сравнится с драгоценнейшим папашей. Однажды даже пришлось утихомирить порыв сменить фамилию.       В тот день, именно в ту секунду, он жутко захотел обнять мать.       Он её совсем не знал, но, тем не менее, она была единственным светлым образом в голове.       Теодор всегда представлял её мудрой, почти святой.

      Он ужасно хотел побыть с ней.

      В том поезде, тогда у него впервые получилось сказать это слово.

МАМА.

      Это слово стало таким чужим и непривычным, что на секунду истерика прекратилась. Это слово стало стоп-краном. Остановкой. Понятием, что всё, что он делал в этой жизни — неправильно.       Если бы рядом был человек, который заботился бы о нём, он бы немедленно бросил курить. Он бы бросил всё ради этого человека. Который бы любил его. По-настоящему. По-живому.       Кажется, этот момент он запомнит на долго.       Позже парень лишь смотрел в окно. Слёзы постепенно высыхали и превращались в неприятное чувство на лице.       Оставшийся день он думал о Пэнси.

      Помнила ли она его? Любила ли? Или ненавидела?       Как она там? Счастлива?

      И вот сейчас, прямо сейчас, она стоит перед ним. У них обоих на лицах нет даже проблеска улыбки. Она протягивает руку к нему, и всё же уголки ее губ поднимаются.       Ей наверняка хотелось запомнить его. Запомнить, если он не придёт. Если вновь уедет. Она грустно улыбается и очерчивает рукой его пальто.       Он уверен, что не забудет ее никогда. «Незабудка», — проносится в его голове. Он усмехается мыслям и понимает, что это прозвище подходит ей донельзя хорошо.       Они стоят так, смотря друг другу в глаза, наверное, минуты две.       Небо Лондона затянуто тучами, а рядом, на проезжей части, проносятся вереницы машин.       Час-пик в городе, а им совершенно всё равно.             Совершенно плевать.       Люди нелепо обходят эту парочку, бубня под нос что-то вроде: «Мерлин, что же такое? Расступитесь, народ же идёт.»       Девушка тянется к карману куртки и через пару секунд вытягивает оттуда карточку.       — На. Это адрес, если вдруг забудешь название бара, но захочешь прийти. Повторюсь — в шесть. Мне кажется, Блейз и Драко будут рады видеть тебя, — наверное, в её голове пронеслось «И я...», потому что в тот момент девушка стыдливо прикусила губу и замолчала.       — Я подумаю, — фраза сама произносится, и Теодор на секунду замирает, понимая, насколько холодно звучит его голос.       — Незабудка... — кажется, он хотел произнести: «Не забуду», но мысли сыграли с ним злую шутку.       Парень немедленно видит абсурдность происходящего и его слова, сказанные напоследок, лишь усиливает эффект.       Он протягивает руки к одеянию. На коже уже давно появились холодные мурашки, и он старается согреться обычной одеждой. Но, кажется, одежда тут уже не поможет. Нужно почувствовать тепло, а не создать видимость, что чувствуешь. Но, кажется, эта самая «видимость» вошла в привычку.       Он уходит и даже не прощается. В кармане пальто парень подушечками пальцев нащупывает визитку бара.       Мнется, а позже захватывает в кулак.

В голове витает тысяча мыслей...