Руины

      Когда он зашёл в поместье, там было удивительно тихо. Настолько, что тишина давила и заставляла съёжиться. Тео не помнит, когда последний раз тут было настолько тихо. Обычно крики отца разносились по всему поместью, заставляя содрогаться не только дорогой фарфор, но и Теодора со слугами. При отце здесь никогда не было тишины, а если и была, то звенящая и предвещающая бурю, погром, синяки на теле. Если не крики и телесные увечья, то музыка и шум толпы.       Самюэль Нотт любил вечеринки. Ему нравилось смотреть на женщин, которые соблазнительно двигали своими тоненькими телами.       Ему было по душе видеть, как они пытались заигрывать с ним. Нравилось слушать бас музыки и видеть, что от него содрогается алкоголь в стакане.       Но не нравилось, чертовски не нравилось, видеть своего сына, спустившегося со второго этаже в одной пижаме и жалующегося на то, что не может уснуть.       Его раздражало, как те женщины начинали сюсюкаться с его сыном. Его бесило лицо заспанного и трусливого, как подзаборной крысы, Теодора Нотта. Его нервировал сам сын.       Хэлен же сделала это место гробницей. Тишина стояла мертвецкая. Такая, что у нормального человека вызывала бы желание сбежать, но не у кудрявого парня.       Единственным нарушением этого спокойствия были старые напольные часы. Грохот которых, кажется, был слышен даже в южном крыле.       Дворецкий Ральф — пожилой старик с усами и бакенбардами, — как обычно встретил его лёгким прищуром глаз и кивком головы.       Ральф вообще не очень разговорчивый человек, но выслушать может всегда. Он работал у отца до его смерти столько, сколько Тео себя помнил. Тихий, кроткий и добрый старикан даже как-то приносил ему сладкую выпечку тайком от отца. Звук стука каблуков о лакированную лестницу выдернул его из дальнейших размышлений.       — Тео, рада, что ты смог вырваться, — голос женщины был мягок, но властен, с потрохами выдавая в ней принадлежность к Ноттам. Должно быть, Тео пошёл в мать своим не-состоянием звучать также уверенно.       Когда-то эта женщина была для него целым миром.       Миром, который у него отняли и разрушили на глазах, не давая возможности собрать его, починить.       Хэлен была одной из тех людей, которых он подпустил к себе слишком близко. Теодор привязался и это стало ошибкой номер один, которую он допустил в возрасте семи лет. Она до сих пор мельтешит перед его глазами и горит красным, словно неоновая вывеска очередного ночного клуба, притягивающего к себе взгляд прохожих на улице. Так и Тео бросались в глаза его ошибки, будь они даже ничтожно крохотны.       Хэлен — сестра отца. Она приезжала к ним чаще всего на Рождество, но в тот год что-то пошло не так. Она осталась надолго.       Эта женщина была мягче настолько, насколько это позволял его отец. Она отличалась от других женщин Самюэля, даже от тех, кто относился к нему…нормально? Да, наверное.       Тогда Хэлен была хрупкой, почти миниатюрной, с кротким характером. Должно быть, она была единственной женщиной, которая не боялась и всё же перечила Самюэлю. К ней, как ни странно, иногда прислушивался отец.       Тео помнит те вечера, когда в преддверье Рождества поместье снова наполнялось гостями и шумом.       Как в доме пахло выпечкой.       Они вместе с тётей готовили праздничные блюда, и она не злилась, как это делал отец, на тот беспорядок, который он устраивал.       Она по-доброму улыбалась, подшучивала и говорила, что с него вышел бы просто прекрасный повар. Это была лесть, но даже тогда, зная это, Теодору было приятно. Лестно, что кому-то настолько же весело, почти как ему самому.       Теодор был рад просто тому, что он имел право так вести себя, что ему не прилетит за это. В тот год они даже собственноручно нарядили ёлку без помощи слуг.       Он отлично помнит, как красива была Хэлен в тот день. Её красное платье с открытыми плечами, великолепно сидящее на её фигуре.       Небольшое колье на тонкой шее, — всё это так прочно отпечаталось в его памяти, что он смог бы воссоздать этот образ и сейчас.       Но отцу не понравилось.       — Слишком развратно! — проблеял он, отняв свой взгляд от стакана с алкоголем.       Женщина поджала губы и последовала грубому приказу: «Не стыди меня и переоденься».       Она спустилась к ним в светло-голубом платье, с заметно потускневшей улыбкой, но даже тогда Хэлен была для него самой красивой в этот чёртов вечер. Её тонкие запястья украшали отлитые из серебра браслеты. А в ушах красовались серёжки-гвоздики. Отец согласно кивнул, словно отдав разрешение заявится в таком наряде. Хотя, так оно и было.       Когда все приглашённые гости сели за стол, началось то, что почти всё испортило. Тот вечер одновременно был и самым лучшим, и самым худшим в жизни Теодора.       — Боже, это лучшая курочка, которую я только ела! — кажется, это была жена друга отца — Талия Гринграсс. — Хэлен, ты просто обязана дать мне рецепт!       — Не такая уж она и восхитительная. Мясо сухое, а кожица подгорела.       Это было лишь одно из тысячи замечаний, которое высказал Самюэль Нотт в тот день. Талия лишь сочувственно посмотрела на тётю, которая в тот же момент натянула улыбку.       Кто бы мог подумать, что тот вечер обернётся настоящим кошмаром?       Ему не понравился её подарок, поэтому он позволил себе выпить. Впрочем, отец никогда не пил только один раз. Первый стакан вел ко второму, второй — к третьему, а третий — к целой бутылке, которая пробуждала всех его демонов.       Когда те выходили наружу — пути назад уже не было.       Даже несмотря на то, что Хэлен была красавицей. Даже несмотря на то, что Хэлен была очень добра. Даже несмотря на то, что она каждый день старалась быть лучше ради него. Но Тео думал, что она и так идеальна.       Последние два дня рождения она наблюдала, как он задувает свечи. Она была тем человеком, который пёк торт. Была тем человеком, который вручил подарок прямо в руки Теодору и сказал самые лучшие на свете поздравления. Она проводила целый день с мальчиком даже, если это значило, что отец будет сердиться.       Хэлен была его лучшим другом и доказательством того, что добро существует.       Но это не могло продолжаться долго, ведь Самюэль опять пропустил пару стаканов. Или десять.       — Ты дрянь! — он закричал на неё и швырнул стаканом с виски в стену.       Он был не просто чудовищем, он был тьмой: худшим человеком, который когда-либо существовал. Отец даже не понимал, что вывело его из себя, но он вымещал это на Хэлен. Наверное, из-за того, что в тот момент она была рядом.       — Пожалуйста, — прошептала она, сидя на диване и дрожа всем телом. — Просто отдохни, Само. Тебе нужно сделать перерыв. Ты слишком устал.       — Не указывай мне, что делать. Ты испортила Рождество, — пробормотал он, неровным шагом приближаясь. — Ты всё испоганила! Ну ты и дрянь, Хэлен. Ну и сука… — нараспев пьяным голосом громко запричитал Самюэль.       Это было очередной ложью. Единственным, кто всегда все портит был он сам.       Тогда отец поднял руку, чтобы выместить на тёте свой гнев, но, прежде чем он успел нанести удар, та врезалась в лоб Тео.       — Пошёл вон! — озверев, прокричал старший Нотт и отшвырнул сына в другой угол комнаты.       Тео помнит, как его глаза наполнились слезами, когда он увидел, что отец ударил её. Тогда в голове билась мысль: «Как он мог ударить такого хорошего человека?».       Сейчас Тео понимает, что отцу было совершенно плевать, но ведь детский мозг устроен чуточку по другому. У всего должна быть причина, но со временем, с взрослением мы понимаем, что некоторые люди такие, какие они есть, и у этого не обязательно должна быть причина.       — Прекрати! — Тео снова поднялся и попытался ударить отца в ответ. Самюэль оттолкнул его, но Тео не останавливался. Он раз за разом подымался на ноги не боясь, что отец ударит и причинит боль. Он отчётливо осознавал только одно: нужно защитить Хэлен. И не важно, как он должен это сделать. Пацан семи лет, не достигший и меньшей половины роста отца. Тощий, как спичка, и худой настолько, что, казалось, от одного удара в нём переломаются все кости.       То, что длилось несколько минут, казалось часами. Для Тео это была самая настоящая пытка, которая прекратилась только после того, как и он, и Хэлен просто замерли, лёжа на полу. Они больше не пытались сопротивляться. Терпели удары и пинки, пока отцу не надоело.       Он побрёл обратно в свой офис, хлопнул дверью и, скорее всего, нашёл ещё немного виски. В ту же секунду, как Самюэль ушел, Хэлен крепко обняла Теодора.       — Всё в порядке, — сказала она.       Тео знал, что это неправда. Это была первая ложь, которую сказала Хэлен.       Поздно вечером она заглянула к нему в комнату. Он всё ещё не спал, сидя в темноте и глядя в потолок. После того, что случилось, спать не хотелось. Тело ныло, а фиолетовые гематомы уже стали проявляться на теле. Боль была и раньше, но отчего-то сегодняшние избиения были больнее. Наверное, боль была моральной.       Повернувшись, он увидел её в зимнем пальто и сапогах. У ног стоял чемодан.       — Нет, — сказал он, качая головой. — Нет.       Слезы катились по её щекам, на которых темнели опухшие синяки. — Мне очень жаль, Тео.       — Пожалуйста, — воскликнул он, подбегая к ней и обнимая за талию. — Пожалуйста, не уходи.       — Я не могу здесь оставаться, — голос дрожал от слёз. — Моя подруга ждёт снаружи, я просто хотела сказать тебе лично.       — Возьми меня с собой! — взмолился он. Слезы стекали всё быстрее и быстрее, а от одной мысли, что она оставит его здесь, в груди зарождалась паника. — Клянусь, я буду вести себя хорошо. Я сделаю всё, что ты попросишь. Только забери меня!       — Тео, — она сделала глубокий вдох. — Я не могу тебя забрать… ты не мой.       Эти слова.       Всего пара коротких слов, но они разбили ему сердце. Даже сейчас, вспоминая их, он невольно вздрагивал и всё ещё ощущал эту фантомную боль.       — Пожалуйста, Хэлен, пожалуйста, — рыдал, уткнувшись в её рубашку. Он вцепился в ткань мёртвой хваткой, словно боялся, если отпустит, то она исчезнет, как призрак. Как несбывшаяся мечта. Она отстранила его на несколько дюймов и наклонилась так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Её ярко-карие, не такие как у отца. Они успокаивали, напоминали кофе и уют, а отцовские — холодные и колючие даже в детстве.       — Само сказал, что, если я заберу тебя, он пришлёт своих адвокатов. Он сказал, что будет бороться. У меня ничего нет, Тео. Он заставил меня бросить работу много лет назад. У меня ничего нет, а он заберёт последнее, если до этого дойдёт дело. — У тебя есть я, — сказал Тео. Наивно, по-детски.       То, как она моргнула, подсказало ему, что этого недостаточно. В этот момент сердце маленького мальчика начало покрываться коркой льда.       В тот вечер она ушла. В тот вечер Тео сидел у окна, глядя на то место, где ещё недавно стояла машина, на которой уехала Хэлен.       От долгих размышлений его начало подташнивать. Он просто не понимал, как кто-то может быть рядом с тобой настолько долго, а потом просто уйти? Он смотрел на дорогу, покрытую снегом. На дороге виднелись следы шин, и Тео не мог оторвать от них глаз.       Снова и снова в его голове звучали всего три слова. «Пожалуйста, не уходи»       Эти слова стали тем, что с прошествием множества лет он так и не научился говорить.       Сейчас перед ним стоит всё та же женщина, немного постаревшая, с проблесками седины в каштановых волосах, но уже давно оставленная в прошлом. Она перестала быть тем чудом, теперь Хэлен ещё один человек, которого он попытался забыть. Или попытался.       — Признаюсь честно я не думала, что ты приедешь, — её взгляд до сих пор наполнен теплом. Но на него это не действует. По крайней мере внешне Тео остаётся спокойным.       — Я тоже, — и это всё, что он говорит. Она поджимает сухие губы. Кажется, перед глазами все ещё стоит маленький мальчик, умоляющий её остаться. Они не виделись с того последнего Рождества ни разу.       Хэлен, как и другие, писала письма, он, как и все остальные, их игнорировал, некоторые просто сжигал. Тео больше не тот маленький мальчик с большими надеждами, он больше не верит.       — Похороны начнутся через несколько часов, — она нервничает и чуть хмурится.— Твоя речь готова?       Он кивает, прекрасно зная, что врёт. Теодор, так и не смог написать что-то достойное, оставив на потом.       — Мне жаль, — говорит Хэлен, и он отрывает взгляд от картины, висевшей рядом с лестницей. Тео смотрит на неё, пытаясь понять врёт ли она, кажется, тётя говорит искренне. Это не может не раздражать его.       — Мы оба знаем, что отец был ужасным человеком.       Хэлен ничего не говорит, но Тео видит, как она хотела что-то сказать, но заставила себя перевести тему.       — Сегодня там будет очень много народа. Его читатели, коллеги.       Сотни людей соберутся в одном месте, чтобы отпраздновать жизнь Самюэля Нотта.       — Это будет настоящий цирк, — простонал Тео. — Они будут оплакивать его, пребывая в абсолютной печали и трагично закатывая глаза в неверии. Начнут рассказывать свои истории, делиться болью: «Только не Само, не может быть. Благодаря этому великому человеку, я занялся писательством. Только из-за него я уже пять лет не притрагивался к спиртному. Не могу поверить, что он ушел. Самюэль Нотт — мужчина, отец, герой. Нобелевский лауреат. Мертвец». Мир будет скорбеть, — пожав плечами ответил Тео.       — А ты? — спросила Хэлен. — Что ты будешь делать?       — Я? — он посмотрел на неё, замечая морщины на лице, и скрестил руки. — Я закончу свою новую книгу.       — Тебе грустно, что он ушёл? — спросила Хэлен, с какой-то печалью в голосе. Её вопрос на мгновение задержался в голове, прежде чем Тео ответил:       — Нет.              Это было честно. Он не сожалел, что такой человек, как его отец, покинул этот мир. Если быть совсем откровенным Теодор был уверен, что многим мир без него станет только лучше.       — Ты ответил слишком быстро, — сказала она.       — Самый быстрый ответ всегда самый честный.       — Я скучаю по нему, — низким голосом сказала Хэлен, пытаясь выразить свою боль по поводу потери брата.       Можно сказать, что Самюэль Нотт стал лучшим другом миллионов благодаря своим книгам, вдохновляющим речам, искусно сконструированной личности и бренду, которые он продавал миру.       Тео бы тоже скучал по нему, если бы не знал, кем он был на самом деле.       Он не мог понять почему по отцу скорбела Хэлен, но не осуждал её. Должно быть, то, что они были близкими родственниками сыграло свою роль, каким бы отвратительным человеком он не был. А ещё тот факт, что с ним в одном доме она пробыла гораздо меньше, чем Теодор.       Она вытерла проступившие слезы и сделала более глубокий вдох.       — Ты можешь сделать мне сегодня хотя бы одно одолжение?       — Какое?       — Можешь притвориться, что тебе грустно? Если люди увидят, что ты улыбаешься на похоронах — пойдут ненужные разговоры. Тео одарил её преувеличенно хмурым взглядом.       Женщина закатила глаза. — Хорошо, а теперь повторяй за мной: мой отец был по-настоящему любим, и нам будет его очень не хватать.       — Мой отец был настоящим ублюдком, и никто не будет по нему скучать.       Она похлопала его по груди.       — У тебя почти получилось.       Он в этом сомневался.

***

      Спустившись в зал, он глубоко выдохнул увидев толпы людей роившихся, как пчелы. Люди, люди, люди, слишком много людей. Он был разочарован: Тео чертовски не хотел видеть толпы фанатов, оплакивающих его отца. Не хотел смотреть, как они скорбят о потери очередного монстра, который скрывался за маской лжи и лицемерия.       Среди народа трудно было разглядеть мулата, спрятавшегося в толпе. Рядом с ним была женщина, скорее даже девушка. Длинные волны светлых волос спускались почти до лопаток, а лёгкое чёрное платье с рукавами-фонариками и яркими серьгами-вишенками делали её образ немного странным. Она улыбалась и что-то щебетала тому с мечтательным видом.        Но Тео не заметил ни одного из своих давних знакомых. Его мысли блуждали, а взгляд был пустой.       Народ продолжал говорить почти всё мероприятие, но остановился в тот момент, когда Теодор вышел на сцену, чтобы произнести прощальную речь.       Прежде чем открыть рот, он снял пиджак, расстегнул манжеты рубашки и мужественным движением закатал рукава до локтя. Люди, он мог поклясться, пялились на него так, будто, только что он проделывал это в замедленной съемке. Затем потёр губы и тихо выдохнул.       — Вау, — послышалось где-то в зале.       Он был так небрежно привлекателен, что у многих перехватывало дыхание. Его внешность была привлекательной, даже очаровательной, но в тоже время тёмной и неприветливой.       Его медная кожа была безупречна, на ней не было ни единого изъяна за исключением небольшого шрама пересекающего его шею, но он совсем его не портил.       Тео ни разу не улыбнулся, но это не было удивительно: в конце концов, они были на похоронах его отца. Но когда он заговорил, его голос звучал плавно и немного холодно, словно виски со льдом. Все не могли оторвать от него глаз.       — Мой отец, Самюэль Нотт, спас мне жизнь. Каждый день он вдохновлял меня быть не только лучшим рассказчиком, но и лучшим человеком.       Следующие пять минут его речи привели к тому, что сотни людей заплакали, затаили дыхание и начали жалеть, что они сами не являются родственниками Само. Он закончил, поднял глаза и натянуто улыбнулся. Эта улыбка была максимумом, на который он был способен.       — Я хочу закончить эту речь словами моего отца. Стремитесь к вдохновению. Стремитесь к правде. Стремитесь к приключениям. У нас есть только одна жизнь, и, чтобы почтить его память, я собираюсь проживать каждый день так, как будто это моя последняя глава, — от своих собственных слов его тошнило. Ложь. Всё было пропитано ложью от начала и до конца. Ему отчаянно хотелось помыть рот с мылом или хотя бы залить в глотку алкоголь.       Похороны были настолько пышными, что походили на цирковое представление.       Ему нужно было выкурить сигарету или две…       Должно быть то, как быстро он ушёл со сцены, а затем и вовсе с зала напоминало побег. Хотя, возможно, это он и был.       На улице всё ещё холодно. Небо не изменяет себе и остаётся таким же пасмурным. Кажется, вот-вот пойдёт снег и опять заметёт дороги.       Он мёрзнет, не снаружи, а внутри. Что-то противное и горькое ощущается на языке и это не привкус никотина. Табачный дым вместе с дышками поднимается вверх и растворяется в воздухе.       Тео не заметил, как далеко ушёл от поместья. Сейчас его окружают здания, они высокие и возвышаются над ним, словно пытаются раздавить. Кругом всё кажется серым и мрачным, даже люди.       Слышатся гудки автомобилей и звук шин, скользящих по дороге. Люди оживленно о чём-то переговариваются, стоит гул. В голове пусто.       Пройдёт час или два, когда его телефон зазвонит. «Хэлен» — высветится на экране, он понятия не имеет откуда у неё номер его телефона. Тео меняет его достаточно часто, чтобы никто его не запомнил. Трубку он не берет, отклоняет звонок.       На погребение отца Тео не приходит, лишь выкуривает ещё одну сигарету…

***

      Пятница наступает слишком быстро. Настолько, что он не успевает решить хочет ли быть на этой встрече. Внутри всё спорит и делится на стороны.       Одна говорит, что не стоит с ними встречаться, что он всё равно уедет, и это ничего не поменяет. Утверждает, что все они будут смотреть на него, как на предателя. Впрочем, заслуженно.       Он бросил их, не сказал куда уехал, не отвечал на письма, сообщения, звонки. Тео оставил их в прошлом, погреб заживо в воспоминаниях.       Другая говорит, что можно попробовать, посмотреть, как они изменились и снова увидеть её. Она [сторона] размышляет, о том, что те простят, поймут. Возможно, поддержат.       Карточка, которую дала ему Панси, как никогда тянет карман. Желание снова увидеть её глаза безжалостно зудит и всё же побеждает.       Теодор смотрит на невероятно красивое небо, от которого так и веет магией. Как же четко порой природа описывает его состояние.       Его взгляд напоминает мольбу, и он просит, чтобы вечер прошел более, чем сносно.       Руки чуть покалывает от ткани пальто, которое парень трогал. Он подбирается к горлу и материей прикрывает рот, видно, шепча что-то слишком личное.       Как по-детски, да?       Это явно стало привычкой с самого-самого детства. Теодор инстинктивно прикрывал свое лицо, когда прятал свои слезы от отца. Точно также поднимал футболку, когда на кухне что-то горело, когда, заигравшись с племянником, Хэлен забывала что-то выключить.       Он принял решение. Сколько ещё он будет бояться себя?       Кажется, где-то говорилось, что лучший способ побороть страх — пойти ему навстречу.       Он сделает это. Но совсем не ручается, во что это ему обойдется. Плевать он хотел. Хоть на вечер отвлечется от мысленных терзаний и пары-тройки сигарет.       Это же полезнее, да? Наверное...

***

      Теодор провел весь вечер в ванной. Он всячески прихорашивался. Как бы ему не было неприятно видеть свое истощенное, выжатое жизнью, лицо в зеркале, он всё же должен быть опрятным. Элитный бар как-никак. Собственно, в другие заведения друзья и не ходили. То ли гордость не позволяла, то ли что-то ещё.       В те дни, когда парню было ужасно... ужасно херово, он не разбирал бары, заведения. Чёрт с этим! Он вообще не разбирал, куда идёт.       В голову закрадывались воспоминания. Воспоминания из места временной подработки. Каким бы материальное состояние писателя, да даже сына писателя, не было, Теодор всё равно отправлялся искать работу во всех городах. Естественно, в тех, в которых оставался больше недели.       В тот день к нему присоединилась девушка. Она была до жути похожа на Пэнси. Напоминала всем, что было у последней.       То ли Теодор был пьяным в хлам, то ли даже смеялась она точно также.       Встретившись с объектом счастливых воспоминаний днём ранее, Теодор всю ночь провалялся на кровати, сопоставляя.       Нет, точно не она. Теодор даже и не представлял, что они настолько непохожи. То ли Пэнси изменилась, то ли парень искал ее во всех.       Он помнил, как она заливисто смеялась, падая летом в поле цветов. Он помнил, как они вместе катались на карусели. Он помнил, как она нарочно пыталась вымазать его лицо в мороженом, купленном во время их свидания.       Он помнит абсолютно всё. И как раз это мешает взглянуть ей в глаза, мешает признаться, что до сих пор до чёртиков любит ее. Боится признаться, что помнит все её предпочтения и каждый раз чуть ли не рвётт волосы, когда замечает в себе её привычки. Что каждый раз на глазах выступает непозволительная влага, а сердце щемит из-за чувства, что она уже счастлива, а он так просто её отпустил. Так просто, так быстро.       Только вчера он понял, что ничерта она не счастлива. Что чувствует себя также, как и он. Наверное.       Или он сходит с ума? Он сумасшедший?       Двое придурков, — пожалуй, это их пожизненный диагноз. Только никто не учитывал того факта, что после таких отношений сложно начинать новые. Даже с б... Бывшими. Когда все оболочки псевдо-счастливых людей лопаются, и они предстают перед друг другом поистине искренними.       И, кажется, сложно принять этого человека снова.       Как цикл.       Как круг. Ведь ты уже знаешь, что будет в конце... Каков чёртов исход может получиться, если дать этот именитый «второй шанс»...