Сцены из супружеской жизни одной вампирской семьи

Алина чувствует вкус крови. Он резкий и сильный, сбивает с ног, дурманит и кружит голову, а на языке остается сладостный привкус металла. Алина пьет чужую кровь жадно, будто не ела и не пила буквально всю свою жизнь и прямо сейчас и здесь умрет от жажды, если не выпьет все, до последней капли. Алина, в принципе, понимает, что убивать людей плохо. Очень плохо. Но если люди — те еще монстры и психи, то… можно? Тем более, пить горячую кровь из только что прокушенной кожи — несравнимо приятнее, чем из бокала. Это второй раз, когда Алина пьет кровь. Первый раз был, когда она чуть не сгорела заживо — и тогда она пила, даже не чувствуя вкуса и не думая ни о чем на свете. Тогда она пила, превозмогая себя, чтобы выжить. А сейчас по ее подбородку, по рукам и платью текут реки крови — пей, не хочу. Это так прекрасно! Это будоражит, как не будоражило ни вино, ни водка во времена, когда она еще была человеком. Для Алины сейчас не существует ничего вокруг. А потом дверь с тихим скрипом открывается, и в комнату входит Руневский. Оглядывает скучающим взглядом тела юного маньяка и его родителей, окровавленную и поддавшуюся вампирской жажде Алину, и спокойно зовет ее по имени: — Алина Сергеевна. И она приходит в себя, поднимает на него глаза, из которых постепенно пропадает безумие, и тихим, срывающимся голосом спрашивает: — Я — монстр?.. Говорят, что собак, узнавших вкус человеческой крови, стоит стрелять, не раздумывая. Говорят, что такие собаки потом обязательно снова нападут на человека. Но Алина не собака, она — вампир, и… Сама она искренне считает, что ее стоило бы застрелить, как тех самых собак, но… Она так и не решается сделать последний выстрел — и видит облегчение в глазах Руневского. И понимает, что ее жизнь хоть кому-то еще в этом мире важна, пусть и другому вампиру и такому же монстру, как и она сама.